Впрочем, особо он, похоже, не торопился и не выказывал намерения немедленно исполнять сказанное, и с подсвечником Саймон возился так, словно собирался добиться некоего совершенства в том, как его поставить. Перрину показалось, что тот чем-то встревожен.
«Что ж, и я был бы более чем встревожен, веди себя белоплащники подобным образом в Эмондовом Лугу».
– Саймон, а вчера или позавчера не проезжал тут еще один чужестранец? Высокий юноша с серыми глазами и рыжеватыми волосами? Возможно, за еду или ночлег он расплачивался игрой на флейте.
– Помню его, добрый господин, – сказал Саймон, по-прежнему туда-сюда двигая подсвечник. – Вчера утром пришел, совсем рано. Выглядел голодным, так оно и оказалось. На всех вчерашних свадьбах на флейте играл. Красивый парень. Кое-кто из женщин поначалу посматривал на него, но… – Саймон помолчал, искоса глядя на Перрина. – Он друг вам, добрый господин?
– Знакомый, – сказал Перрин. – А что?
Саймон колебался.
– Да ничего такого, добрый господин. Странный он парень, вот и все. Сам с собою разговаривал порой, а иногда смеяться начинал, когда никто ничего даже не говорил. В этой самой комнате спал в прошлую ночь, вернее сказать, не всю ночь, а часть ее. Нас всех своим криком посреди ночи перебудил. Говорил, просто кошмар приснился, но дольше оставаться он не пожелал. Да не слишком-то мастер Харод и уговаривал его остаться после всего того шума. – Саймон опять умолк. – Когда уходил, он кое-что странное сказал.
– Что же? – с настойчивостью спросил Перрин.
– Сказал, его кое-кто преследует. Сказал… – Человек со скошенным подбородком сглотнул и заговорил медленнее. – Сказал, что его убьют, если он не уйдет. «Один из нас должен умереть, и я постараюсь, чтобы это был он». Его собственные слова.
– Он не нас имел в виду, – пророкотал Лойал. – Мы – его друзья.
– Да-да, конечно, добрый… гм… добрый огир. Разумеется, парень имел в виду не вас. Я… хм… Не хочу ничего такого сказать о вашем друге, но я… гм… Мне показалось, он болен. На голову, понимаете ли.
– Мы о нем и позаботимся, – сказал Перрин. – Потому-то мы за ним и следуем. В какую сторону он направился?
– Так я и знал! – воскликнул Саймон, возбужденно покачиваясь на носках. – Как только вас увидел, я понял, что она сумеет помочь. В какую сторону? На восток, добрый господин. На восток, точно сам Темный гнался за ним по пятам. Как вы думаете, она поможет мне? Поможет моему брату, так ведь? Ноам тяжело болен, а матушка Рун говорит, что ничего не может поделать.
Перрин сохранил невозмутимое выражение лица и, чтобы выиграть немного времени на раздумья, поставил в угол свой лук и положил на одну из кроватей свернутое одеяло и переметные сумы. Беда была в том, что размышления не слишком-то помогли. Перрин оглянулся на Лойала, но и там поддержки не нашел: от испуга уши у огира пригнулись, а длинные брови свесились до самых щек.
– А с чего ты взял, что она может помочь твоему брату? – спросил Перрин. «Дурацкий вопрос! Правильный вопрос – как он намерен в этой ситуации поступить?»
– Ну, было дело, я как-то раз ездил в Джеханнах, добрый господин, и видел там двух… двух женщин, похожих на нее. Так что в ней я ошибиться не мог. – Он понизил голос до шепота. – Говорят, они могут подымать мертвых, добрый господин.
– Кто еще знает об этом? – резко спросил Перрин, а Лойал промолвил одновременно с ним:
– Если твой брат мертв, тогда никто ничего не в силах сделать.
Мужчина с лицом, наводящим на мысли о лягушке, тревожно забегал взглядом от одного собеседника к другому, а речь его превратилась в лепет.
– Кроме меня, добрый господин, никто не знает. Ноам не мертв, добрый огир, лишь болен. Клянусь, больше никто ее не опознал. Даже мастер Харод в жизни никогда не бывал дальше двадцати миль отсюда. Ноам тяжело болен. Я бы сам ее попросил, да только у меня коленки затрясутся так сильно, что меня она и не расслышит. А что, если она сочтет мою просьбу за оскорбление и призовет на меня молнию? А если я ошибся? Еще облыжно обвинишь женщину невесть в ч… То есть… ох!.. – Он вскинул руки, не то в мольбе, не то от чего-то защищаясь.
– Не буду ничего обещать, – сказал Перрин, – но я поговорю с ней. Лойал, почему бы тебе не составить компанию Саймону, пока я переговорю с Морейн?
– Разумеется, – пророкотал огир. Саймон вздрогнул, когда ладонь Лойала накрыла его плечо. – Саймон покажет мне комнату, и мы поговорим. Скажи-ка, Саймон, что ты знаешь о деревьях?
– Де-де-деревьях, д-добрый огир?
Медлить Перрин не стал. Он поспешно прошел обратно по темному коридору, постучал в дверь комнаты Морейн и отворил, едва дождавшись ее повелительного «Войдите!».
С полдюжины свечей позволяли судить, что лучшая комната «Прыжка» была не так уж и хороша, хотя балдахин над единственной кроватью поддерживали четыре высоких столбика и матрас с виду не казался столь комковатым, как у Перрина. На полу лежал обрезок ковра, а вместо табуретов имелись два стула с мягкой обивкой. Не считая этого, других отличий от его комнаты на первый взгляд не было. Морейн с Ланом стояли перед неразожженным камином, и вид у них был такой, словно они что-то обсуждали, и, похоже, Айз Седай не понравилось, что их прервали. Лицо Стража хранило невозмутимость статуи.
– Ранд здесь был, сомнений нет, – начал Перрин. – Этот малый, Саймон, его запомнил.
Морейн прошипела что-то сквозь зубы.
– Тебе сказано было держать рот на замке, – прорычал Лан.
Перрин повернулся на каблуках лицом к Стражу. Это было легче, нежели выстоять под взглядом Морейн.
– А скажи, как нам узнать, был ли он здесь, если не задавать вопросов? Если интересно, так он ушел вчера ночью, отправился на восток. И он тревожился из-за кого-то, кто преследует его и пытается убить.
– Восток. – Морейн кивнула. Полнейшее спокойствие, звучавшее в ее голосе, нисколько не вязалось с неодобрением во взгляде. – Хорошо знать это, хотя так и должно быть, если он направляется в Тир. Но в том, что он побывал здесь, я была убеждена еще до того, как услышала о белоплащниках, а уж после рассказа о них совершенно в этом уверена. Перрин, в одном Ранд почти наверняка прав. Я не допускаю мысли, что мы единственные, кто стремится его отыскать. И если те, другие, узнают о нас, то они вполне могут попытаться нас остановить. А нам и без того хватает играть в догонялки с Рандом. Ты должен научиться держать язык на привязи и помалкивать, пока я не разрешу тебе говорить.
– Белоплащники? – недоверчиво переспросил Перрин. «Держать язык на привязи? Чтоб мне сгореть, если стану так делать!» – Но как они могли подсказать вам?.. Безумие Ранда. Оно что, заразно?
– Не в его безумии дело, – сказала Морейн, – даже если допустить, что он уже настолько повредился умом, чтобы зваться безумцем. Перрин, он намного более сильный та’верен, чем кто-либо со времен Эпохи легенд. Вчера в этой деревне Узор… сдвинулся, сам обернулся вокруг него, как глина облегает форму. Свадьбы, белоплащники – этого было достаточно, чтобы любой умеющий слушать понял, что Ранд был здесь.
Перрин глубоко вздохнул:
– И что, вот такое мы будем обнаруживать везде, где он побывал? Свет, если за ним гонятся отродья Тени, они с той же легкостью сумеют выследить его, что и мы.
– Возможно, – сказала Морейн. – А может быть, и нет. Никто ничего не знает о таких сильных та’верен, как Ранд. – На миг в ее голосе послышалась досада на собственное неведение. – Артур Ястребиное Крыло был наиболее сильным та’верен, о котором остались хоть какие-то записи. А ведь Ястребиное Крыло был далеко не так силен, как Ранд.
– Говорят, – вмешался в разговор Лан, – бывали случаи, когда люди, находившиеся с Ястребиным Крылом в одной комнате, вдруг начинали говорить правду, когда намеревались лгать, или принимали решения, о которых ничуть и не помышляли. Иногда каждый бросок игральных костей, каждый ход в карточной игре оказывался ему на руку. Но лишь иногда.
– Иначе говоря, вы не знаете, – сказал Перрин. – Глядишь, он на всем пути до Тира будет оставлять след из свадеб и спятивших белоплащников.
– Иначе говоря, я знаю столько, сколько нужно знать! – резко сказала Морейн. Взгляд ее темных глаз хлестнул Перрина, точно кнут. – Узор сплетается вокруг та’верен затейливо и густо, и другие способны отследить рисунок этих нитей, если знают, на что смотреть. Будь осторожен, дабы язык твой не раскрыл больше, чем ты можешь представить.
Помимо воли Перрин опустил плечи, ссутулился, словно она наносила настоящие удары.
– Что ж, вам лучше порадоваться, что на этот раз я не держал язык за зубами. Саймону известно, что вы Айз Седай. Он хочет, чтобы вы Исцелили его брата Ноама от какой-то хвори. Если бы я не поговорил с ним, он никогда не набрался бы духу, чтобы попросить об этом, зато, возможно, принялся бы чесать языком с приятелями.
Лан поймал взгляд Морейн, и какое-то время они пристально смотрели друг на друга. От Стража явственно исходила угроза – как от готового к прыжку волка. Наконец Морейн покачала головой.
– Нет, – промолвила она.
– Как пожелаешь. Решаешь здесь ты. – Лан говорил таким тоном, будто полагал, что Морейн приняла неверное решение, однако напряжение покинуло его.
Перрин уставился на них:
– Вы думали о… Что Саймон никому не расскажет, если будет мертв? Так, да?
– Он умрет не из-за моих поступков, – сказала Морейн. – Но я не могу и не стану ручаться, что так будет всегда. Нам надо найти Ранда, и я не потерплю неудачи. Я выразилась вполне ясно для тебя? – Пойманный взглядом Айз Седай, Перрин не сумел ответить. Она кивнула, будто его молчание послужило достаточной заменой ответу. – А теперь отведи меня к Саймону.
Дверь в комнату Лойала была открыта, свет от горевших там свечей лужицей проливался в коридор. Две кровати внутри были сдвинуты, и Лойал сидел на краю одной из них рядом с мужчиной с сильно скошенным подбородком. Саймон, разинув рот, с зачарованным видом взирал на Лойала.
– О да, стеддинги просто чудесны, – говорил Лойал. – Такой покой под сенью Великих Древ. Вы, люди, затеваете раздоры и войны, но стеддинги не беспокоит ничто. Живя в согласии, мы выращиваем деревья… – Он умолк, увидев Морейн с Ланом и Перрина позади них.
Саймон вскочил на ноги и принялся кланяться и пятиться, пока не уперся спиной в дальнюю от дверей стену.
– Гм… добрая госпожа… Гм… гм… – И даже тогда он продолжал подскакивать и подергиваться, словно игрушка на веревочке.
– Покажи мне своего брата, – велела Морейн, – и я сделаю, что смогу. Перрин, ты пойдешь с нами, раз уж этот добрый человек обратился к тебе первому. – Лан приподнял бровь, и она покачала головой. – Пойдем все сразу – наверняка привлечем внимание. Если понадобится, Перрин сумеет меня защитить.
Лан с неохотой кивнул, соглашаясь с Морейн, а потом окинул Перрина суровым взором:
– Смотри, кузнец. Если с ней что случится… – Взгляд холодных голубых глаз был красноречивее слов.
Саймон подхватил одну из свечей и торопливо засеменил по коридору, по-прежнему продолжая кланяться, отчего тени людей, отбрасываемые язычком пламени, принялись танцевать по стенам.
– Сюда… гм… добрая госпожа. Вот сюда.
Дверь в конце коридора открывалась на наружную лестницу, которая привела в тесный проход между зданием гостиницы и конюшней. Ночь сжала мерцающий свет свечи до размеров булавочной головки. В усыпанном звездами небе висел полумесяц, его сияния вполне хватало для глаз Перрина. Юноша гадал, когда же Морейн скажет Саймону прекратить кланяться, но она этого так и не сделала. Приподняв подол юбок, чтобы не испачкать их грязью, Айз Седай грациозно скользила вперед так, словно темный проход был дворцовым залом, а она – королевой. Воздух уже почти утратил дневное тепло; ночи по-прежнему несли отголоски зимы.
– Сюда. – Саймон провел Морейн и Перрина к небольшому сарайчику позади конюшни и, поспешно отодвинув щеколду, открыл дверь. – Сюда, – указал он. – Вот здесь, добрая госпожа. Тут. Мой брат. Ноам.
Дальний конец сарайчика был отгорожен деревянными перекладинами; судя по корявому виду, изгородь сколотили наспех. Толстый засов с навешенным на него крепким железным замком удерживал закрытой дверь из горбылей. За дощатой загородкой, на постланной на пол соломе лежал, распластавшись на животе, человек. Он был бос, рубашка и штаны разорваны, словно он хотел их снять, но не знал как и потому только порвал ткань. В нос Перрину шибануло запахом немытого тела, и он подумал, что его наверняка должны почувствовать даже Саймон и Морейн.
Ноам поднял голову и уставился на вошедших молча и безучастно. Ничто в нем не наводило на мысль, что он приходится Саймону братом, – прежде всего, у него имелся подбородок, а еще он был крупным и широкоплечим, – но не это ошеломило Перрина. Ноам глядел на них блистающими золотом глазами.
– Почти что год он вел бредовые речи, добрая госпожа, утверждал, будто способен… способен разговаривать с волками. И его глаза… – Саймон бросил быстрый взгляд на Перрина. – Ну, бывало, выпьет лишку, так и заводит об этом речь. Все над ним смеялись. А потом, где-то с месяц тому назад, он исчез из деревни. Отправился я выяснять, что стряслось, и нашел его – вот таким.
С опаской, без всякого желания Перрин осторожно потянулся мыслью к Ноаму, как потянулся бы к волку. Бежать через лес, носом чуя холодный ветер. Рвануться из укрытия, зубами подрезая жилы. Вкус крови, остро-пряный на языке. Убить. Перрин отдернулся, как от огня, отгородился мысленным щитом. Сказать по правде, это были вовсе не мысли, а лишь хаотичное нагромождение желаний и образов, отчасти – из воспоминаний, отчасти – из мечтаний. Но волчьего там было гораздо больше, нежели чего-то прочего. Ноги сделались ватными, и, чтобы устоять, Перрин оперся рукой о стену. «Да поможет мне Свет!»
Морейн положила ладонь на замок.
– У мастера Харода есть ключи, добрая госпожа. Только вот не знаю, позволит ли он…
Айз Седай с силой дернула замок на себя, и тот с щелчком открылся. Саймон, с отвисшей челюстью, уставился на нее. Морейн вытащила дужку замка из проушины засова, и мужчина со скошенным подбородком повернулся к Перрину:
– А не опасно ли так, добрый господин? Он – мой брат, но, когда матушка Рун пыталась ему помочь, он ее укусил… И еще он… он убил корову. Собственными зубами, – чуть слышно закончил Саймон.
– Морейн, – произнес Перрин, – этот человек опасен.
– Все люди опасны, – холодным тоном ответила она. – А теперь тихо.
Она открыла дверцу и вошла в загородку. Перрин затаил дыхание.
Не успела Морейн сделать первый шаг, как Ноам оскалил зубы и зарычал. Рычание понемногу усиливалось, стало утробным, и наконец дрожь охватила все его тело. Морейн не обращала внимания на звуки, которые он издавал. Она приближалась к Ноаму, а тот, не переставая рычать, отползал от нее по соломе, пока не забился в самый угол. Или же это она загнала его в угол?
Неторопливо и бестрепетно Айз Седай опустилась рядом с Ноамом на колени и обхватила его голову ладонями. Утробное рычание Ноама усилилось до настоящего рыка, затем утихло, превратившись в хныканье, прежде чем Перрин успел даже пошевелиться. Время тянулось, Морейн держала голову Ноама, а затем столь же спокойно отпустила ее и встала. Горло у Перрина сжалось, когда она повернулась к Ноаму спиной и вышла из клетки, но тот лишь проводил женщину взглядом. Морейн толкнула дощатую дверь, закрывая ее, потом вставила дужку замка обратно в засов, не побеспокоившись защелкнуть его, – и Ноам с рыком кинулся на деревянную решетку. Он грыз перекладины, бился о доски плечами, старался просунуть меж ними свою голову, при этом продолжая рычать и щелкать зубами.
Морейн отряхнула с платья солому, лицо ее было безмятежно, и руки ничуть не дрожали.
– Вы так рисковали, – выдохнул Перрин.
Она посмотрела на него – уверенным, всезнающим взглядом, – и он опустил глаза. Свои желтые глаза.
Саймон все смотрел на брата.
– Сможете помочь ему, добрая госпожа? – хрипло спросил он.
– Мне жаль, Саймон, – сказала Морейн.
– И ничего нельзя поделать, добрая госпожа? Может, хоть что-то? Одну из тех… – он понизил голос до шепота, – штучек Айз Седай?
– Исцеление – дело непростое, Саймон, оно в той же мере исходит от больного, сколь и от того, кто Исцеляет. Тут не осталось ничего, что помнило бы, как было Ноамом, ничего, что помнило бы, как было человеком. Не осталось карт, способных показать ему обратный путь, и не осталось ничего, что могло бы пройти по этому пути. Ноама больше нет, Саймон.
– Он… он ведь так любил веселые разговоры, добрая госпожа, любил пошутить, когда выпьет слишком много. Он ведь только… – Саймон потер ладонью глаза и заморгал. – Спасибо, добрая госпожа. Я знаю, вы бы сделали что-нибудь, если бы могли.
Морейн положила руку ему на плечо, тихонько сказала какие-то слова в утешение и потом вышла из сарайчика.
Перрин понимал, что нужно пойти за ней, но его будто бы не пускал тот человек – то, что некогда было человеком, – который грыз деревянные перекладины. Перрин сделал быстрый шаг и неожиданно для себя вынул свисающий замок из засова. Замок был хорош – работа знающего свое дело кузнеца, настоящего мастера.
– Добрый господин?
Перрин уставился на замок в руке, перевел взгляд на человека в клетке. Ноам прекратил грызть доски; тяжело дыша, он опасливо глядел на Перрина. Несколько зубов были криво обломаны.
– Можешь держать его здесь всю жизнь, – сказал Перрин, – но… но не думаю, что ему когда-нибудь станет лучше.
– Если он сбежит отсюда, добрый господин, то умрет!
– Здесь, в клетке, или где-то на свободе – он все равно погибнет, Саймон. На воле он по крайней мере будет свободен и счастлив, насколько это возможно. Он больше не твой брат, но решать должен именно ты. Можешь оставить его здесь, чтобы на него глазели люди, оставить его смотреть на решетку, пока он не зачахнет с тоски. Саймон, если посадить волка в клетку, вряд ли стоит ожидать, что он будет счастлив. Или что он проживет долго.
– Да, – медленно промолвил Саймон. – Да, понимаю.
Поколебавшись, он все же кивнул, а потом мотнул головой, указывая на дверь загородки.
Все это подразумевало тот ответ, которого ждал Перрин. Юноша распахнул дощатую дверь и отошел в сторону.
Ноам недолго смотрел на открывшийся проход, затем резко устремился вон из клетки, передвигаясь на четвереньках, но с удивительным проворством. Прочь из клетки, прочь из сарая – и в ночь.
«Да поможет Свет нам обоим», – подумал Перрин.
– Наверное, ему лучше быть на свободе. – Саймон встряхнулся. – Но не знаю, что скажет мастер Харод, когда обнаружит, что дверь открыта, а Ноам пропал.
Перрин закрыл дверь клетки; огромный замок звонко клацнул, когда он вернул его на место.
– Пусть поломает голову.
Саймон закатился лающим смехом, но тут же умолк.
– Уж он-то понавыдумывает. Да и все они. Когда Ноам покусал матушку Рун, кое-кто стал твердить, будто Ноам превратился в волка – с мехом и все такое! Враки ведь, но так они говорят.
Дрожа, Перрин прислонил голову к дверце клетки. «Может, меха у него и нет, но он – волк. Волк, а не человек. Да поможет мне Свет».
– Его не всегда здесь держали, – вдруг заговорил Саймон. – Он был в доме матушки Рун, но, когда пришли белоплащники, мы с ней убедили мастера Харода поместить его сюда. У белоплащников всегда имеется список, куда они вносят имена приспешников Темного, которых они разыскивают. Понимаете, дело в цвете глаз Ноама. В том списке белоплащников было одно имя. Некий кузнец, прозываемый Перрин Айбара. Они говорили, что у него желтые глаза и что он бегает с волками. Легко догадаться, почему я не захотел, чтобы они прознали о Ноаме.
Перрин повернул голову и бросил из-за плеча взгляд на Саймона:
