– Знавала я когда-то одну старуху из Иллиана, – медленно промолвила Мин. – В пору ее юности мать устроила для нее замужество с человеком, которого та прежде никогда не видела. Бывает, там, в Иллиане, так поступают. Старушка рассказывала, что первые пять лет она злилась на мужа, все бранила, а потом еще пять лет всячески отравляла ему жизнь – исподтишка, так чтобы он не знал, кого винить. И, как она говорила, лишь годы спустя, когда он умер, поняла, что на самом деле любила его без памяти.
– Не пойму, как одно с другим связано.
Во взгляде Мин читалась уверенность в том, что он этого и не пытался понять, а в голосе ее слышалось беспредельное терпение:
– Путь, навязанный тебе судьбой, не обязательно плох лишь потому, что не ты его выбрал. Пускай даже сам ты такой участи и вовек бы не пожелал. «Лучше десять дней любви, чем годы сожалений». – Она будто бы процитировала чьи-то слова.
– Теперь я понимаю и того меньше, – сказал ей Перрин. – Тебе вовсе незачем тут оставаться, если это против твоего желания.
Мин повесила ложку на высокую деревянную рогатку, воткнутую в землю, затем, к его удивлению, поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку.
– Ты очень мил, Перрин Айбара. Даже когда совершенно ничего не понимаешь.
Он растерянно моргал, глядя на нее. Уж лучше бы здесь был Ранд, в здравом уме, или хотя бы Мэт. Перрин никогда не умел вести себя с девушками, а Ранду, похоже, было известно, как с ними ладить. Да и Мэту тоже; пусть дома, в Эмондовом Лугу, большинство девиц лишь фыркали, утверждая, что он никогда не повзрослеет, но, кажется, у него всегда находился к ним подход.
– А как ты сам, Перрин? Разве тебе не хочется податься в родные места?
– Все время! – с горячностью ответил он. – Но я… я не уверен, что могу. Пока нет. – Перрин взглянул в ту сторону низины, где был проход в долинку Ранда. «Видно, мы с тобой накрепко связаны, верно, Ранд?» – А может, и вообще никогда.
Юноша подумал, что произнес это слишком тихо и она не услышала, но Мин ответила ему взглядом, полным сочувствия. Сочувствия и согласия с ним.
Слух его уловил позади тихие шаги, и Перрин обернулся к хижине Морейн. В сгущающихся сумерках двигались два силуэта, один был женским – стройная фигурка изящно и ловко спускалась, несмотря на изрытый неровный склон. Мужчина же, чья голова и широкие плечи возвышались над спутницей, вскоре повернул туда, где трудились шайнарцы. Даже для взора Перрина его фигура была плохо различима и расплывалась, то будто исчезая целиком и появляясь вновь, то под порывами ветра пропадая частями и потом обратно возникая из ночи. Такое мог сделать только меняющий цвета плащ Стража, что выдавало в большей фигуре Лана, тогда как меньшей была, разумеется, Морейн.
Далеко позади них, меж деревьев, проскользнула еще одна тень, почти совсем незаметная.
«Это Ранд, – подумал Перрин, – возвращается в свою хижину. Он и этим вечером решил обойтись без ужина, потому что не в силах вынести те взгляды, какими все вокруг на него смотрят».
– Похоже, у тебя глаза и на затылке, – сказала Мин. Нахмурившись, она всматривалась в фигуру приближающейся женщины. – Или же самые чуткие на свете уши, какие я знаю. Это Морейн?
«Я неосторожен». Перрин успел привыкнуть к тому, что шайнарцам хорошо известно, какое у него острое зрение – по крайней мере, днем; но похоже, они стали догадываться, что и ночью он видит не хуже. «И неосторожность вполне может погубить меня».
– С женщиной из Туата’ан все в порядке? – спросила Мин, когда Морейн подошла к костру.
– Она отдыхает. – Негромкий голос Айз Седай был, по обыкновению, музыкален, словно речь ее была наполовину песней, а наряд и прическа вновь пребывали в совершенном порядке. Она принялась растирать ладони над огнем. На ее левой руке блеснуло золотое кольцо: змей, кусающий собственный хвост. Великий Змей, еще более древний символ вечности, чем Колесо Времени. Каждая женщина, прошедшая обучение в Тар Валоне, носила такое кольцо.
На мгновение испытующий взор Морейн задержался на Перрине и, как ему почудилось, увидел больше, чем нужно.
– Она упала и разбила голову, когда Ранд… – Морейн поджала губы, но уже через миг лицо ее снова выражало безмятежное спокойствие. – Я Исцелила ее, и сейчас женщина спит. Кровь всегда хлещет рекой даже при небольших ранениях головы, но это был пустяк. Мин, ты видела что-то о ней?
Мин смутилась:
– Я видела… По-моему, я видела ее смерть. Ее лицо, все в крови. Я думала, что распознала значение этого, но раз уж она поранила голову… Вы уверены, что с ней все в порядке?
Вопрос Мин выдавал, насколько она взволнована. Айз Седай, Исцеляя, не оставляют незалеченных ран, если те поддаются Исцелению. А таланты Морейн в этой области отличались особой силой.
Голос Мин прозвучал настолько встревоженно, что на секунду Перрин изумился. Затем мысленно кивнул сам себе. Мин совсем не по нраву то, что она делает, но это стало частью ее натуры; Мин считала, что понимает, как работает ее дар, хотя бы отчасти. Ошибиться для нее – все равно что обнаружить, что она не знает, как поступить ей с собственными руками.
Морейн ненадолго задумалась над словами девушки, по-прежнему хладнокровная и безмятежная.
– Ты еще ни разу не ошиблась в истолковании знаков, как в отношении меня, так и касательно других, о ком я когда-либо слышала. Возможно, это случилось впервые.
– Уж если я знаю, то знаю, – упрямо прошептала Мин. – Это точно, да поможет мне Свет.
– Или, возможно, это еще не свершилось. Ей еще предстоит долгий путь, обратно к родным фургонам, а пробираться придется через неспокойные места.
Голос Айз Седай прозвучал холодной песней, далекой и равнодушной. Перрин невольно издал горлом какой-то возмущенный звук.
«Свет, я что, тоже говорил таким тоном? Не позволю себе относиться к смерти как к чему-то столь для меня маловажному».
Морейн посмотрела на него, словно он произнес это вслух:
– Перрин, Колесо плетет так, как желает Колесо. Когда-то я говорила вам, что мы все – на войне. Мы не сложим оружия только потому, что кто-то из нас может погибнуть. Любой из нас может погибнуть, прежде чем все будет кончено. Пусть избранное Леей оружие и отличается от твоего, но она все понимала, когда решила встать на этот путь.
Перрин опустил взгляд.
«Возможно, так оно и есть, Айз Седай, но я никогда не стану относиться к этому так, как ты».
К костру с другой стороны подошел Лан, вместе с ним – Уно и Лойал. Языки пламени отбрасывали на лицо Стража дрожащие тени, отчего оно больше обычного казалось высеченным из камня и как будто все состояло из одних твердых граней и углов. Смотреть на его плащ в свете костра не стало легче. Подчас он виделся обычным, темно-серым или черным, но стоило приглядеться попристальней, как начинало казаться, что серый и черный цвета ползут и меняются местами, а тени и полутени скользят по плащу или даже впитываются в него. Иногда же чудилось, будто Лан как-то проделал дыру в ночи и натянул тьму себе на плечи. Отнюдь не самое умиротворяющее зрелище, и оно не становилось приятней при взгляде на того, кто носил этот плащ.
Рослый и крепко сложенный, широкоплечий, с глазами голубыми, как замерзшие горные озера, Лан двигался с такой смертоносной грацией, что меч на бедре казался его неотъемлемой частью. Он выглядел не просто способным нести насилие и смерть; этот человек приручил насилие и смерть и держал у себя в кармане, готовый высвободить их за один удар сердца или принять на себя, стоит только Морейн отдать приказ. Рядом с Ланом даже бывалый вояка Уно представлялся менее опасным. Седина коснулась длинных волос Стража, перехваченных пересекавшим лоб плетеным кожаным шнурком, однако бойцы и помоложе не решались вставать на пути Лана – если у них хватало ума.
– Госпожа Лея доставила нам с равнины Алмот обычные новости, – объявила Морейн. – Все сражаются со всеми. Горят деревни. Народ разбегается кто куда. И на равнине появились охотники, разыскивающие Рог Валир.
Перрин переступил с ноги на ногу; Рог находился там, где его не найдет ни один охотник с равнины Алмот; во всяком случае, он надеялся, что никакой охотник Рог не отыщет, – и Морейн, перед тем как продолжить, смерила юношу ледяным взором. Ей не нравилось, когда кто-то из них заговаривал о Роге. Не считая, разумеется, тех случаев, когда она сама заводила о нем речь.
– Также она принесла и другие известия. Белоплащников на равнине Алмот набирается тысяч пять, по-видимому.
– Эти растрекля… – заворчал Уно. – Ой, прошу прощения, Айз Седай. Это, должно быть, половина их наличных сил. Прежде они никогда не собирали так много воинов в одно место.
– Тогда, полагаю, все сторонники Ранда на равнине перебиты или рассеяны, – пробормотал Перрин. – Или скоро будут. Морейн, вы были правы.
Не нравилось Перрину размышлять о белоплащниках. Он вообще не любил Детей Света.
– В этом-то и странность, – сказала Морейн. – Или, точнее, одна ее часть. Дети Света заявляют, что их цель – установить мир, в этом ничего необычного для них нет. Необычно вот что: стараясь вытеснить тарабонцев и доманийцев обратно в границы их собственных земель, они еще ни разу не двинули войска против тех, кто выступает в поддержку Дракона.
Мин удивленно воскликнула:
– Точно? Она уверена в этом? Не похоже на тех белоплащников, о которых мне доводилось слышать.
– Вряд ли на равнине осталось много прок… э-э… много Лудильщиков, – заметил Уно. Голос его чуть ли не скрипел от напряжения – ему немалых усилий стоило следить за своим языком в присутствии Айз Седай. А живой его глаз сердито щурился, став таким же недобрым, как и нарисованное око. – Им не по нраву оставаться там, где пахнет бедой, особенно там, где идут сражения. И вряд ли их там достаточно, чтобы все увидеть.
– Для моих целей – достаточно, – твердо заявила Морейн. – Большинство Лудильщиков ушло, но кое-кто остался, раз я попросила. И Лея совершенно уверена в том, что мне рассказала. Да, Чада захватили кое-кого из преданных Дракону – там, где тех было совсем мало. Но хоть белоплащники и заявляют во всеуслышание, что низвергнут этого Лжедракона, хоть и отрядили тысячу воинов, якобы исключительно ради того, чтобы выследить его, – они избегают каких бы то ни было столкновений с любым отрядом преданных Дракону людей, если их более полусотни. Не явным образом, понятно, но всегда случается какая-то заминка или что-то другое, и преследуемым удается ускользнуть.
– Тогда Ранд может отправиться к ним, раз ему так этого хочется. – Лойал неуверенно заморгал, глядя на Айз Седай. Всем в лагере было известно о ее спорах с Рандом. – Колесо сплетает путь для него.
Уно и Лан одновременно раскрыли рот, намереваясь что-то сказать, но шайнарец уступил, отвесив легкий поклон.
– Больше похоже, – заметил Страж, – на какую-то хитрую затею белоплащников, хотя испепели меня Свет, если я понимаю, в чем она состоит. Однако, если белоплащники преподнесут мне подарок, я стану искать запрятанную в нем отравленную иглу.
Уно угрюмо кивнул.
– Кроме того, – добавил Лан, – доманийцы и тарабонцы продолжают истреблять преданных Дракону столь же безжалостно, как убивают друг друга.
– Есть еще одно обстоятельство, – сказала Морейн. – В деревнях, мимо которых проезжали фургоны госпожи Леи, погибло трое молодых людей.
Перрин приметил, как у Лана дрогнуло веко; для Стража это был столь же яркий знак удивления, как для другого – вскрик. Лан явно не ожидал, что Морейн станет об этом рассказывать. Но она продолжила свою речь:
– Один был отравлен, двое пали от ножа. Причем ни в первом случае, ни в двух других никто не смог бы подобраться к ним, оставшись незамеченным. – Айз Седай глядела на пляску пламени. – Все трое погибших рост имели выше среднего, а глаза у них были светлые. Светлые глаза – редкость на равнине Алмот, так что, думаю, крайне некстати сейчас появляться там высокому юноше со светлыми глазами.
– Как? – спросил Перрин. – Как их убили, если никто не мог подобраться к ним?
– У Темного есть убийцы, которых ты не заметишь, пока не станет слишком поздно, – тихо пояснил Лан.
– Бездушные, – содрогнулся Уно. – Никогда прежде не слышал ни об одном из таких к югу от Пограничных земель.
– Хватит болтать об этом, – твердо сказала Морейн.
На языке у Перрина вертелись вопросы: «Во имя Света, что такое эти Бездушные? Они на троллоков похожи или на Исчезающих? Или на что?» – но он оставил их невысказанными. Раз уж Морейн решила, что о чем-либо сказано было достаточно, она больше не станет об этом говорить. А когда помалкивает она, рот Лана хоть железным ломом раздвигай, толку не будет. Шайнарцы тоже поступали согласно ее воле. Никому не хочется сердить Айз Седай.
– О Свет! – пробормотала Мин, с опаской вглядываясь в сгущающуюся вокруг темень. – Так их и не заметишь? О Свет!
– Значит, ничего не изменилось на самом деле, – угрюмо сказал Перрин. – Спускаться на равнину нам нельзя, и Темный желает нам смерти.
– Все меняется, – спокойно сказала Морейн, – и Узор все вбирает в себя. Мы должны следовать Узору, а не веяниям момента. – И, оглядев всех по очереди, Морейн спросила: – Уно, ты уверен, что твои разведчики не упустили ничего подозрительного? Даже самой малости?
– Перерождение лорда Дракона ослабило скрепы определенности, Морейн Седай, да и в схватке с мурддраалом никогда не бывает уверенности в исходе, но я готов жизнь свою поставить на то, что разведчики справляются ничуть не хуже любого Стража.
Это была едва ли не самая длинная речь без единого проклятия или ругательства, какую Перрину когда-либо приходилось слышать от Уно. У того аж пот на лбу проступил от напряжения.
– Как и все мы, – заметила Морейн. – То, что сделал Ранд, для любого мурддраала на десять миль окрест было бы сигнальным костром на вершине горы.
– Может… – неуверенно начала Мин. – Может, вам лучше выставить малых стражей, которые не подпустят их?
Лан обратил на нее суровый взгляд. Страж иногда и сам подвергал сомнению решения Морейн, хотя редко поступал так на людях, но он нисколько не одобрял подобного со стороны других. Мин не преминула ответить ему хмурым взором.
– Ну, мурддраалы и троллоки – немалое зло, но их я все же могу увидеть, – сказала девушка. – Мне не нравится мысль, что один из этих… этих Бездушных может прокрасться сюда и перерезать мне горло, а я его даже не замечу.
– Малые стражи, что я сплела, укроют нас от Бездушных, как и от прочих отродий Тени, – промолвила Морейн. – Если силы твои невелики, вот как у нас, зачастую самое лучшее решение – спрятаться. Если здесь поблизости есть Получеловек, так близко, чтобы… Что ж, выставить стражей, способных убить Полулюдей, которые попытаются проникнуть в лагерь, – это выше моих способностей, а если бы и было по силам, такое охранение просто заперло бы нас тут. И поскольку невозможно одновременно выставить сразу два вида малых стражей, то защищать нас я предоставлю разведчикам, дозорным и Лану – и сплету одно охранение, такое, от которого будет какой-то толк.
– Я могу сделать обход вокруг лагеря, – сказал Лан. – Если разведчики что-то упустили, я обнаружу.
Это было не хвастовством, а просто изложением факта. Даже Уно кивнул согласно.
Морейн покачала головой:
– Если, мой Гайдин, ты понадобишься сегодня вечером, это будет здесь. – Она подняла взор на окружающие низину темные горы. – Такое чувство, будто что-то нависло.
– Ожидание. – Слово сорвалось у Перрина с языка раньше, чем он успел его прикусить. Когда Морейн посмотрела на него – прямо в душу, – он пожелал вернуть сказанное обратно.
– Да, – сказала она. – Ожидание. Уно, позаботься о том, чтобы твои часовые ночью были особо настороже.
Напоминать воинам держать оружие всегда под рукой нужды не было: шайнарцы так и делали.
– Спокойной ночи, – добавила Морейн, обращаясь ко всем, как будто такое было теперь возможно, а потом направилась к своему жилищу.
Лан оставался возле костра ровно столько, сколько потребовалось на то, чтобы вычерпать ложкой три миски рагу, после чего он поспешил вслед за Айз Седай, и его фигуру очень скоро поглотил ночной мрак.
Когда остававшиеся возле костра наконец отправились в темноту следом за Стражем, глаза Перрина отливали золотом.
– Спокойной ночи, – пробормотал он. Запах тушеного мяса внезапно вызвал у него тошноту. – Уно, у меня третья стража? – (Шайнарец кивнул.) – Ну, тогда попробую последовать ее совету.
К кострам подходили другие обитатели лагеря, и, поднимаясь по склону, Перрин слышал долетавшие до него приглушенные обрывки их разговоров.
У него была своя хижина – сложенное из бревен небольшое жилище, высота которого едва позволяла юноше распрямиться во весь рост, а щели между бревнами были промазаны давно высохшей глиной. Почти половину хижины занимала грубо сколоченная кровать, матрасом служил сосновый лапник, накрытый одеялом. Расседлавший коня Перрина шайдарец также принес и поставил за дверь его лук. Повесив пояс с топором и колчаном на торчавший из стены колышек, Перрин разделся и поежился, отгоняя дрожь. Ночи в предгорьях оставались по-прежнему холодными, но холод не давал ему крепко спать. Глубокий сон приносил видения, отмахнуться от которых не получалось.
Забравшись под единственное одеяло, Перрин какое-то время лежал, разглядывая бревенчатый потолок и вздрагивая от холода. Потом уснул, и вместе с ночным забытьем пришли сны.
Глава 4. Тени и сны
Холод наполнял общую залу гостиницы, несмотря на огонь, пылавший в большом каменном очаге. Сколько Перрин ни тер руки, протянув их поближе к пламени, ему никак не удавалось согреть их. И все же холод нес какое-то странное успокоение, словно он служил неким щитом. Но от чего ограждал этот щит – Перрин понять не мог. Какое-то бормотание раздавалось в глубине его сознания – и этот шепоток, неясный, едва различимый, на грани слышимости, старался прокрасться к нему.
– Итак, стало быть, ты от него откажешься. Для тебя так будет лучше всего. Подойди. Садись, побеседуем.
Перрин обернулся и посмотрел на говорившего. Круглые столики, беспорядочно расставленные по помещению, пустовали, за исключением одного в темном углу, за ним одиноко сидел мужчина. Вся прочая часть общей залы казалась какой-то нечеткой, скорее видением, чем явью, особенно то, что ускользало от прямого взора Перрина. Юноша оглянулся на пламя; теперь оно пылало в очаге, сложенном из кирпича. Почему-то ничто из того, что его окружало, Перрина не тревожило. «А ведь должно было». Хотя почему – он сказать не смог бы.
Человек сделал знак рукой, подзывая юношу к себе, и тот приблизился к столу незнакомца. Квадратному. Столы были квадратными. Хмурясь, юноша протянул руку, чтобы потрогать столешницу, но тут же отдернул. В этом углу общей залы ламп не было, и, хотя в остальной части помещения было светло, мужчина и стол, за которым он сидел, почти скрывались в тени, едва не сливаясь с полумраком.
У Перрина возникло ощущение, что он знал этого человека, но оно было таким же смутным, как то, что юноша видел краешком глаза. Незнакомец был средних лет, привлекателен внешне и одет слишком хорошо для деревенской гостиницы: в темный, почти черный бархат с белыми кружевами, ниспадающими с воротника и манжет. Он сидел прямо, словно одеревенелый, иногда прижимая ладонь к груди, словно любое движение причиняло ему боль. Собеседник не отрывал взгляда от лица Перрина; его темные глаза казались в тени сверкающими точками.
– Откажусь от чего? – спросил Перрин.
– От него, разумеется. – Мужчина кивком указал на топор, висевший у Перрина на поясе. В его голосе слышалось удивление, словно они уже вели разговор на эту тему, а сейчас снова продолжили старый спор.
Перрин не осознавал, что топор при нем, не чувствовал его веса, оттягивающего пояс. Он провел рукой по лезвию в форме полумесяца, по уравновешивающему его с другой стороны толстому шипу. И кожей ощутил сталь – добротную надежную сталь. Надежнее и реальнее, чем все, что его сейчас окружало. Возможно, даже реальнее его самого. Поэтому он не стал отнимать руку от топора – чтобы удержать связь с чем-то надежным и настоящим.
– Я думал об этом, – ответил Перрин, – но, сдается мне, не могу. Пока еще не могу.
«Пока еще?» Казалось, гостиница замерцала, и шепоток снова зазвучал у него в голове. «Нет!» Шепот пропал.
– Нет? – Мужчина холодно улыбнулся. – Ты кузнец, парень. И насколько я слышал, кузнец хороший. Твои руки созданы для молота, а не для топора. Чтобы создавать, а не убивать. Вернись к этому, пока не стало слишком поздно.
Перрин, к собственному своему изумлению, обнаружил, что согласно кивает.
