Меркурьев пить пиво отказался – не потому, что ему не хотелось, а потому, что пугала лестница почти что в небо, и проводил Стаса глазами.
– Как же, – пробормотал он себе под нос. – В лес он не ходит!
Когда Стас пропал за поворотом лестнички, Василий Васильевич побрел дальше и через какое-то время добрался до маяка.
Облака придвинулись ближе, легкие, ажурные, розовые полосы, освещенные солнцем. Он остановился и стал рассматривать маяк, задрав голову.
Оттуда, с верхней площадки, свалился несчастный Ванюшка. Как он забрался во-он туда, где сидит на поручнях большой белый баклан? Один, ночью и сильно выпив?!
Меркурьев, преодолевая себя, полез по камням к подножию маяка.
Море шумело у него за спиной: шу-уф, шу-уф, и вроде бы поднимался ветер. По крайней мере здесь он был гораздо сильнее, чем внизу на пляже.
Василий Васильевич обошел маяк кругом. Вон полощется на ветру полосатая лента, ею было огорожено место, где лежал труп. Вон следы шин «Форда», их еще не окончательно замело песком. Вон дверь с перекладинами, которая, казалось, сто лет не открывалась, а на самом деле открылась очень легко.
Меркурьев подошел и потянул дверь на себя.
Она распахнулась, и он заглянул внутрь.
В полутьме сразу трудно было что-нибудь разобрать. На полу валялись какие-то ящики, должно быть, из них складывали костер. В углу бревно, вынесенное когда-то морем и притащенное с пляжа. Видно, какая-то веселая компания тут отдыхала. Нужно быть осторожным – битое стекло, железки, кучи дерьма, всего этого наверняка здесь в избытке!
Меркурьев постоял, привыкая к полутьме, потом негромко сказал:
– Эй!..
Отсыревшее эхо ответило глухо и негромко:
– Эй…
Василий Васильевич пошел вдоль стены, обходя доски и ящики, и добрался до винтовой лестницы с отломанной секцией перил. Лестница по кругу уходила в высоту.
Подняться или нет?..
Там, наверху, делать нечего – площадка, скорее всего, давно разрушена, хорошо, если можно просто выйти и постоять. Да и подниматься наверняка небезопасно, лестница уж больно старая.
Василий Васильевич, размышляя таким образом, медленно и натужно поднимался по ступеням. Через каждые десять ступеней он делал перерыв, чтобы ноги немного отошли и снова начали слушаться.
Поднимался он долго и непрерывно ругая себя – куда его понесло, зачем?..
Чем выше, тем целее были ступени, и перила уже не торчали обломанными ржавыми зубьями. Кое-где покосившиеся, они тем не менее плотно сидели в каменных гнездах. Василий Васильевич несколько раз тряс их, проверяя прочность, потом взялся изо всех сил, помогая себе забираться.
Сверху уже слышались отчетливые крики чаек и протяжный, тоскливый шум ветра.
Лестница заканчивалась каменной площадкой, на которой не было ни мусора, ни птичьего помета. В середине площадки возвышалось нечто, напоминавшее круглую колонну – там, должно быть, горел огонь, когда маяк еще действовал, предупреждая корабли об опасной близости берега.
Василий Васильевич, с трудом дыша, подумал, что берег не всегда бывает спасительным, иногда наоборот: близость берега означает гибель корабля. Так странно.
Опираясь рукой о каменный выступ, Меркурьев шагнул на площадку.
Здесь сильно дуло, ветер свистел в старой кладке. Пересиливая себя, Василий Васильевич выглянул за парапет. Земля казалась далекой и неприветливой – камни, песок, и больше ничего. Море, потемневшее за время, что он взбирался наверх, дышало грозно, невесть откуда взявшиеся волны били в каменное основание маяка, пена взлетала высоко, вода обрушивалась на стены и фундамент, и волны продолжали наступление.
Василий Васильевич поежился, до того неуютным и грозным был мир, открывавшийся отсюда.
Зачем сюда понесло Ванюшку, да еще среди ночи, да еще в сильном подпитии? Как он одолел лестницу? По крайней мере, у него должен был быть с собой мощный фонарь, но когда тело осматривали, никакого фонаря при нем не нашли!.. Меркурьев все время был рядом и точно знал, что нашли, а чего не нашли.
Нужно спускаться. А то унесет прямо в море.
Легкие ажурные облака на горизонте собрались в набрякшие сизые тучи, сквозь край тревожно просвечивало солнце, еще не окончательно сожранное небом.
Нужно уходить.
Василий Васильевич повернулся, чтобы начать спуск, еще раз окинул взглядом площадку и заметил за поворотом круглой башенки нечто странное, задержавшее его внимание.
Повернувшись плечом к ветру, он сделал шаг, другой – и остановился.
Привалившись к башенке спиной, на площадке сидела Антипия. Голова у нее свесилась набок, глаза были закрыты. Белые одежды вздымал и трепал ветер.
– Ерш твою двадцать, – очень тихо сказал Василий Васильевич.
Преодолевая ветер, он подобрался к ней, сел на корточки и взял ее за подбородок.
Голова качнулась и перевалилась на другую сторону. Кожа была холодной.
Убита?..
Меркурьев схватил ее за руку, тоже абсолютно холодную и безжизненную, и стал щупать пульс, но он не умел это делать и ничего не нащупал.
Тогда он схватил ее за другую руку и стал искать пульс там, и тоже ничего не нашел. Он принялся трясти ее за плечи – голова моталась из стороны в сторону.
Как долго это продолжалось, он не знал, ему было так страшно, как никогда в жизни, и он пропустил момент, когда она открыла глаза.
Секунду назад Антипия была абсолютно, непоправимо мертвой, и вдруг оказалось, что она смотрит на него.
– Ты что?! – заорал Меркурьев, когда обнаружил открытые глаза. – Чего ты здесь расселась?! Делать больше нечего?!
– Я… упала, – выговорили ее губы. – Кажется.
– Куда, твою мать, ты упала?!
Она пошевелилась и отстранила его руки – он все продолжал ее трясти.
– Ударилась, – сказала она с трудом. – Головой. Или нет?
– Головой, мать твою, ты при рождении ударилась!..
Она задвигалась, встала на четвереньки и свесила голову, которой, по его мнению, ударилась про рождении.
– Больно, – пожаловалась она сквозь завывания ветра. – Как это я так…
– Кто тебя ударил?
– Никто не ударял. Я потеряла равновесие и упала.
– Дура! – рявкнул Василий Васильевич. – Вставай, пошли вниз!
– Сейчас.
– Не сейчас, а вставай!..
Он стал поднимать ее, и вначале из этого ничего не выходило – ноги у нее словно выворачивались, – а потом получилось. Она поднялась, наваливаясь на него всем телом, и немного постояла, приходя в себя.
– Нужно спускаться, – продолжал орать Василий Васильевич. – Давай, шевелись!
Очень мешали ее летучие одежды, они мелькали, путались, закручивались, Меркурьев, рыча от злости, то и дело отталкивал от себя тряпки.
– Заправь куда-нибудь хвосты! Мне ничего не видно!..
– Они не заправляются.
– Да-а-а! – проорал Меркурьев. – Сари – лучшая одежда на земле, я в курсе! Соберу все и сожгу к чертовой матери!..
По лестнице он шел спиной вперед и вел ее за обе руки. Она наклонялась к нему, делала шаг, и Меркурьев ее подхватывал. Так они шли очень долго. От усилий он весь заливался потом, который попадал в глаза и затекал в рот.
Когда он почувствовал, как под ногой хрустнула деревяшка, не поверил своим ушам. Разломанные ящики были только в самом низу, и хруст означал, что они добрались!..
Антипия сошла с последней ступени, Василий Васильевич отпустил ее, наклонился и уперся руками в колени, стараясь отдышаться.
Снаружи грохотал ветер и ревело море.
– Что ты там делала? – спросил он, не разгибаясь. – Кто тебя ударил?
– Никто, – проблеяла вещунья. – Я стояла, смотрела вниз. Потом мне что-то показалось, я повернулась, наверное, слишком резко… Упала и стукнулась.
– Наверное! – передразнил Василий Васильевич. – Наверное, показалось! Креститься не пробовала, когда кажется?! Зачем ты туда полезла?
– Мне надо.
– Чего тебе там надо?!
– А тебе чего? – вдруг спросила она. – Ты зачем полез?
– А ну тебя!..
Меркурьев сел на ящик и рукавом куртки вытер лицо. Потом содрал куртку с себя и вытер еще раз, подкладкой.
– Идем, – скомандовал он. – Сейчас дождь начнется. Можешь идти?
Она несколько раз с силой кивнула.
Василий Васильевич крепко взял ее под руку – сквозь белые одежды сочился жар, словно у нее поднялась температура, – и повел по «променаду» в сторону гостиницы.
Тучи надвинулись, проглотили солнце, и далеко над морем словно колыхалась темная пелена – должно быть, там уже лило.
К террасе с балюстрадой они поднимались под оглушительный рев моря. Дверь в гостиную оказалась заперта. Василий Васильевич не сразу сообразил, что открыть ее с этой стороны не удастся, все продолжал дергать, пока вещунья не схватила его за локоть.
– Нужно через ту дверь! – прокричала она. – Бежим!
Они побежали, но на полпути дождь все-таки ударил, яростный, плотный, совсем не похожий на унылые осенние дожди.
Белые одежды Антипии моментально намокли, повисли, облепили ноги. Василий Васильевич, толкая ее перед собой, добежал до козырька, потянул на себя дверь, и они очутились в вестибюле.
Свет не горел, было темно, как ночью.
– Х-холодно, – простучала зубами вещунья.
Василий Васильевич не отвечал.
За руку он потащил ее по коридору – из гостиной сюда проливался неяркий свет, слышались голоса и какая-то музыка, – а потом по лестнице.
– Давай ключ.
– Я не закрывала, – трясясь, выговорила она.
– Это правильно, – одобрил Меркурьев.
В ее комнате он сразу зажег все лампы, прошел в ванную и пустил горячую воду. Девушка стояла посреди комнаты и дрожала. С лица на белую мокрую ткань ее наряда капали желтые капли, как видно, тот самый тональный крем стекал, которого у нее была тонна.
Так она говорила.
– Марш в ванную, – приказал Меркурьев. – Мне надоело с тобой возиться!..
Она побрела в ванную, на ходу разматывая с головы платок, тоже совершенно мокрый.
Василий Васильевич дождался, когда за ней закроется дверь, и отправился к себе.
В своей комнате он пристроил на батарею мокрую куртку – рыбий мех не подвел, внутри куртка была лишь чуть влажной. Один о другой стащил ботинки и пошвырял их к стене.
Коньяк, лимон, чай, сахар. Какие еще есть средства спасения?
Меркурьев сроду не принимал никаких таблеток и, как все мужчины, был твердо убежден, что любые лекарства вредны для здоровья и отчасти даже опасны. Во-первых, они наносят непоправимый ущерб печени. Во-вторых, могут привести к импотенции. В-третьих, лекарства принимают только старики и мнительные барышни.
Может, спуститься, разыскать Нинель Федоровну и попросить хоть аспирин? Импотенция Антипии вряд ли угрожает, а вот воспаление легких – возможно!
Василий Васильевич немного постоял, раздумывая.
Прямо сейчас звать Нинель он не станет – она примчится, начнет хлопотать и больше ни за что не оставит их наедине, а ему хотелось расспросить пострадавшую девицу.
Он натянул на голые ноги сухие мокасины, стянул через голову влажную футболку и нацепил вчерашнюю теплую кофту, мягкую, заношенную и от этого особенно приятную, сунул в карман узбекский лимон и вытащил из комода бутыль коньяку. Где-то у него были еще узбекские орехи – каленые, крупные, непохожие на те, что продавали в Москве, он разыскал в вещах увесистый бумажный пакет.
