Я все разберу, мысленно пообещал он себе и Асмире и отправился в соседний номер.
Вода в ванной не шумела, но в комнате никого не было. Для верности Василий Васильевич заглянул за выступ стены – кровать была пуста, только сидела среди подушек коричневая обезьяна с грустной мордой.
Меркурьев включил чайник, сразу успокоительно зашумевший, закрыл дверь на балкон и задернул штору.
Чайник вскипел, Меркурьев успел выпить почти кружку, когда в ванной зашевелились и на свет божий показалась Антипия – нет, Мура, вот именно, Мура!..
Она была белая, с покрасневшими глазами и носом, с двумя глазами – третий смылся, – в халате и носках.
– Это я, – сказала она с порога и шмыгнула носом.
– Садись, – велел Меркурьев. – Я тебе чаю дам. Аспирин есть?
Она уселась на краешек кресла, ссутулила плечи и сунула ладони между колен.
Василий Васильевич проделал все необходимые манипуляции – при этом он хмурился и громко сопел, чтоб она видела, слышала и понимала, как он ею недоволен, – и поставил перед ней чашку. В янтарном огненном чае колыхался круг узбекского лимона.
Он уселся напротив, подождал, пока она отхлебнет, и спросил грозно:
– Ну? Я жду объяснений.
– Ну, я пошла на маяк, – заговорила Мура. – Лезла туда, лезла! Мне лестницы противопоказаны, я все время падаю. Папа говорит, что-то с глазомером, не могу правильно расстояние оценить. Папа говорит, что есть такая особенность мозга, и людям вроде меня нельзя машину водить, они все время будут попадать в аварии. А все потому, что мозг неправильно достраивает! То есть глазной нерв передает в мозг информацию, которую тот должен обработать, а обрабатывается она с погрешностью. Вот я, например, три-дэ-фильмы тоже не могу смотреть. Все кричат: смотри, смотри, муха летит, сейчас на нос мне сядет! А я не различаю никакого объема, я вижу плохую картинку, плоскую и размытую. Папа говорит…
Мурин папа Меркурьеву надоел.
– Ты пошла на маяк одна или с папой?
Она моментально заткнулась и уставилась на него. А потом сказала хмуро:
– Одна. Без папы.
– И что там произошло?
– Я забралась на площадку. Стала смотреть вниз, голова у меня закружилась. Я высоту не переношу, отошла от края, мне правда страшно было! Что-то там валялось, то ли бревно, то ли камень, я не рассмотрела, повернулась, споткнулась и упала.
– И что дальше?
– Дальше… ничего. Дальше помню, что ты меня трясешь и орешь.
Меркурьев помолчал, вспоминая.
– На площадке не было ни бревна, ни камня. Я точно тебе говорю! Там даже птичьего помета почему-то нет! Ты что, упала на ровном месте?
– Да не на ровном! Я споткнулась!..
– Обо что?
– Я не помню! Что-то на полу валялось!
– Обо что ты ударилась?
Мура попила из кружки, сосредоточенно скосив глаза, потом сказала:
– Вася, я не знаю. Наверное, об этот, парапет! Обо что я еще могла удариться?
– Вот этого я не знаю, – произнес Меркурьев язвительно. – Обо что угодно! Об острые грани Вселенной или о край временного континуума!..
– Я понимаю, что ты мне не веришь.
– Верю! – воскликнул Меркурьев. – Каждому слову!.. Голова сильно болит?
Мура потрогала голову, сначала с одной стороны, потом с другой и призналась:
– Не очень. Так, просто побаливает.
Они помолчали.
Василий Васильевич взял богдыхана и стал приставлять ему фарфоровую голову. Она, ясное дело, не держалась, Меркурьев ее ловил и приставлял опять.
Мура посматривала на его руки, потом сказала:
– Не трогал бы ты его.
– А что такое? – моментально взъярился Василий Васильевич. – Возмущаются энергетические поля потусторонних сил?
– Не знаю, – сказала она. – Мне не нравится, что ты его трогаешь.
– У меня два вопроса. Первый: откуда ты знала, что за маяком мертвое тело? Когда мы первый раз к маяку забрались, ты точно знала, что там труп. Откуда?.. Ты что, его уже видела?
– Видела, – призналась Мура, – но не глазами.
– А-а.
– Вася, послушай. – Она поднялась и даже руки сложила, словно умоляя. – Ты просто послушай, не сердись. Иногда я вижу, что будет. Я не думаю об этом, не фантазирую, просто откуда-то знаю – сейчас мы повернем за угол, и там будет мертвый человек. И вижу картинку. Мы поворачиваем, и все в точности так, как я видела только что. Это давно началось, я еще маленькая была!
– Ты была маленькая и все время видела мертвых людей? Тебе лечиться нужно. Солнечные ванны, физкультура, электрофорез.
– Не людей!.. Вернее, не только людей! Я вижу события или картинки. Ну, как это объяснить-то!.. Папа собирался в командировку, а я точно знала, что он не полетит. Я ему даже говорила: пап, ты не полетишь! Они с мамой надо мной смеялись. Он уехал в аэропорт и через три часа вернулся – забыл паспорт, в самолет его не пустили. Они потом допытывались, думали, что это я паспорт спрятала! Папа никогда ничего не забывает, а тут вдруг забыл!..
– А ты не прятала? – уточнил Меркурьев.
– Вася, мне было шесть лет! Я понятия не имела, что такое паспорт и где он лежит!.. Но я видела, как открывается дверь, входит папа и мы садимся ужинать. И никакой командировки!
Василий Васильевич вздохнул и опять принялся за богдыхана.
– Хорошо, допустим, – сказал он наконец. – Допустим, у тебя развита интуиция, хотя я ни в какую интуицию не верю, чушь это все. Ну ладно. Тогда второй вопрос: зачем ты полезла на маяк? Что ты хотела там найти? Или спрятать?
Тут Мура сказала нечто такое, что заставило Василия Васильевича уставиться на нее в изумлении.
– Я хотела найти фонарь, – призналась она.
– Ты даешь.
– У него должен был быть фонарь! – продолжала она с жаром. – Ты представь себе – ночь, да еще, по-моему, пасмурно было, облака, луны нет. По «променаду» вдоль моря он дошел, от моря всегда немного светлее. А внутри непроглядная тьма. И лестница!..
– Лестница, – согласился Меркурьев. – Еще какая!
– Он не мог подняться без фонаря, а фонарь не нашли.
– Его и не искали.
– Вот именно. Я пошла искать фонарь.
– Нашла?
Вместо ответа Мура побежала к двери, схватила с пола мокрую белую торбу – парусиновый мешок на длинном ремне, – покопалась в ней и выудила черную штуковину.
– Вот он. Валялся на самом верху. Я, как только забралась на площадку, сразу его увидела.
Меркурьев взял фонарь и осмотрел его со всех сторон. Включил и выключил.
Обыкновенный дорожный фонарь – довольно тяжелый, такой в карман не положишь, с мощным направленным лучом. Если повернуть линзу, луч становится рассеянным, широким.
Василий Васильевич раскрутил донышко и посмотрел, сколько там батареек. Их было четыре штуки, четыре увесистых «бочонка».
– Покойник где-то его взял. Или здесь, в доме, или привез с собой.
– А если он привез его с собой, значит, собирался на маяк, – подхватил Василий Васильевич. – То есть ничего его не понесло по пьяной лавочке геройствовать.
– Из машины тоже не мог взять, – продолжала Мура. – Машина-то уехала!..
И они посмотрели друг на друга.
– Нужно спросить Захарыча, не давал ли он Ванюшке фонарь, – сказал Меркурьев. – Хотя можно и не спрашивать. Понятно, что не давал. А если давал, не признается.
– Но ты понимаешь, да, Вась? Ванюшка ехал сюда и знал, что пойдет на маяк. Его туда кто-то вызвал.
– Кто?
Она пожала плечами.
– Зачем?
Она опять пожала плечами.
– А твоя знаменитая интуиция что нам говорит?
– Ничего не говорит. Молчит.
– Значит, грош ей цена, – с удовольствием подытожил он.
Ему очень хотелось перевести все в нормальную, земную систему координат. Труп настоящий. Вот фонарь, вполне материальная штука. Пропавший изумруд – реальное событие.
Никаких видений, никаких озарений. Потусторонних сил тоже никаких!..
– Как ты думаешь, – спросил он, – смерть Ванюшки как-то связана с похищением изумруда?
– Не знаю, – ответила Мура. – Вася, не надо говорить про изумруд. Пожалуйста.
– Что такое?!
– Ничего, ничего, – заторопилась она. – Просто это… совсем другая история. Я не могу тебе ее рассказать.
– А кто может?
– Только хозяйка камня, больше никто.
– Значит, я спрошу ее.
– Вот и спроси.
– И спрошу!..
Василий Васильевич отправился разыскивать Кристину.
И не нашел. Девчонку с утра никто не видел, она исчезла бесследно.
Спал Меркурьев плохо.
Он проснулся среди ночи от грохота бури за окном. Море ревело, и казалось, что во тьме к берегу подплыли доисторические чудовища: это они ревут и беснуются. С черного неба лил ледяной дождь и налил на полу меркурьевской комнаты довольно большую лужу, в которую Василий Васильевич попал, когда встал, чтобы закрыть окно. Поджимая мокрые пальцы, он некоторое время смотрел в темноту и думал, и мысли его были тревожны.
Известно, что ночью невозможно надумать ничего хорошего, уж так устроена ночь, особенно – осенняя, особенно – глухая, с дождем и бурей. Василий Васильевич думал, что изумруд стащили черти или духи, они же уволокли Кристину, потому что за перстень отвечает его хозяйка и больше никто. И теперь их не найти, они в другом измерении или в другой Вселенной, словно за волшебным стеклом – придется просить Муру, то есть Антипию, чтобы она в мире духов поговорила с Кристиной, ведь отныне с ней никак не поговорить.
Еще Василий Васильевич думал, что поблизости от дома в темноте бродит убийца – тот самый, что заманил Ванюшку на маяк. Он бродит по берегу, поджидая очередную жертву. Меркурьев словно даже видел его – в резиновых сапогах и кепке, с корзиной на локте, в корзине – набор отвратительных инструментов. От него не спастись. Он хитер, умел и всесилен, ему служат силы тьмы. Эти силы уже заполучили одну жизнь и ведьминский перстень и теперь подбираются к Муре. С первого раза у них не получилось ее убить, и они готовят новое наступление.
Меркурьев думал обо всем этом довольно долго. Потом его обуял ужас – от мыслей, темноты и грохота моря за окнами. Этот ужас, похожий на детский, он никак не мог унять. Он натягивал на голову одеяло, накрывал ухо подушкой, чтобы не слышать бури, – ничего не помогало, и только спустя время он догадался зажечь свет.
При свете стало полегче, он даже попробовал читать – у него была с собой книжка про Ходжу Насреддина. В Бухаре Меркурьев как-то набрел на памятник веселому и неунывающему страннику Насреддину и обрадовался. Это был словно привет из далекого, чудного прошлого, когда все сказки казались правдой и не было ничего невозможного. И в голову не приходило сомневаться в том, что Ходжа Насреддин выйдет победителем из любой передряги, накажет гнусного ростовщика Джафара, спасет дорогую прекрасную Гюльджан и выдаст своего серого ишака за очарованного принца!.. Только так и может быть, только так правильно.
Василий Васильевич некоторое время читал, и Ходжа помогал ему, прогонял страх, веселил и утешал.
Меркурьев сильно мерз под одеялом – в комнате похолодало, окно нужно было раньше закрыть, но вечером он и не вспомнил про него. Ноги были совсем ледяными, хотелось встать и взять еще одно одеяло, но невозможно было себя заставить. Так он лежал, читал, замерзая все больше и больше, а потом в его камине зажегся огонь.
Только что Меркурьев смотрел в этот самый камин и мечтал, чтобы он пылал – огонь спас бы его. Но камин был холоден и безучастен, дрова сложены в топке – для красоты, а не для тепла. Подтыкая под пятки одеяло, Василий Васильевич услышал словно легкий хлопок воздуха, а потом щелчок, оглянулся в изумлении – и замер.
В камине горел огонь.
