Поминки справляли дома, денег на кафе у Катьки не было, да и народу собралось немного. Расселись в зале, из молодежи одна Катька. Она все не могла понять, кого же они закопали, если бабушка благополучно бродила по дому все это время и только перед приходом гостей спряталась.
Сазоновна подняла стопку, янтарные бусы поймали огонек от лампы:
– Эх, Маруська, подруженция ты моя навечная… – сказала она и посмотрела на шкаф.
«Знает, – поняла Катька. – Тоже, поди, собирается… как там бабушка назвала… задержаться». Катька тряхнула челкой и поплотнее прижала дверцу коленом. В шкафу возмущенно завозились, бабушка всегда любила веселые застолья.
Через час дед Василий попросил гитару и спел. Бабушка захихикала, шепотом попросила в щелку блинчик и водочки.
– Ба, – улучив момент, Катька сунулась в шкаф, – а деду Василию, может, тоже чего отдать?
– Та ему уж не треба. Ему бы внука, гада, женить. Вот ты не стала с ним знакомиться, а нам теперь в гробах переворачивайся…
Катька пригляделась к деду Василию. Тот, поймав ее взгляд, подмигнул и затянул песню про каких-то сватов. «Этот тоже», – догадалась Катька. Она таращилась на бабушкиных товарок, припоминая, кто из них кто. Кажется, у всех были внуки. Кажется, неженатые. Дед Василий ласково похлопал Катьку по плечу, понимающе кивнул. «Заговорщики, бес им в ребро». – Катька хотела разозлиться, но почему-то засмеялась. Из шкафа протянулась знакомая узловатая рука и погладила ее по голове.
– Рассказывай, баб! – потребовала Катька, когда все разошлись.
Дед Василий при этом пытался вынести гитару, но Сазоновна защемила ему ногу дверью: «Положь, пригодится – еще выстрелит к концу пьесы».
– Ба? – Катька обошла квартиру. – Давай выкладывай, что за секта у вас.
– Ничего и не секта, – обиделась бабушка, болтая ногами с комода. – Так… кружок взаимопомощи.
– Вы там… – Катька перебирала в голове сидевших за столом, – и правда все поумирали?
– Свят-свят, – бабушка отмахнулась, – зачем же все-то? Некоторые.
– А для чего ты в шкафу тогда сидела?
– Обвыкалась, – сказала бабушка и пропала с легким щелчком, словно закрыли пудреницу.
А дальше Катька жила одна. Тоже обвыкалась. Просыпаться под тишину, молча уходить на работу, возвращаться с вечерних лекций в пустую квартиру, создавать запах шарлотки в доме, засыпать без бубнящего телевизора. Сначала Катька подолгу вслушивалась, не щелкнет ли пудреница, но в конце концов уверилась, что бабушка – мертвая бабушка, ущипнувшая деда Василия за зад, – была галлюцинацией. «Точно, – решила Катька, печально заворачиваясь в бабушкин плед, – мне просто хотелось, чтобы она была всегда. И я ее выдумала… вот такой».
Едва Катька порадовалась, что не успела никому рассказать о постигших ее глюках, бабушка начала безобразничать. Телевизор каждый вечер включался сам собой, и когда повторяли «Рабыню Изауру», все остальные каналы заклинивало. Бабушка подолгу занимала ванную, и Катька отчетливо слышала звук шипящего душа и дребезжащий голос, исполняющий то Зыкину, то Кобзона.
– Ка-а-тьк? – требовал голос. – Спинку потрешь?
Катька бежала на зов, хваталась за ручку… Да что там, можно было привыкнуть наконец. Ванная как ванная, пустая, и раковину почистить надо давно. Разве что шампунь открыт? Или сама забыла?
– Баб, ты не покажешься? – Катька задерживала дыхание, ждала щелчка.
«В свое время», – писала бабуля на зеркале и не показывалась.
Катька осторожно отступала, медленно прикрывала дверь, прикладывала к щели ухо… ничего. Но как только клацал язычок замка – вода снова шумела, трубы гудели, бабушка мылась:
– …Душу – богу, сердце – даме, жизнь – государю, честь… – тут бабушка срывалась на грозный фальцет, – нииии-ко-му!
Про честь бабушка не шутила, это Катька уже потом поняла. Но сначала были пироги. «Ничего ты не хочешь перенять, – повторяла при жизни бабушка. – А вот помру? Кто тебя научит пироги печь?»
Пирогами, по мнению бабушки, следовало радовать мужа, отсутствие которого не давало покоя бабушкиной душе. Катька понимала, что умение печь в некотором роде пережиток – сейчас можно купить любую выпечку. Однако пироги, судя по всему, тоже были пунктиком, держащим бабушку в промежуточном астрале. И Катька решила не противиться. Тем более что устала мыть рассыпанную по полу кухни муку и смотреть на список ингредиентов, написанный маркером на холодильнике – бабуля недвусмысленно требовала действий.
С третьего раза тесто все-таки поднялось как надо, и бабушка его одобрила. Катька поняла это, когда к ее ногам подкатился кочан капусты для начинки, а из морозилки выплыла курица, почему-то уже размороженная. Независимый эксперт Сазоновна пироги оценила и половину забрала с собой, якобы угощать деда Василия, в физической сущности которого Катька до сих пор не была уверена.
После пирогов бабуля некоторое время не куролесила, а потом Катька нашла свеклу в чайнике. Так мало-помалу она научилась готовить борщ с черносливом, фаршировать гречей карпа и даже гнать самогон – «на всякий случай».
Когда вместо весов Катька достала из-под кровати поваренную книгу, она поняла, что бабуля нацелена готовить счастье по рецепту. И Катьке придется освоить все пятьсот двадцать четыре, если только этот процесс срочно не прервется свадьбой.
Катька волновалась, что бабушке неспокойно. За себя, если честно, волновалась еще больше, но и мужа добыть на скорую руку тоже не могла.
С парнями у Катьки не складывалось, хоть была она бойкая и черноглазая. Те, кто нравился ей, не торопились ухаживать. А те, кому нравилась она, не тянули на роль женихов. Так что бабушкино «когда замуж выйдешь» Катьку, скорее, ранило. Замуж она, в общем, хотела, хотя и говорила всем, что нет. Естественно нет, вот так даже. Но по сторонам смотрела – на безрыбье. Бабушка тоже смотрела, и Катьке еще предстояло в этом убедиться.
Славик подкатил к Катьке на дне студента. Был он трижды победителем ежегодного городского забега и немного выпивши.
– А ты ничего, – банально объявил Славик и увязался за Катькой до остановки, ненарочно забыв на дискотеке девочку, с которой пришел.
Катьке об этом рассказали, и ей польстило. Славик каждый день ждал ее после пар, несколько раз дарил цветы и ненавязчиво прощупывал территорию. Он считался видным пацаном. Это внушало Катьке сомнения, но других отношений не предлагали, а разбредшиеся по парам подружки вынуждали решиться. Целовался Славик резковато, зато руками делал приятно. В общем, парень вполне. Не то чтобы замуж, а хоть сказать иногда: «Да я со своим экономику вчера загнула».
Когда до Катьки стало доходить, что их мнения по большинству ключевых вопросов не вполне совпадают, Славик уже успел несколько раз намекнуть на углубление отношений и как-то так все провернул, что даже оказался у нее дома. И даже без штанов. «Ладно, – подумала Катька, – когда-нибудь надо начинать. Этот хотя бы все сделает правильно». Вот тогда-то она и услышала знакомый щелчок пудреницы.
Нависший над Катькой Славик ничего подозрительного, конечно, не уловил. У него все было прекрасно, и даже Катькины трусы со слониками только добавляли пыла: ему казалось, что слоники тоже наконец собираются делатьэто. Славик любовно высвободил своего, и тут Катька начала ржать. Она взвизгивала и брыкала Славика ногами.
Там, за его спиной, в спортивных трусах с лампасами плясала бабулечка. Она смешно делала бровями, выбрасывала ноги в красных носках и размахивала розовыми помпонами. «Пипидастры для чирлидинга», – вспомнила Катька название и утерла слезы скомканными слониками.
Славик был фраппирован. Он зачехлился и отчалил в туман, обозвав Катьку идиоткой.
Не сказать что это сильно осложнило ее личную жизнь, наоборот. Теперь у Катьки был скорее никакой, но опыт. Внутренне она, кстати, с бабушкой согласилась: Славик был так себе партия.
– Только через мой труп! – предупредила бабушка и подвесила пипидастр над Катькиным изголовьем – в назидание.
Миша Катьке не понравился, но он был Очень Умным и даже аспирантом. Дыша Катьке в плечо, он быстро заговорил ее до такой степени, что они начали считаться парой, и в клуб интеллектуальных игр их приглашали вместе.
В тот вечер, когда Миша впервые задержался у Катьки и положил ей руку на грудь, пипидастр угрожающе закачался. И Миша ушел вдаль, так и не научив Катьку играть в любимую интеллектуальную игру.
В Сереже Катька разобраться не успела – он проводил ее всего только раз. Едва она нажала на ручку двери, как поняла, что кто-то подпирает ее изнутри. – Не годится! – сказала бабушка в скважину.
И Катьке пришлось врать про сломанный замок, а потом, изрядно попрятавшись от Сережи за колоннами, все-таки мямлить что-то в оправдание своей сложной душевной организации. В общем, имидж у нее сложился так себе.
В ужасе Катька поняла, что таким макаром замуж не выйти никогда.
– Бабушка?! – возмутилась она в пространство. – Ты хотя бы понимаешь, насколько безвыходное положение мне устроила?
– Не для того ягодку растила. – В буфете раскололась чашка.
– Ах так?! – Катька сжала побелевшие губы. – Ну держись.
На вечеринку собрались даже те, кого Катька не приглашала. Друзья привели друзей, Катькина двушка наполнилась дымом сигарет и незнакомыми людьми. Они ходили по квартире, брали без спросу вещи, хлопали холодильником, мусорили… Катька злорадствовала.
Один чувак сидел на кухне и хлебал прямо из кастрюли Катькин борщ. На ловца и зверь бежит, подумала Катька и, улыбнувшись, присела рядом.
– Зацени. – Чувак протянул ей облизанную ложку. – Мяса что-то нет совсем.
– Это диетический, – поморщилась Катька. – Овощной.
– Я и говорю, такой себе. – Парень отломил от буханки. – Но я с утра не жрал. Мою бы мать к плите, вот это бы…
– Мать бы твою? – Катька не выдержала. – Твою мать?! А ну-ка вон отсюда! Пошел с моей бабушкиной кухни!
Теперь Катьке было невыразимо жаль. Бабушку, в ее сомнительном воплощении, квартиру, изгаженную, пропитанную чужими запахами, оскорбленный борщ и неприкаянную себя. Катька устало поплелась в зал с твердым намерением выкинуть всех чужих на улицу, остаться старой девой и завести пять кошек.
В зале, в любимом бабушкином кресле, сидел парень. Про кресло Катька отметила со сложными чувствами. «Бабуля вот-вот психанет, и этому – в кресле – прилетит больше других. Так ему и надо, пришел-расселся». Но парень был симпатичный, смутно похожий на кого-то знакомого. И улыбался открыто, белозубо. Улыбался Катьке и махал рукой. – Пришел все-таки! – Катьку решительно оттолкнули в сторону, сунули пустой бокал. – А я уж думала, продинамишь.
Та, кому он действительно улыбался, не-Катька, бросилась к парню, запрыгнула на колени, обвила руками шею, что-то зашептала на ухо, рассыпав по его груди светлую гриву.
– А-а… – Катька хватала ртом воздух, глядя на висевшую над креслом гитару.
Гитара дрожала. Динькнула лопнувшая струна.
– Можно, я гитару…
Катька шагнула к креслу, раздался треск держателя, гитара сорвалась и… разломилась. Об две головы – светлую и каштановую. Кажется, светлой досталось больше.
– …возьму, – ненужно договорила Катька и уронила бокал.
Пока ждали скорую, гости как-то быстро утекли. В спину им торжествовал бой посуды – чашки соскальзывали на пол, стопки взрывались стеклянными брызгами прямо на столе.
Отправив неизвестную девочку проверяться на сотрясение мозга, Катька присела на лавочку у крыльца:
– Не, как же достало…
– И не говори, – согласились рядом.
Парень не ушел. И с блондой почему-то не уехал. Стоял на ступеньках, смотрел на Катьку как на последнего собеседника на земле.
– Меня Ваня зовут.
– Ты извини, Ваня, я не должна была никого приглашать.
Ванины глаза округлились, он заметно растерялся.
– А эта? – Катьке не давало покоя. – Кудрявая? Чего не сел с ней?
– Я не знаю. В смысле, ее толком не знаю. Она из Тиндера. Я думал, может… а, не важно, все равно не сработало. Не надо было мне приходить.
Ваня закусил губу, посмотрел осторожно вокруг. – Я больше не буду! – пообещал решительно, словно бы кому-то в кустах.
Катька почесала затылок, посмотрела с сомнением. Может, и этого надо было на скорой?
– Пойдем, – Ваня протянул руку, но потом отпрянул и демонстративно спрятал обе в карманы, – помогу тебе прибраться. Надо как-то отвечать за свои поступки.
– Это да, – вздохнула Катька, надеясь, что дверь заклинит и жертвы на этом закончатся.
Квартира окутала их мертвой тишиной. «Презрительной, – сказала бы Катька. – Издевательской унизительной тишиной». Ваня собрал обломки гитары, не выразив удивления ни странным ее падением, ни силой удара. Точно так же, без лишних вопросов, смел с пола осколки посуды. Катька затравленно озиралась, ожидая знакомого щелчка. Но, видимо, бабуля отбушевала и несколько потеряла бдительность. Поэтому Катька решилась, метнулась к вешалке и подложила в карман его куртки записку.
Он перезвонил. Коротко сказал «да», и Катька заволновалась. Гуляли в парке, на другой стороне города – на всякий случай Катька выбрала место подальше от бабули. Ваня, как выяснилось, жил в Катькином районе, а значит, тоже добирался на свидание полтора часа. И ничего не спросил!
– Слушай, Ваня, – она воодушевилась, – я тебе нравлюсь хоть немного?
– А если много? – Ваня задумчиво потер щеку. Между длинных пальцев проступал синяк от гитарного грифа.
Катька отодвинула пальцы и поцеловала синяк.
Никогда, ни разу за прошедший месяц Ваня не напрашивался к ней в гости и не приглашал к себе, хотя и жил один в доставшейся от деда квартире. Катька сходила с ума от любви и подозрений.
– Может, к тебе? – однажды не выдержала она, нарочно загулявшись недалеко от его дома и «замерзнув».
– Э-э… ну… можно попробовать, – осторожно согласился он.
В квартире у Вани было чисто. Правда, он метнулся в комнату и что-то поправил на кровати. Катька засмущалась. «Вот же напросилась внезапно, дурочка». Она подошла, обхватила его за плечи и хотела поцеловать, но он отстранился, посерьезнел.
– Кать. Давай сначала… – Брови просительно сдвинулись, в глазах – отчаяние. – …помолимся.
У Катьки отвисла челюсть, и тут же раздался звонок в дверь. Ваня сглотнул, как пойманный с поличным вор, зачем-то сунул Катьке ее кофту и вышел в коридор. Катька заметила, что руки у него трясутся.
Да что это такое?! Она быстро осматривала комнату в поисках следов женского пребывания.
Скользнула взглядом по трюмо, перевернула одну подушку, вторую… Не может быть! Между матрасом и спинкой выступало что-то розовое. Беззвучно застонав, Катька двумя пальцами подцепила торчащие махрышки и вытянула из щели… чирлидерский помпон.
– Ба… – Катька задохнулась. – Не смей, слышишь?! НЕ СМЕЙ!
Хлопнула входная дверь.
– Катюша? – Ваня показался в проеме. Катька едва успела вернуть подушку на место и разглаживала ее вспотевшими ладонями.
– Катюша, – Ваня глупо улыбался, как будто его держали на мушке и внезапно передумали убивать, – это соседка.
– Не бабушка? – Катька отупело моргнула.
– Почему не бабушка? – Он рассмеялся. – Как раз очень даже бабушка. Взяла надо мной шефство, пирожками подкармливает. Я таких вообще раньше не ел – тесто тоненькое, начинки мно-о-го… Пойдем, я чайник поставил.
Катька с любопытством отправилась на кухню, пожалев, что ни разу не испекла Ване пирогов. За последнее время, отвлекая бабушку, она чего только не освоила: и расстегаи с рыбой, и осетинские с мясом. Бабушка! Катька обернулась и погрозила подушке кулаком.
Ваня достал из микроволновки блюдо с пирожками: – Маленькие – с повидлом, большие – с капустой. Ты чего? Не любишь?
Катька уставилась на пироги. Сначала на те, что с капустой. Потом на маленькие – и она даже знала, с каким повидлом. На свои собственные пироги. Испеченные как раз утром по бабушкиному рецепту. Уложенные частично на эту самую тарелку с золотым ободком – для Сазоновны.
Катька машинально обвела глазами кухню, сама не понимая, чего хочет найти, и вдруг замерла. Теперь она знала, почему Ваня сразу показался ей знакомым, – действительно, одни черты. Он обернулся, тоже посмотрел на портрет в углу:
– Это дедушка. Он классный… – взгляд зацепился за траурную ленточку, – …был.
