– Возможно, – согласился Мартин. – Преступники могли действовать наудачу. Так бывает, правда. Но в городе полным-полно других квартир на первом этаже. И полным-полно других людей, забывающих включить сигнализацию. Вот мы и задаемся вопросом, не было ли конкретной причины, по которой они выбрали именно вас?
– По крайней мере, мне ничего такого в голову не приходит. – Детективы не сводили с меня глаз. – Я ничего не сделал. Я не замешан ни в каких преступлениях и ни в чем таком.
– Точно? Потому что в противном случае вам лучше рассказать об этом сейчас. Пока мы сами не выяснили.
– Точно. – Их вопросы начинали меня раздражать – что они обо мне думают, в конце-то концов? Что я наркотиками торгую? Продаю в даркнете порнуху для педофилов? – Спросите кого угодно. Проверяйте меня как хотите. Я ничего не сделал.
– Как скажете, – охотно согласился Мартин, отодвинулся и перекинул руку через спинку стула. – Должны же мы были спросить.
– Понимаю.
– Это наша работа. Ничего личного.
– Догадываюсь. Я же не… ну, ничего такого.
– Отлично. Это-то мы и хотели выяснить.
Аляповатый Костюм перевернул страницу. Мартин выгнул спину (дрянной пластиковый стул скрипнул под его тяжестью) и большими пальцами поправил ремень.
– Госсподи… – протянул он. – Пора завязывать с жареным беконом, жена мне все время твердит об этом. Итак, Тоби, расскажите нам про вечер пятницы. Начиная, допустим, с того момента, как вы ушли с работы.
– Я помню лишь какие-то обрывки, – неуверенно проговорил я.
И это еще слабо сказано, воспоминания я восстанавливал урывками в течение нескольких месяцев, тогда же мне порой казалось – в зависимости от того, давно ли я принимал обезболивающие, – будто я по-прежнему в колледже, перебрал на вечеринке в честь окончания учебного года в Тринити, свалился с памятника Эдмунду Бёрку у главного входа и ударился головой.
– Расскажите, что помните. Чем больше, тем лучше. Даже если вам покажется, что это не относится к делу. Налить вам еще воды? Или соку?
Я рассказал им, что помнил на тот момент: как сидел в пабе, как потом возвращался домой, как увидел в гостиной двух парней и как валялся на полу, – все это, разумеется, обрывками. Мартин слушал, сложив руки на животе, кивал, время от времени перебивал вопросом. Могу ли я описать кого-то из посетителей паба? Прохожих, которых встретил по пути домой? Не было ли у меня ощущения, будто кто-то идет за мной? Не околачивался ли кто поблизости, когда я открывал дверь подъезда? Телевизор за его спиной непрестанно плевался яркими, судорожно дергавшимися изображениями, мультяшные дети, вскидывавшие руки в танце, разухабистые ведущие с широко растянутыми глазами и ртами, девчушки с заученными ослепительными улыбками, как у кукол, которых они держали в руках. Аляповатый Костюм встряхнул ручку, почеркал с нажимом по бумаге и снова принялся писать.
Когда мы добрались до главного, вопросы стали настойчивее и детальнее. Могу ли я описать того чувака, который тянулся к телевизору? Рост, телосложение, цвет кожи, как был одет? Татуировки, шрамы? А тот, который взял мой ноутбук? Говорили ли они что-нибудь? Называли какие-то имена? Клички? Какой у них был акцент? Может, мне что-то запомнилось в их выговоре – шепелявили, заикались? Голоса у них были высокие или низкие?
Я рассказал, что помнил. Тип у телика был примерно одного роста со мной, то есть, получается, пять футов одиннадцать дюймов. Худой, с бледной кожей, в прыщах, на вид лет двадцати, во всяком случае, мне так показалось; в темном спортивном костюме, бейсболке, татуировок и шрамов я не заметил. Тот, что с ноутбуком, был чуть пониже и, кажется, поплотнее, тоже белый, судя по его осанке, чуть старше, лет двадцати пяти, в темном спортивном костюме и бейсболке; шрамов и татуировок я не увидел. Нет, цвет волос не разглядел из-за бейсболок. Нет, бород и усов тоже не видел, они натянули воротники до носа. Нет, вроде бы никаких имен не называли. Выговор у обоих был дублинский, особенностей дикции никаких не помню. Нет, на сто процентов не поручусь (каждый вопрос Мартин задавал по два-три раза, чуть меняя формулировку, так что в конце концов я запутался, что помню, а что присочинил для ответа), но процентов на пятьдесят уверен… или на восемьдесят? на семьдесят?
Я понемногу терял нить разговора. Обсуждать ту ночь оказалось для меня непросто не столько психологически, сколько физически: бесконечно и гадко сводило живот, горло сдавливало все сильнее, ладонь и колено дергались, как от тика. Действие обезболивающих заканчивалось. Краски в телевизоре становились резче, голоса детективов и мой собственный царапали изнутри череп. Слабость и тошнота нарастали с каждой секундой, и я мечтал лишь об одном: чтобы это поскорее закончилось.
Мартин, должно быть, заметил мое состояние.
– Ладно. – Он выпрямился на стуле и оглянулся на своего напарника. – На сегодня достаточно. Для начала хватит. Отлично, Тоби.
– Ну вот, а вы боялись, что мало помните. – Второй детектив закрыл блокнот и сунул в карман пиджака. – Куча народу и того рассказать не может, хотя их никто по башке не бил. А вы молодец.
– Точно, – ответил я. Сознание мерцало; единственное, чего мне хотелось, – продержаться до их ухода. – Это хорошо.
Мартин встал, снова выгнул спину, схватился за поясницу.
– Господи боже мой, до чего ж неудобный стул. Еще чуть-чуть – и лежать бы мне в соседней палате. Доктор говорил, вас выпишут на той неделе, так? (Я впервые об этом слышал.) Осмотрите квартиру, если что-то пропало или, наоборот, появилось что-то, чего быть не должно, дайте нам знать, договорились?
– Ага. Хорошо.
– Вот и замечательно. Если до той поры что-то прояснится, мы вам сообщим. – Он протянул мне руку: – Спасибо, Тоби. Мы понимаем, что вам было непросто с нами общаться.
– Ничего страшного. – Моя рука утонула в огромной его ладони, и хотя он не давил на нее, меня прострелила такая боль, что отдалось в плечо. Но я продолжал улыбаться и кивать как идиот, стараясь, чтобы улыбка казалась вежливой и дружелюбной, однако сам чувствовал, что это все больше и больше смахивает на мрачную гримасу ужаса или ехидный оскал безумца, и вдруг понял, что детективы ушли.
Шон и Дек время от времени писали, спрашивали, можно ли меня навестить, но мне не хотелось их видеть, а точнее, не хотелось, чтобы они увидели меня. Однако после визита копов все изменилось: версия с угонщиками убрала как минимум один слой страха, беспричинного ужаса при мысли, что преступники до сих пор, не мигая, наблюдают за мной из какого-нибудь туманного мрака, жадно ждут, когда я выйду из больницы и они смогут попытаться еще раз. Если Мартин и Аляповатый Костюм правы – а они как-никак детективы, профессионалы со стажем, судя по виду Мартина, наверняка он расследовал преступления, когда меня еще на свете не было, кому и знать, как не им? – значит, нужно лишь купить сраный “хёндэ”, не открывать шторы, и все обойдется. В целом ситуация прояснилась, пусть на чуточку, но это была крепкая такая чуточка; я понял, что справлюсь, и даже поверил, что, вполне возможно, симптомы со временем пройдут. Так что на следующее утро я написал Шону с Деком и разрешил прийти.
Они заявились прямо с работы, в костюмах и галстуках, и я чертовски обрадовался, что заставил медсестру немного прибраться, снял жуткую больничную рубаху и, запершись в ванной, кипя от бессильной злости, до крови закусывая губу, когда левая нога отказывалась слушаться, с трудом, но натянул принесенные мамой спортивные штаны и футболку. Парни тихонько постучали в дверь и едва ли не на цыпочках вошли в палату, готовые сохранять спокойствие и хорошую мину, что бы ни случилось.
– Ну офигеть, – ехидно усмехнулся я, – вы же не на похоронах. Заходите уже.
И они расслабились.
– Рад тебя видеть, чувак, – улыбнулся Дек, стремительно шагнул к койке и двумя руками сжал мою ладонь. – Очень рад.
– И я тебя, – откликнулся я, подражая его улыбке и пожатию. Я и правда обрадовался, хотя и не мог избавиться от странного ощущения, будто мы не виделись давным-давно и впору спрашивать у них, как они жили и что делали.
– Да, рад тебя видеть. – Шон тоже пожал мне руку и очень аккуратно похлопал по плечу. – Как ты себя чувствуешь?
– Неплохо. Несколько дней было хреновато. – Я поморщился, услышав, как нетвердо произношу слова, но лицо у меня до сих пор было опухшее и в синяках, парни наверняка подумают, что потому и каша во рту. – Но вроде отпускает потихоньку. Садитесь.
Шон уселся на стул для посетителей, а Дек – осторожно, стараясь не задеть трубки капельницы, – на край кровати.
– Клевая прическа, – заметил Дек. Я уже брился и принимал душ (хотя и то и другое отнимало кучу времени, порой накатывала дурнота, и я опускался на пол в ванной) и не выглядел как бомж из фильма про зомби, но волосы пока не стриг, так и ходил обритый на полголовы. – Тебя в таком виде пустят в любой крутой клуб.
– Ты еще одну бровь сбрей, – добавил Шон. – Заведи новую моду среди хипстеров.
– Хочу сделать… – слово нашлось вовремя, – ирокез. Как думаете, Мелиссе понравится?
– Я думаю, сейчас ей понравится что угодно. Так что смело делай ирокез.
Дек рассматривал меня, рассеянно дергая край одеяла.
– Похоже, ты и правда идешь на поправку, чувак, – заметил он. – Ну то есть еще не поправился окончательно, на соревнования по триатлону тебе пока рановато. Но мы боялись, что ты совсем плох.
– Чуткий ты, ничего не скажешь, – ухмыльнулся Шон.
– Да ладно тебе, он же понял, что я имел в виду. Мы не знали, в каком ты состоянии. Мелисса уверяла, что все отлично (а она молодец, подумал я), но ты же знаешь Мелиссу, она всегда на позитиве. И это хорошо, не пойми меня неправильно, но… мы волновались. И очень рады, что ты оклемался.
– Оклемался, да, – сказал я. В ту минуту так и было, ну или почти так: я тщательно рассчитал, когда нужно нажать на кнопку Павлова и получить дозу обезболивающих, продержался больше часа после того, как кончилась предыдущая, хотя голова болела зверски, аж стреляло в позвоночник, и все это, только чтобы к прибытию парней быть в наилучшей форме. – Правда, зуб придется чинить, ну а в остальном – лежать, поправляться.
– Вот твари, – скривился Дек, рассматривая мой зуб.
– Их поймали? – спросил Шон.
– Не-а. Копы считают, что этих мудаков интересовала в основном машина, так что будут следить, не появится ли где. Но я не надеюсь, что они ее найдут.
– Чтоб они на ней рухнули с моста, – произнес Дек.
– Да и хер с ним, – сказал Шон. – Новую купишь. Не бери в голову, главное, выздоравливай. Кстати, – он протянул мне набитый бумажный пакет, – это тебе.
Внутри оказалась стопка журналов – “Эмпайр”, “Нью Сайентист”, “Коммандо”, – книга Билла Брайсона, сборник судоку, сборник кроссвордов, авиамодель для сборки и полдюжины упаковок чипсов самых невообразимых вкусов.
– Круто, спасибо, мужики. – Я был тронут.
Разгадать судоку или собрать конструктор я сейчас был способен не более чем сесть за штурвал реактивного истребителя, но меня согревала мысль, что друзья считали иначе.
– Не за что, – ответил Шон и озадаченно оглядел стул, стараясь устроиться поудобнее. – Хоть будет чем заняться.
– Мы подумали, что если ты и правда пришел в себя, то уже воешь от скуки, – сказал Дек.
– Да, здесь тоска смертная. Что у вас нового?
– Новости закачаешься. – Шон тут же позабыл о неудобном стуле. – Угадай, что выкинул вот этот, – он ткнул пальцем в Дека, смотревшего одновременно робко, с вызовом и самодовольством.
– Забеременел?
– Ха-ха.
– Хуже, – мрачно произнес Шон.
– Не может быть! – Меня вдруг осенило.
– Еще как может.
– Неужели Дженна?
Дек скрестил руки на груди, вздернул подбородок и премило покраснел.
– Я счастлив. Вы что-то имеете против?
– Чувак, может, тебе тоже по башке дали? – спросил я. – Помнишь, что было в прошлый раз?
Шон воздел ладони к потолку: “Вот именно”. Дек и Дженна встречались меньше года и за это время расходились раз шесть. В последний раз вообще разыгралась целая драма: Дженна четыре дня подряд заявлялась к Деку на работу, рыдала и умоляла вернуться, потом вырезала на футболке, которую он у нее забыл, надпись “ИДИ НА ХУЙ” и с курьером отправила ему эти лохмотья, да вдобавок разослала длиннющие бестолковые злобные телеги всем его фейсбучным друзьям, а заодно и родителям.
– Это было в прошлом году. У нее был трудный период. С тех пор она разобралась с собой.
– В один прекрасный день он проснется с собственным членом во рту, – заметил Шон.
– И это еще в лучшем случае, – добавил я. – Проснется – а у него перед глазами положительный тест на беременность.
– Я что, дурак? Я пользуюсь резинками. И вообще это не ваше…
– Ну так и она не дура. Берешь иголочку, тык – и здравствуй, будущий отец.
Я наслаждался каждой секундой нашей болтовни. Впервые с той ночи я чувствовал себя почти нормальным, настоящим живым человеком. Я и не догадывался, в каком напряжении все мое тело, пока немного не расслабился, и от облегчения мне хотелось засмеяться, заплакать или расцеловать друзей.
– Идите на хер. – Дек показал каждому из нас средний палец. – Оба. Я счастлив. Если все накроется медным тазом, вот тогда и скажете мне, мол, мы же тебя предупреждали…
– Непременно, – хором произнесли мы с Шоном.
– Да на здоровье. А до той поры, если не можете сказать ничего хорошего, так не говорите ничего. А ты, – он ткнул в меня пальцем, – и вовсе скажи мне спасибо. Знаешь за что?
– Не уходи от темы, – сказал Шон.
– Заткнись. Скажи мне, – Дек с ухмылкой подался ко мне, покосившись на дверь, – что ты принимаешь?
– А что? Тоже хочешь? – Я помахал ему пакетиком с капельницы.
– Чума. Дай глотнуть.
Дек притворился, будто тянется к капельнице, я оттолкнул его руку:
– Отвали. Я не собираюсь ни с кем делиться.
– Нет, правда, что у тебя там?
– Обезболивающие. Мощные. А что?
– Видишь? – обратился Шон к Деку. – Я же тебе говорил.
– Ну он же не сказал, какие именно обезболивающие. Может, они…
– Да о чем вы? – удивился я.
Оглянувшись на дверь, Дек выудил из внутреннего кармана пиджака плоскую серебристую фляжку.
– Мы тебе еще один подарочек принесли.
– Не мы, а ты, – поправил его Шон. – Я же сказал, что это идиотизм. Нельзя его мешать с лекарствами, так и умереть можно.
– Да что там? – спросил я у Дека.
– “Макаллан”, вот что. Шестнадцатилетней выдержки. Крепчайший, неразбавленный. Для тебя, сын мой, только самое лучшее.
– Дело говоришь. – Я потянулся к фляжке.
Дек, разумеется, тут же засомневался:
– Ты уверен?
– Блин, чувак, ты же сам его припер. Или ты чисто подразнить?
– Да нет, что ты, но лучше погугли сперва свои препараты, вдруг они…
– Ты прям как моя мама. Дай сюда.
Он нерешительно покосился на капельницу, точно та, как капризная собачонка, вцепится мне в горло, если ее потревожить, но все-таки протянул мне фляжку.
