– Один раненый до вечера не дотянет. – Диего Ордоньес помолчал, фыркнув жестоким смешком. – Да и другому, похоже, не судьба.
Руй Диас рассматривал убитых. Все трое были молодые бородатые парни, с темными неподвижными глазами, уставленными в никуда и уже успевшими припорошиться пылью. У всех были длинные, давно не мытые волосы – мавров зарезали, прежде чем они успели закрутить тюрбаны. Смерть уже тронула оливковым тоном смуглые лица. Бурнусы и альхубы[7 - Альхуба – род мужской верхней одежды, присобранной в поясе.] были располосованы ударами мечей, струйки крови впитались в землю. Мухи – неизменные победители всех сражений – уже слетелись на них роем.
– Это мурабиты[8 - Мурабиты, известные нам как альморавиды – от «аль-мурабитун», люди рибата, сторожевого дома, выстроенного на границе мусульманских владений для их защиты, – члены религиозного мусульманского братства, основанного Абдуллой ибн Ясином в Сенегале и Сахаре для борьбы за «чистый ислам».].
Диего Ордоньес провел ладонью по лысому темени. От бессонной ночи бронзовое лицо будто засалилось. Если бы не одежда и оружие, он легко сошел бы за любого из этих мавров – живых или убитых. Руй Диас задержал на нем взгляд:
– Не далековато ли они забрались?
– Посмотри на татуировки.
Руй Диас наклонился над телом, всматриваясь внимательней. Да, так и есть: на правой кисти – корявое изображение синеватой звезды о пяти лучах. Подняв голову, он наткнулся на взгляд Ордоньеса: тот значительно кивнул.
– Начинают чересчур дерзить.
Руй Диас осмотрел руки остальных. И у пленных, и у мертвых – за исключением одного, с отрубленной и неведомо куда девавшейся кистью, – на руках был тот же рисунок.
– Сукины дети, – процедил Ордоньес. – Мерзкое отродье мавра Измаила.
Руй Диас задумчиво поскреб бороду. Дикое, фанатичное до умоисступления племя мурабитов, превосходных воинов, которое покорило весь север Африки, часто наведывалось на полуостров по приглашению эмиров, ослабевших после Аль-Мансура, и становилось ударной частью их войск, получая за это и плату, и добычу. Бывало, что их нанимали и для войн с единоверцами-мусульманами, которые друг друга ненавидели не меньше, а порой и больше, нежели христиан. И потому не было ничего странного в том, что какой-то вождь мурабитов решил, воспользовавшись хорошей погодой, пощипать на свой страх и риск приграничные селения по реке Дуэро. Тем не менее за Гуадамьель они сунулись впервые.
– Посмотрим на пленных.
Их было двое: один со связанными за спиной руками стоял на коленях, другой лежал на спине, а живот ему кто-то прикрыл его же собственным размотанным и окровавленным тюрбаном. Этот второй – молодой, с курчавой негустой бородкой – был бледен, дышал медленно и трудно. Руй Диас опустился рядом с ним на колени, сдернул ткань и увидел вспоротый живот с кровоточащими синеватыми кишками. Жить парню оставалось недолго, и остаток этот будет мучителен. Звенели обезумевшие мухи, роясь над раной. Руй Диас снова накрыл ее.
– Больно? – спросил он по-арабски.
Мавр не ответил и только крепче сжал губы.
– Antum murabit?n?
Тот попытался поднять голову, и лицо его исказилось гримасой боли. Или горделивой ненависти.
– Да, – сквозь зубы процедил он.
– Говоришь по-христиански?
В ответ на этот вопрос мавр попытался плюнуть в лицо Диасу – но тщетно. Во рту у него пересохло. Он еще раз повторил попытку, с мучительным усилием двигая губами, пока Диего Ордоньес, наклонившись, не ткнул его кулаком.
– Брось, – сказал Руй Диас.
– Пусть плюет в свою потаскуху Фатиму.
– Брось, говорю.
Ордоньес потирал кулак, мутно поглядывая на раненого. Потом полез в поясной кошель и достал оттуда серебряное распятие, расплющенное и смятое ударами молотка.
– Вот что при нем нашлось. Носил поверх бурнуса. Интересно знать, с кого снял. Может, с той женщины, которую мы нашли первой… там, на ферме… Не помнишь? Память отшибло?
В ответ на дерзкую речь Руй Диас уставился на него тяжелым взглядом. Стерпеть такое он не мог. Разговор шел не с глазу на глаз, спускать подобные вольности – значило подать другим дурной пример.
– Прочь с глаз моих, – отрывисто приказал он. – Убирайся.
Ордоньес побледнел:
– Не надо так со мной говорить, Руй.
– Я сказал – пошел прочь, Диего Ордоньес! – Он в ярости взялся за меч. – Делай, что говорят, не то, Богом клянусь, угощу вот этим.
Ордоньес побледнел еще сильней, проглотил слюну. Открыл рот, словно собираясь что-то сказать, но, видимо, передумал. И под бесстрастным пристальным взором Руя Диаса промолчал и лишь шумно выдохнул. Потом спрятал распятие, повернулся и двинулся прочь.
– Этот вот разумеет по-нашему, – сказал один из караульных, показывая на пленного со связанными руками.
Ему на вид было лет тридцать – густые курчавые волосы, живые и очень черные глаза. Вернее – один глаз, потому что второй был закрыт красноватым и уже лиловеющим кровоподтеком, тянувшимся от лба к виску. От него пахло потом и дымом. Он был в одной рубахе, с голыми ногами, и, кроме синяка, иных повреждений на виду не замечалось – если не считать, что разорванная мочка подкапывала на плечо кровью: охранник только что выдрал у него из левого уха золотую или серебряную серьгу.
– Говоришь по-нашему?
– Да.
– Что вы здесь делали?
Молчание. Мавр отвел глаза и уставился в землю.
– Сам знаешь – мы тебя убьем.
– Знаю, – пробормотал пленный, не поднимая глаз.
– И смерть твоя может быть быстрой и легкой, а может – и долгой. От тебя зависит, что ты предпочтешь. Долго будешь мучиться – или нет.
Мавр чуть двинул головой:
– Я – мурабит.
– Да знаем мы, кто ты. – И показал на татуировку. – Видали эти знаки на кистях твоих сотоварищей. А еще видели то, что вы оставляете в поселеньях после себя.
Мавр скользнул глазами по телам убитых и потом – по умирающему:
– Мы никогда не проходили через поселенья… Никогда! Клянусь! Клянусь своей головой.
Он совсем недурно владел кастильским наречием. Руй Диас понял, что пленный не только что переплыл Пролив. И это не первый его набег на христианские земли. Он придвинулся ближе и прошептал в изуродованное ухо почти дружески:
– А та женщина на ферме? А двое стариков, распятых на воротах? Ты забыл их, Мухаммед?
Здоровый глаз заморгал беспокойно.
– Я не Мухаммед. Не упоминай священное имя.
– Да плевал я на твое священное имя. И мне дела нет, как тебя зовут… Я спрашиваю, помнишь ли ты этих людей?
Мавр помотал головой:
– Нет.
– На самом деле не помнишь?
– Нет.
Руй Диас, не теряя спокойствия, вздохнул. Опустился на колени рядом с пленником:
– Скажи-ка мне, сколько у вас людей и далеко ли думаете зайти?
– Не понимаю, о чем ты. Каких людей?
– Кто ваш командир?
Мавр понурился, упрямо сжал губы. Руй Диас ухватил его за волосы и вздернул голову кверху.
– Когда наметили пройти здесь на пути к реке? Переправляться будете вброд?
– Не знаю.
– Не знаешь?
– Говорю же…
Руй Диас разжал пальцы и обернулся к своим воинам, с любопытством наблюдавшим за допросом. Только Диего Ордоньес с обиженным видом сидел в сторонке на камне.
– Принесите сала.
Один из воинов отправился к лошадям и вскоре вернулся с вьюком на плече. Подошел к Рую Диасу и протянул ему нечто завернутое в чистую тряпицу.
– А что это такое, Мухаммед, тебе известно?
Он размотал обертку и показал белый, с красноватыми прожилками кусок сала размером с ладонь. От жары оно уже начало пованивать.
– Смотри-смотри внимательно. Это свиное сало.
Он подошел к мавру, снова уставившемуся в землю.
– Ты ведь никогда не едал такого, а?
Мавр не отвечал и не поднимал голову, но Руй Диас заметил, что он с омерзением краем глаза рассматривает сало.
– Я тебе расскажу, что сделаю с тобой, прежде чем зарезать, – сказал Руй Диас очень спокойно. – Рожу тебе этим салом натру. А когда перережу глотку, засуну по доброму ломтю в глотку и в задницу и в таком виде отправлю в рай к твоим гуриям, и тут-то у тебя перед носом и захлопнут врата… Ты достаточно хорошо понимаешь наше наречие? Ты понимаешь, что я тебе говорю?
Мавр моргал здоровым глазом так часто, словно утратил власть над своим лицом. Ужас исказил его. Теперь, помимо крови из разорванного уха, со лба на кончик носа ручьями заструился пот. От мавра исходил столь знакомый Рую Диасу особенный запах. Кисловатый запах отчаянья и страха.
«Уйли, – пробормотал пленник. – Горе мне». И отдернул голову, когда Руй Диас стал подносить к его губам сало.
– Ты умрешь нечистым, Мухаммед. – Слова падали медленно, как капли расплавленного свинца. – Клянусь тебе истинным Богом, который все видит и все ведает… Ты умрешь не как подобает воину, а как нечестивец, лоснящийся и смердящий салом, как неверный пес. Досчитаю до пяти, а уж ты решай. Один… два…
– Постой.
Он наконец вскинул голову. Взглянул на Руя Диаса с душераздирающей тоской в глазах. Потом облизал пересохшие губы и монотонно, очень медленно, так отчужденно, словно уже ступил за порог невидимой двери, сам, без уточняющих вопросов, рассказал все: численность отряда, намерения, направления движения. Окончив, замолчал, снова уставившись в никуда. Здоровый глаз словно заволокла пелена пустоты.
Руй Диас выпрямился во весь рост, отряхивая с одежды пыль. Взглянул на своих людей и кивнул. И один из них – тот самый, кто приносил сало, – обнажил кинжал. Услышав позванивание стали, мавр, словно вспомнив что-то, посмотрел на Руя и умоляюще произнес:
– Пить.
– На том свете попьешь, – сказал воин с кинжалом, уже сделавший шаг вперед.
– Дайте ему воды, – приказал Руй Диас. – Имеет право.
Его люди переглянулись: сперва недоуменно, потом одобрительно. Принесли мех с водой, приставили его к губам пленного. Тот глотнул коротко – только чтобы смочить губы. Не расходуя понапрасну воду, принадлежащую тем, кто собирался его убить. Потом отодвинулся, взглянул на небо и сказал, покорно принимая свой удел:
– Аллах акбар.
Пленного зарезали умело и ловко, а потом с любопытством смотрели, как бьется в последних судорогах его тело, пропитывая землю кровью.
– Одним меньше, – промолвил кто-то.
Руй Диас наблюдал за своими воинами – выдубленные ветром, стужей и солнцем лица, морщины вокруг глаз даже у самых юных, мозолистые ладони, привычные к рукоятям мечей. Бойцы, осеняющие себя крестным знамением, прежде чем ринуться в схватку, продающие и жизнь свою, и смерть. Такие обычно и водятся в пограничье. Не злодеи, сделал он вывод. И даже не вполне чужды состраданию. Просто суровые люди в суровых обстоятельствах.
Мавр наконец затих. Руй Диас показал на разоренный бивак:
– Заберите всё.
Диего Ордоньес – все такой же надутый – по-прежнему сидел в отдалении на камушке. Руй Диас подошел и сел рядом, меж тем как над самым гребнем стало подниматься красноватое солнце.
– Ты не должен был так говорить со мной, – проворчал Ордоньес. – Я тебе не кто попало.
– А ты не должен был распускать язык. Пора бы знать это.
Они посидели молча, щурясь от солнца, гревшего им лица. Наконец Руй Диас со вздохом хлопнул себя по бедрам и поднялся.
– Добей второго, – сказал он. – Головы отруби, сложи в мешок, спрячь пока в тень.
Старшина показал на встающее солнце:
– Не поможет – все равно скоро засмердят.
– Знаю, да ничего не поделаешь… Не знаю, сколько мы еще отрубим голов до возвращения, но – чем больше привезем, тем лучше будет.
– Ясное дело. – Ордоньес криво усмехнулся. – Магистрат Агорбе желает знать, на что он отпустил деньги.
