– Вот и отлично. Тащи его скорее сюда.
Я вернулся через пару минут. Протянул тетрадный листок с эскизом и чертежами. Пётр Васильевич внимательно его осмотрел, будто раньше не видел, кое-что уточнил:
– Это что за хреновины в месте крепления ручки?
– Сайлентблоки от «москвича». Ну, втулки такие, резиновые, чтоб не сушило руки.
– А колёса зачем?
– С места на место переезжать.
– Лишнее… колёса здесь не нужны. Они усложняют конструкцию и будут ломаться в первую очередь. Проще плиту с двух сторон закруглить.
– Можно и так, – согласился я.
– Нет, ты видишь, Кузьмич, – вдруг засмеялся Петро, – какой толковый пацан? «Можно и так», говорит!
Что-то, наверное, с этой фразой было у них связано.
Мужики беззлобно захохотали. В другое время я обиделся бы и ушёл. Сейчас же терпеливо ждал, хотя, честно сказать, не знал, куда себя деть. Сам виноват. Нужно было им отвечать с поправкой на возраст.
Вечерело. Шальной ветерок бережно перебирал гроздья зелёной глючины[9]. На деревянном столбе истошно орала горлица: «Че-куш-ку! Че-куш-ку!»
Увидев, что я заскучал, дядя Вася тряхнул меня за плечо:
– Не обижайся, Кулибин. Просто Семён Михайлович, начальник грузового участка, тоже всегда говорит «можно и так».
– Надумаешь делать плитку, – отсмеявшись, сказал Петро, – о мыле забудь. Это дело такое: с концентрацией не угадаешь – всё прахом пойдёт. Немцы в таких случаях добавляют в раствор кровь. Специально привозят с бойни. Так что, будет бабка цыплёнка рубать, ты не зевай. На наше оцинкованное ведро – четыре-пять капель. И не надо армировать.
Я ушёл с пустыми руками. Трамбовку с эскизом Пётр Васильевич придержал у себя. Сказал, «надо мараковать». Я не мог предсказать его дальнейшие планы. Для меня этот человек был загадкой. Память о детстве хранит многое, а он почему-то в ней не удержался. Наверное, близко не сталкивались. Не было в нём ни ярких примет, ни внешней харизмы. Не привлёк он мальчишеского внимания.
Бабушка ковырялась на островке. Сквозь заросли ивняка мелькал её белый платок. Я вброд перешёл через речушку, на всякий случай спросил:
– Ба, а дядя Петя, он кто? Почему я его раньше не замечал?
– Петька-то? Оттого и не замечал, что он из Москвы недавно вернулся. На заработки ездил, за длинным рублём. Это кум Василия Кузьмича. Он на смоле давно, но больше наездами.
Бабушка уже подпушила оставшиеся четыре рядка и теперь собирала в кучку срезанные мной кустики молочая. Это, конечно, сорняк, но куры любят его до драки. Больше, чем коты валерьянку.
Я хотел ещё что-то спросить, но бабушка перебила:
– Иди, там тебе дед приготовил работу.
Во дворе меня ожидали два ведра кукурузы в початках и четыре снопа проса. Ну да, впереди воскресенье, базарный день. Деду нужно успеть навязать веников. Сам он сидел у входа в сарай и готовил лозу. Каждый побег вербы нужно расщепить надвое, выбрать ножом сердцевину и запарить в ведре с кипятком. Только тогда вязки на ручках обретут благородный коричневый цвет, а сам веник будет похож на тот, что рисуют художники в своих иллюстрациях к сказкам.
Я в таких случаях не заморачивался. Провязывал ручку белой полипропиленовой нитью. Вид, понятное дело, не тот, но на качестве это не сказывалось. Главное – скорость. Вязать приходилось в количествах, приближенных к промышленным. Семь КамАЗов сырья с гектара – это вам не хухры-мухры.
Была у меня приспособа и для очистки семян с веничья – полый большой барабан с наваренными на поверхность гвоздями, кусками прутка и прочим железным хламом, сидящими на электрическом двигателе. Я включал его в сеть, семена, под своей тяжестью, ложились на барабан и, соприкасаясь с ребристой поверхностью, разлетались в разные стороны. К концу рабочего дня по двору было трудно ходить. Ноги вязли в густом красно-коричневом слое. Вечером приезжал знакомый мужик и выгребал всё под метёлку. Он разводил бройлеров в подвале своего дома и тоже «ковал железо, пока горячо» – вдруг, передумаю? Ведь никто, кроме меня, не дал бы ему и ведра бесплатного корма.
Дед работал ещё по старинке: в основе – железная полоса из проволоки-катанки, на брезентовом ремешке – деревянная ручка с пробитой понизу точно такой же проволокой. Вставил в раскрытый зев пару метёлок, придавил, потянул на себя.
Я делал эту тупую работу и вспоминал о будущем. Был в моей жизни долгий период, когда только веники и помогли выжить.
Лет через тридцать пять меня научит этому ремеслу дедушка Ваня, мой родственник и сосед, после смерти бабушки Паши оставшийся бобылём. На зиму он уезжал к дочери в Сочи. Запирал изнутри все двери, прыгал через забор – и на вокзал. И в восемьдесят лет прыгал, и в девяносто, и в девяносто пять. Возвращался он в конце марта. Забирал у меня своего Шарика, помесь дворняжки с болонкой, и начинал зарабатывать деньги. Кормился от земли. Для начала выкапывал в огороде луковицы тюльпанов, собирал в пучки молодой укроп, доставал с чердака пару веников прошлогоднего урожая, грузил в тачку и отвозил на базар. Случая не было, чтобы не продал. Там тоже не зевал. Увидит косу без ручки, купит за пять рублей, дома «сгандыбачит» косьё, на следующий день продаст за червонец. Что только ни выпускала его домашняя мастерская! Ручки для топоров и напильников, приспособы для кос и граблей, кисточки разных модификаций для побелки и для покраски, посылочные ящики из фанеры, веники, растительное масло.
Ну да, вы не ослышались, растительное масло. Водил дедушка Ваня дружбу с директором маслозавода и ежегодно в качестве благотворительной помощи ветеранам войны получал от него машину отходов – шелухи от семечек. Ко двору подъезжал самосвал, мечта оккупанта, и вываливал кучу добра возле его калитки. Не ему одному привозил, а всем ветеранам и работникам МЭЗа, имевшим приусадебные участки. Это идеальное, экологически чистое удобрение. Разбросаешь слоем по огороду, за зиму отходы перегниют, и земля обретает плодородие целины.
Получали-то помощь многие, но не каждый имел хозяйскую жилку. Иван Прокопьевич лучше других знал, что наряду с шелухой, мелкими камешками, кусочками листвы и будыльёв конвейер отбраковывает и сросшиеся между собой «обоймы» из крупных семечек. Он пропускал сырьё через несколько разнокалиберных сит, провеивал его на ветру и добывал в итоге два с половиной мешка полноценных ядрёных семечек. Потом он сдавал добычу на частную маслобойню в обмен на молочную флягу ароматного масла и полмешка жирной макухи. Какую-то часть хабара дед оставлял себе, остальное шло на продажу.
С неё, с этой странной дружбы пенсионера с директором крупного предприятия, и началась моя смычка с землёй.
Была мечта у Ивана Прокопьевича – посадить гектар веников. Он лелеял её все девяносто семь с половиной лет, что были ему отпущены на грешной земле. Не срослось у него. Не было в те времена столько бесхозных земель. И решил он тогда хоть посмотреть, как выглядит этот гектар со стороны. Уболтал, короче, дедушка Ваня директора МЭЗа на авантюру. Посидел тот с карандашом, прикинул все риски, возможную выгоду и сдался.
Из-под каждой колонки цифр пёрла рентабельность.
С деньгами у меня было в то время никак, хотя пахал я на трёх работах. Газета была на грани банкротства. Учредитель изъял денежки за подписку и приказал долго жить. Приходилось мотаться по городу, но в поисках не материала, а спонсоров. На телевидении денег почти не платили, как, впрочем, и в управлении культуры. Ничего, кроме престижа, мои должности не приносили. Я уже начал подумывать, не вернуться ли мне к ремонту автомобилей, но вечером пришёл дед Иван и потребовал помощи. Мол, надо вязать веники. Он никогда ничего не просил. Всегда говорил «надо!».
– Я ж не умею, дедушка Ваня!
– Ничего, учиться будешь. Я покажу. Дело срочное, каждый день на счету.
Надо так надо. Плюнул я на производственные дела, мы сели на велосипеды и где-то к семи утра были на территории МЭЗа. Там уже собралось несколько вольных старателей, выбирали удобное место, прилаживали станки. Мы с дедом расположились около тракторной тележки, сходили в гараж за сырьём, принесли по охапке.
– Вязать будем до обеда, – сказал мой наставник, – четыре веника в склад, пятый – наш. Поэтому работаем быстро. Смотри и запоминай: прутья нужно ровнять в ладони. Сначала клади мелочь, около семи штук, потом обложи их по кругу крупной метёлкой. Заготовка будет готова, если метущую часть уже невозможно удерживать в жмене. Передавай её мне, понял?
И дело пошло почти без простоев. Нет, лично я мог позволить себе выкурить сигаретку-другую, но на общем процессе это не сказывалось. Пока набирался третий пучок, дед Иван надрезал с одной стороны первые два, соединил их между собой и начал формировать ручку.
Станок для вязания веников представляет собой длинный кусок сыромятной кожи с деревянной педалью внизу. Обхватил заготовку петлёй – ногой придавил – провязал. В принципе, ничего сложного, если иметь в руках и ногах чувство меры. Ну и кроме того, есть в каждом ремесле свои подводные камни. Их постигаешь только в рабочем процессе, исподволь. Ручка должна быть удобной в обхвате, но сгонять её толщину нужно не пожарными темпами, а ступенчато, поэтапно, с присутствием головного мозга, удаляя из будущей середины не более трёх прутков. Вязка должна не врезаться в ручку, не болтаться на ней, а надёжно обхватывать и даже слегка пружинить. Идеальный вариант для неё – ивовый прут. Но если работаешь на хозяина, это уже извращение. Всё остальное для избранных. Веник нужно запарить, замочить в солёной воде, чтобы гнулся на круг с любой стороны и служил не недели, а годы.
Всё это я освоил потом, а тогда, в первый рабочий день, всего лишь нахватался верхушек.
– Хватит! – сказал дед, когда я набрал очередную жменю сырья. – Теперь становись на вязку, а я начну прошивать.
Он, как оказалось, не только работал, но и вёл точный подсчёт, что уже сделано. А если копнуть глубже, воплощал в жизнь норматив, просчитанный им заранее, с учётом производственной мощности нашей бригады. Даже запасная игла и вторые ручные тисочки нашлись в его брезентовой сумке. И я, когда довязал и обрезал последнюю ручку, тоже сел за прошивку.
Дед всё рассчитал правильно. За пятнадцать минут до обеда мы предъявили кладовщику ровно полсотни веников. Сорок из них отдали ему, остальные забрали домой.
Работы на МЭЗе хватило на пять дней. Мы брали свою норму и уходили. Остальные бригады вязали до вечера, поэтому сырьё так быстро и закончилось.
Я, честно сказать, на оплату труда не претендовал. Какие могут быть деньги за помощь? Но вечером воскресного дня снова пришёл дед и сказал, что надо вязать, что материал «тяжёлый» и один он не справится. Прощаясь, спросил:
– Тебе деньги сейчас или потом, кучей?
Да сколько там, думаю, этих денег! Сказал, что потом.
В понедельник с утра я отметился на своих работах, выслушал несколько невыразительных «фэ», получил триста рублей суммарной зарплаты, а когда вернулся домой, не смог подойти ко двору. От калитки до владений деда Ивана всё пространство было забито развалами веничья. Его даже не собрали в снопы, потому что это был неликвид, сырьё, от которого отказались вязальщики. То, что обычно называют метёлками, было самых уродливых форм – скручено, вывернуто, заломлено. Глядя на мою унылую рожу, дед успокоил:
– Тут делов-то на один чих! Кое-что придётся замачивать. Остальное запхаем силком!
В общем, сладили мы и с этой напастью. Вот тогда-то я и постиг изнутри высшее мастерство. На мой просвещённый взгляд, веники получились не очень красивыми, но зато не мели, а пели.
Дней через пять Иван Прокопьевич притащил деньги. Их было много, целых две с половиной тысячи. Насладившись моим изумлением, он убил меня наповал:
– Остальные отдадут завтра. Вечером принесу.
В общем, за неполные две недели моей помощи деду я получил больше, чем за год пахоты на трёх уважаемых должностях.
Можно было ехать за матерью.
Её увезли в «психушку» две недели назад. Я в это время находился в командировке, освещал ход демократических выборов в одной из отдалённых станиц. Мамка упёрла на островок телевизор и холодильник, стулья и стол, обложила всё это своей одеждой, облила соляркой и запалила. Что там рвануло, не знаю. То ли кинескоп в телевизоре, то ли фреон в холодильнике. Слава богу, она к тому времени ушла с островка, отлучилась за новой порцией горючего материала. Когда её «накрывало», а это случалось осенью и весной, в период беспрестанных дождей, в неё вселялась такая силища, что просто диву даёшься.
Кто-то из соседей позвонил брату. Тот прислал на место событий «скорую помощь» с нарядом милиции, и мамку определили в закрытый стационар станицы Удобной, больше напоминавший тюрьму.
Я приехал туда с Серёгой Журбенко, на тогда ещё новенькой «Ниве». «Заключённые» гуляли по двору, окружённому сеткой-рабицей метров пяти высотой. Все были в казённых пижамах мышиного цвета. Какая-то лихая бабуся, по виду «смотрящая», сначала стрельнула у меня закурить, а потом выцыганила всю пачку.
Минут через десять вывели мать. Она была потухшая и худая, стрижена налысо. В глазах застыло смирение и покорность. И тогда я поклялся себе: что бы ни случилось, какие бы коленца она не выкидывала, ни в какой «лечебный» стационар я больше её не отдам.
На придорожном рынке я купил ей конфет, пирожков и сладкой воды. Она ела и плакала, а я думал, что за матерью нужен постоянный пригляд, что с моей собачьей работой я всё реже бываю дома, что веники, если сеять их не меньше гектара, позволят убить сразу двух зайцев. В идеале было бы привести в дом нормальную бабу. Да только какая же нормальная согласится войти в дом, где живёт такая свекровь?
В конце октября дедушка Ваня стал усиленно продавать свою половину дома. Он делал это и раньше, чисто из спортивного интереса, чтобы поторговаться. А тут… дело дошло до серьёзного. Из Сочи приехала тётя Лида. Я, как «первый покупатель», был поставлен в известность, что дом будет вроде как продан, что здесь будет жить младшая сестра её мужа. В смысле, что деньги поступят на счёт, но для широкой общественности она ничего не купила, а будет типа присматривать за дедом.
Никаких претензий, ни финансовых, ни моральных, я не имел.
Той же зимой прикатила из Казахстана фифа в тёмных очках, вдова профессора и бывший директор ювелирного магазина. При знакомстве со мной с её «фамильного» носа упали очки:
– Да?! Это наш родственник?!
Это была кулёма чистой воды. Всю зиму она занималась фигнёй: резала на тонкие полосы рулон туалетной бумаги, а потом через равные промежутки наклеивала на них семена моркови. Завела себе большую собаку, породистого кавказца. Держала его на привязи, не выводила гулять и каждый день била за то, что он «срёт во дворе». Когда пёс первый раз огрызнулся, наняла соседских бомжей, и они закололи его на мясо. В огороде и в комнатах развела такой бардак, что муж тёти Лиды, родной её брат, приехавший навестить сестру, предпочёл ночевать в машине.
Когда по весне дед Иван приехал из Сочи, то конкретно забастовал:
– Нет! В этом доме я жить не буду!
Пришлось тёте Лиде покупать ему весёлую аккуратную хатку в одной из окрестных станиц. К хатке прилагался огромный, по нашим меркам, участок земли. Старик снова расцвёл и постепенно довёл свои плантации сорго до половины гектара. Как у него было со сбытом, я не знаю. Но рынок и в Африке рынок, а никто лучше деда Ивана не умел договариваться.
Пару раз он приезжал ко мне, такой же порывистый, сухой, поджарый. В свою половину даже не заходил. Сидел на кухне, пил чай, придирчиво рассматривал веники, произведённые мной, делал мелкие замечания.
– Эх, пожить бы ещё! – говорил он, прощаясь. – Интересно было бы узнать, чем всё это дело закончится.
Под «всем этим делом» он имел в виду нашу страну.
Страшная цифра 100, к которой он подбирался вплотную, убивала его морально. Он готовился к ней, как к рубикону, через который не перешагнуть. На мой беспристрастный взгляд, с его образом жизни лет двадцать сверх нормы он запросто протянул бы. И убила его не смерть, а постоянные мысли о ней. Это случилось, когда дал дружные всходы мой первый личный гектар…
* * *
Я чистил дедово веничьё и непроизвольно раскладывал его на три кучки: мелочь, средний размер, крупняк. Сырьё было так себе. Всё лучшее выбрано ещё осенью, когда покупателю есть из чего выбирать. Сейчас же и это полетит по рублю. До нового урожая ещё далеко. Товар деда Степана тоже никогда не залёживался, хотя бывал он на рынке редко, исключительно с вениками. Это у меня были вечные проблемы со сбытом. Сдавал одному барыге за полцены. Зато оптом, в любое время и без пропарки…
До ужина я успел выполнить поручение. Кукуруза была порушена, перемолота ручной мельницей и высыпана в ведро. Рабочее место подметено.
Дед вынул из кошелька мятый рубль, добавил немного мелочи:
– На, купишь невесте мороженое.
За столом бабушка не могла нахвалиться, «какая я» у неё «вумница» и как хорошо подпушил картошку. Дед молчал и довольно хмыкал. А мне почему-то подумалось, что тому, кто придёт на моё место, будет несладко. Слишком уж высоко я задрал для него планку.
Работа по дому не заканчивалась никогда. Из неё вычленялось самое неотложное, остальное переносилось на завтра. Дел ещё было много: полить огород, опрыскать виноград от вредителей, прополоть наш участок «в поле», где после минувших дождей всё заросло осотом, сурепкой и ползучим пыреем, ещё – навязать веников, вывезти их на базар, продать, если повезёт. И это с учётом того, что завтра к одиннадцати я собираюсь в кино, а в воскресенье с утра у деда дневная смена. Нужно просить отгул.
Текущие планы всегда обсуждались за чаем. Справедливости ради стоит сказать, что меня, как работника, в расчёт не брали. В нашем небольшом коллективе я в то время считался отстающим звеном. «В поле» меня брали скорей чтобы я был на глазах и вовремя пообедал. Дед обрабатывал три рядка за прогон, бабушка – два, а я и с одним не управлялся. В сорняках совершенно не разбирался. Поминутно спрашивал, что рубить, а что оставлять. А когда припекало солнце, начинал потеть и чесаться. Через каждые двадцать минут ходил к роднику за водой, которую сам же и выпивал.
На домашних «летучках» я обычно молчал. Поэтому дед несказанно удивился, услышав моё предложение:
– А давай мы сейчас с бабушкой начнём поливать огород, а ты – опрыскивать виноград. Я буду перетаскивать шланги, качать для тебя насос. Глядишь, до темноты и управимся.
Наверное, мои старики разобрались бы и «без сопливых». Во всяком случае, огород точно полили бы. Но что-то заставило их поверить в этот порыв, искреннее желание помочь.
Я летал как на крыльях, старался поспеть везде. Прыгал на насос всем телом, пока ручка не начинала держать меня на весу. Сколько во мне сейчас? Килограммов тридцать пять? Ничего, подрастём. Скоро приедет мама и будущей весной отвезёт меня в Армавир вырезать гланды. Я сразу пойду в рост и быстренько наверстаю упущенное. А уже к середине лета на моё плечо ляжет первый мешок цемента.
Когда мы пошабашили, было ещё светло. Из потаённых мест вылетели летучие мыши. Напоенная почва делилась с ними прохладой. Я проложил шланг к молодой раскидистой груше. Деревце встрепенулось и откликнулось благодарною дрожью.
Глава 7. Бес в ребро
Без десяти одиннадцать я подошёл к единственному в городе кинотеатру «Родина». Стоял он, как и положено в наших краях, на улице Красной. Клубов, домов культуры, где тоже крутили фильмы, было у нас навалом. А вот кинотеатр всего один. «В кино» приглашали только сюда.
Его сожгут в конце девяностых два брата, два лихих бизнесмена, чтобы освободить ходовое место для своего киоска «Табак». Только где-то в их бизнес-плане случится просчёт. Обоих завалит потом из охотничьего ружья бывший муж их младшей сестры, которого оскорблённые братья старательно сживали со света. Он сделает это прилюдно, в разгар торгового дня на Центральном продовольственном рынке, умудрившись больше ни в кого не попасть. Блаженны те, кто не знает свою судьбу.
Долго ещё будут мозолить глаз закопчённые стены, стыдливо задрапированные рекламой. Потом их снесут и на скорбном месте разобьют нечто вроде садика-дзен, а читатели нашей газеты всё ещё будут задаваться вопросом: «Когда восстановят кинотеатр?» Пришлось отвечать, что когда будет восстановлена наша родина, будет восстановлен и кинотеатр с одноимённым названием.
Примерно в это же время, но в прошлой своей жизни я тоже ходил в кино. Только купил один билет, а не два. Фильм был тот же самый – «Неуловимые мстители». Даже фотки рекламного стенда не отличались от оригинала. Яшка-цыган с ножом в позе завзятого бандюка. Я тогда, помнится, думал, что это отрицательный персонаж.
Сеанс был в одиннадцать десять. В то, что Валька не опоздает, мне почему-то не верилось. Время текло лениво, карало предполуденным зноем. Потенциальные зрители спасались от жары под матерчатыми навесами, раскинутыми в месте постоянной стоянки большой жёлтой бочки-прицепа с лаконичной надписью «Пиво». К своему удивлению, я увидел там Петра со смолы в компании какого-то невзрачного работяги. Они деловито сдували пену из рифлёных стеклянных кружек и о чём-то оживленно беседовали. Дядя Петя выглядел боссом. Он был в бежевых наглаженных брюках и белой рубашке навыпуск.
По другую сторону бочки смаковала своё пивко дурочка Рая – наша местная достопримечательность, тогда ещё моложавая тётка с габаритами шпалоукладчицы. Она была типа юродивой. Ходила постоянно в сатиновых шароварах и цветастой мужской рубашке с засученными выше локтей рукавами. Рая в кино ходила всегда бесплатно. Её обычное кресло в зрительном зале никто, на моей памяти, не занимал. Да и кассиры никогда не продавали билет на седьмое место в первом ряду. Ещё Рая бесплатно ездила на автобусах, даже междугородних. А вот за пиво, водку и папиросы обязательно платила. Был в её слабоумии такой непонятный пункт. Развлекалась «достопримечательность» тоже всегда одинаково. Встретит вальяжную семейную пару и давай приставать к мужику: «Что ж ты, подлец, обещал жениться и обманул?!» От Раи можно было спастись только бегством.
Вальку Филонову я заметил случайно. Почувствовал спиной её настороженный взгляд. Она стояла у ящика тётки-мороженщицы и лопала пломбир. Если бы не эти глаза, я нипочем её не узнал бы. Пышные жёлтые волосы обрели свободу и были пущены с плеч в вольный полёт. И как она умудрялась их заплетать в два куцых мышиных хвоста?! Разительные перемены произошли и в Валькином гардеробе: синяя расклешённая юбка чуть ниже колен, белая блуза с кружевными манжетами и круглым воротничком. Под ней откровенно просматривался бюстгальтер. Но что самое интересное, кое-где по её лицу пробежалась косметика. Вот тебе и Бабка Филониха!
Валька держала мороженое аккуратно, двумя пальцами. Но так, чтобы я сразу увидел белое металлическое колечко с синим гранёным камушком. Естественно, я к ней подошёл, хотел протянуть руку, но, поняв двусмысленность жеста, спрятал её за спину и покраснел.
– Что, хочешь мороженое? – ехидно спросила она.
– Не хочу, – отозвался я. – Слопал уже две порции, пока тебя дожидался. Пошли, что ли? Скоро первый звонок, в зал уже запускают.
– Пойду, если скажешь, зачем ты меня пригласил.
Вот дура! Хотела загнать в тупик старого ловеласа! Я мог бы повесить ей на уши четыре тонны лапши, но, подумав, решил отпускать только скрытые комплименты. Целомудренность отношений превыше всего.
– Зачем пригласил? – переспросил я и сделал пристрелочный выстрел: – А затем, чтобы ты хоть что-нибудь сделала для меня. Хотя бы пришла.
Валька прожевала вместе с пломбиром услышанное, проглотила и то и другое и опять задала вопрос:
– Почему ты сказал, что я на артистку похожа?
– А на кого же ещё?! – тупо посмотрел я на неё и даже пожал плечами, всем своим видом говоря: «Дура, что ли?! Не сечёшь?»
Филониха промолчала. И я понял: зачтено.
– И что же во мне такого артистического? – жалобно спросила она.
– Потом расскажу. – Я схватил её за руку и потащил в фойе: – Пошли, а то опоздаем!
Мы пробирались к своим местам в полностью заполненном зале. Приходилось протискиваться в узком пространстве между людскими коленями и спинками предыдущего ряда, поминутно бормоча «Извините!».
Услышав шевеление за спиной, дурочка Рая встала, окинула зал внимательным взглядом и сказала:
– Встаньте, падлы! Королева идёт!
«Это было, наверное, самое-самое, что запомнится Вальке надолго, может, на всю жизнь, – думал я, осторожно посматривая на её силуэт. – Фильм можно пересмотреть, оживить в душе былые эмоции. Но не будет уже сотен людских взглядов, направленных на тебя».
Нет, «Неуловимые» ей точно понравились. Во всяком случае, Валька смеялась искренне и раскованно. Я тоже постепенно увлёкся, вжился в сюжет. Всё вроде бы знаю, даже судьбы артистов. А вот атмосфера зала порождала какую-то новизну восприятия, держала меня в кулаке до самого последнего титра. Общее «Ах!» отдавалось в душе, как своё собственное. Настоящие фильмы не умирают. Их смотрят поколениями.
Час пролетел незаметно. Нас подхватила людская волна и вынесла из кинотеатра. Я цепко держал «королеву» за руку, чтобы не потерять. Мы перебрались на другую сторону улицы, где Валька опять стала приставать со своими глупостями:
– Так что же во мне артистического?
Кому что, а барыне – зонтик!
– Глаза, – сказал я, – твои глаза. Ты можешь молчать, они всё за тебя скажут. В театральном училище такому не учат. Это природное. Оно или есть, или нет. А ещё губы. Целовал бы такие всю жизнь, да пока не умею.
Уже и не помню, когда я в последний раз так вдохновенно врал.
– Да?! – неизвестно чему удивилась моя королева. – И что же мои глаза тебе сейчас говорят?
– Они сожалеют, – подумав, ответил я, – что только один пацан обратил на них внимание. Да и тот маленький и невзрачный, но ты…
– Ой! Мой автобус! – неожиданно всполошилась Валюха.
Я замолчал, сбитый с мысли, а она чмокнула меня в щёку и упорхнула к остановке. Вот не поймёшь этих баб!
Гнаться за ней я, понятное дело, не стал. Не стариковское это дело, да и ноги не шли. Щёки горели. Что интересно – обе. Люди обтекали меня с обеих сторон, толкали локтями, а я ничего не чувствовал. Стоял, как стамуха в судоходном ледовом канале, и улыбался. Ох, чёрт побери, как хотелось тряхнуть стариной!
Я нёс её поцелуй до самого дома. Обратный путь пролегал по «вражеской» территории. Но никто из пацанов не остановил, не сказал «дай двадцать копеек», не потребовал закурить, чтобы потом набить морду. Можно сказать, и тут повезло.
* * *
Дед уже закончил пропаривать веники, выставил их сушиться – вдоль забора, на ручки метёлками вверх. Хорошо, у нас только одни соседи и те родственники. А вот Ивану Прокопьевичу в этом плане не повезло. Его участок граничил забором с домовладением Пимовны. И этим всё сказано.
Есть такая примета в кубанских станицах: если веник поставить у двери метёлкой вверх, то ни одна ведьма в дом не войдёт. А если она уже находится в доме, то ни за что не выйдет. Вот тут-то можно смело брать её за хипок[10] и требовать от неё всё, на что колдунья способна: чтобы порча и сглаз обходили семью стороной, чтобы корова доилась на зависть соседям, чтобы дочь вышла замуж за богатого и непьющего мужика.
Екатерина Пимовна считала себя православной, народной целительницей. Она посещала церковь, соблюдала посты. Поэтому ей были обидны намёки даже в виде одинокого веника, стоящего вверх ногами. А тут сразу полсотни. Нет, это уже неспроста!
Проснёшься, бывало, ещё до рассвета, выйдешь по малой нужде в деревянный сортир, или, как говорила бабушка, отхожее место, глядь, а вдоль соседской ограды свечка плывёт в воздухе и голос бабушки Кати: «И остави нам долги наша…» Тут и ежу понятно: быть нынешним днём большому скандалу. Ох и любила Пимовна поругаться с соседями! Особенно когда выпьет. Пила она редко, но так, чтобы все знали. Когда никого не встретит на улице, отвязывалась на мне.
Ремонтирую как-то калитку, ведущую на островок, столб опорный меняю. И тут она:
– Что, чернокнижник, всё копаешь, колдуешь?!
Это после смерти дедушки Вани я у неё стал чернокнижником. Ну, я-то бабушку Катю знаю лучше других. Надо, думаю, подыграть:
– Ах ты ж, – говорю, – старая!.. Да я тебе этот столб в могилу вобью!
Поорала она, покуражилась, отвела душу и была такова. Разыграли мы с ней, короче, спектакль. Через двадцать минут приходит:
– Сашка, пошли вмажем!
А почему бы не вмазать? Из тех, кто жил на нашей улице, когда я ходил в школу, трое нас всего и осталось: я, она и бабушка Зоя – вдова дядьки Ваньки Погребняка. Кто помер, кто уехал из города, кто перебрался в другой район, где вода нашей речушки по весне хату не заливает.
Нет, что бы там ни болтали соседи, а хорошая была бабушка Катя! Штучный товар, истинная казачка, сейчас таких нет.
Это ведь на моих глазах сын её Лёшка женился. До сих пор вспоминаю, не история – песня о настоящей женской солидарности.
Давно было дело. Если мерить нынешним временем, на будущий год, по весне. Лёха тогда институт закончил, уехал строить дороги, неделями пропадал.
Сижу я на тутовом дереве, возле её двора, живот набиваю. Смотрю, девушка в калитку стучит, бабушку Катю зовёт. Простенько одета, по-деревенски.
– Здесь, – спрашивает, – Лёша живет, высокий такой, кудрявый, красивый?
– Здесь, – отвечает Пимовна, – это мой сын. А ты по какому вопросу?
– Беременна я от него…
Ну, думаю, деваха попала как кур в ощип! Сейчас ей будет рассказано, кто она есть и почему маме и папе не надо было этого делать.
Только ошибся я. Бабушка Катя вдруг всплеснула руками и почему-то заплакала. Обнимает девчонку, целует:
– Да ты ж моя доченька! Да ты ж моя милая! Да пойдём же скорее в хату! Да пошёл ты, проклятый! – пнула кобелька калошей под зад, чтобы в будку шёл, не путался под ногами.
А будущая сноха… и сама не верит, что встречают её, как родную. Конфузится, ждёт подвоха. Идёт, как сапёр по минному полю.
Притих я на нижней ветке, будто застигнутый на чём-то постыдном. Мне сквозь окошко всё видно, как в телевизоре. И стол, и красное место, на которое девчонка присела. Екатерина Пимовна вокруг неё увивается: на стол накрывает, тащит наряды из сундука, шкатулку с серьгами и бусами…
Чую, нехорошо чужую жизнь препарировать. Надо тикать. Только подобрался к стволу, бабушка Катя во двор вылетает да бегом во времянку. Тут же назад, тащит в руках две трёхлитровые банки с солёными огурцами и помидорами. Я было с дерева, она к колодцу с ведром и плачет.
Всё, думаю, попал! Но тут, слава богу, Лёха нарисовался в самом начале проулка.
– Мамашка! – кричит. – Я премию получил!
Идёт Лёха с портфельчиком, в бежевом костюмчике с искоркой, в туфельках «Нариман», что у нас в КБО шьют. Ну ещё бы – начальник участка!
Увидела его «мамашка», уронила ведро в колодец, спиной передёрнула – и во двор. Схватила поганый веник, которым сметала куриные говны, сын только в калитку – она его этим веником в харю:
– Ах ты ж кобелюка проклятый, подлец, сукин сын! Женись, падла! Сей же час собирайся в ЗАГС, или в хату ко мне ни ногой! У меня теперь дочка есть. Будем с ней моих внучек кохать.
И точно! Принесла Лёшке Любаха двух девчонок-близняшек. Так в одночасье закончилась его холостая жизнь.
Нещадно палило солнце. Дед ушёл на работу просить отгул. Бабушка в тени виноградника ощипывала цыплёнка. Я пообедал, походил по двору, не зная, куда себя деть. От нечего делать налил в банку солярки и стал отмывать от смолы лист нержавейки. За этим делом меня и застукал Витька Григорьев. Поуркал, поздоровался и спросил:
– Ты чё на улицу не выходишь?
– И пра, – вставила бабушка, – сходили бы на речку, ополоснулись.
– Ладно, погнали…
Тропинка петляла вдоль плетней и штакетников, тополей и плодовых деревьев. Там вишню сорвёшь на ходу, там яблоко. Не вскапывали ещё придомовые участки, не сажали картошку на уличных огородиках.
– Ты чё, в Филониху врюхался? – по пути спросил Витёк.
– Была лахва![11] – отнекался я и сплюнул.
Не хотелось мне ему говорить о своих внутренних побуждениях, всё равно не поймёт. А тут ещё вспомнилось, что осталось всего три дня из отпущенных мне. Как мало я по большому счёту успел! А ведь нужно ещё сдать бабушке Кате дядьку Ваньку Погребняка, может, успеет вылечить; предупредить Раздабариных, чтобы за младенцем следили: он, как ходить начнёт, останется без присмотра и в нашей речушке утонет…
– Вчера по дворам ходили, – просветил меня Витька, – записывали в новую школу…
Во, кстати, напомнил!
– Ты Наташку Городнюю знаешь? – перебил я его.
– Ту, что жила на соседней улице? – с подозрением уточнил мой дружбан.
– Ну да, Наташка из параллельного класса. Толстая такая, носатая. А почему «жила»?
– Так уехали они с матерью позавчера. Родители развелись, они и уехали. Говорят, в Медвежьегорск. А чё ты спросил?
– И братика младшего увезли?
– Ну да, а чё ты спросил?! – Витька встал, сжал кулаки и повернулся ко мне. Не зря пацаны говорили, что он по Наташке сох.
– А ты тогда чё о Филонихе спрашивал?! – наехал я на него в качестве оправдания.
Но было уже поздно.
– Крову мать! – возопил Казия, пуская правую руку в свободный полёт.
Это было бы очень похоже на классический боковой, если бы Витька сподобился хоть как-то держать защиту. Да, кое-что из моих уроков пошло ему впрок.
Я хотел уже сунуть ему ответку, но передумал. Просто шагнул влево, нырнул под кулак, поймал на излёте другую руку и завернул ему за спину. Мой старый дружбан оказался в позе бича, собирающего окурки. Ему было больно.
– Крову мать! – снова сдавленно прохрипел он. – Пусти, падла!
Мне ничего больше не оставалось, как развернуть его курсом на ближайший забор и сунуть носом между двух соседних штакетин. Иначе быть рецидиву.
– Я тебя не о Наташке спрашивал, а о её младшем брате.
– Крову мать!
Пришлось пару раз повторить и слова, и всю процедуру в целом. Наконец прозвучало осмысленное:
– А чё тебе её брат?
Вот таким он всю жизнь был, психовал ни с того ни с сего. Глядишь, через пару минут – опять человек.
Я отпустил его руку. Витька присел, потирая плечо, очередной раз сказал «крову мать», поднялся и зашагал прочь. Это он типа обиделся. И без толку его догонять, что-то там говорить. Григорьев будет высокомерно молчать, брезгливо дёргать плечом и громко сопеть. Да и, честно сказать, мне было не до него.
Нет, честное слово, Витёк меня ошарашил. Убойная новость о том, что Наташка Городняя умотала из города, ещё раз крепко встряхнула канонический мир моего детства. Дело, впрочем, совсем не в ней, а именно в младшем брате, которого я живым ни разу не видел. Впрочем, и мёртвым тоже, ведь его схоронили в закрытом гробу.
В моей прошлой жизни этот пацан погиб первого сентября во дворе новой школы. Там впервые в истории нашего города клали асфальт, естественно, собралось много зевак, и кто-то его случайно толкнул под каток.
Может, всё суета, подумалось мне, и нет на Земле никакой предопределённости? Даже пять шаров «Спортлото» выпадают из барабана с разным набором цифр. А тут… три с половиной миллиарда человеческих судеб, и у каждой – свобода выбора. Может, смертельный недуг – это следствие, а не причина, и у дядьки Ваньки Погребняка всё сложится по-другому? Пусть всё идёт, как идёт. Неблагодарное это дело – быть предсказателем. Кто-нибудь точно морду набьёт, скажет, что сглазил.
– Так чё тебе её брат? – Григорьев вынырнул из переулка и продолжил прерванный разговор.
Если бы не этот вопрос, полное впечатление, что он напрочь забыл о нашей минувшей ссоре.
– Да так. Он мне двигатель обещал от старой стиральной машинки, – соврал я как можно правдоподобней.
– Он много кому… – начал было Витёк и подозрительно быстро заткнулся. – Так куда купаться пойдём? Все наши сейчас на заставе.
– Упаримся. Туда пилить далеко. Давай на глубинку.
Мы перешли через мостик, выложенный железнодорожными шпалами, и, не сговариваясь, повернули направо. Этот берег реки был солнечным, пляжным. По другой её стороне шли заборы, плетни и деревянные мельницы. Там начинались, вернее, заканчивались соседские огороды.
– А зачем тебе двигатель, – поинтересовался Витёк, – что, стиральная машина сломалась?
– Для дела, – отрезал я.
И тут мой дружбан опять возмутился:
– Слышь, Санёк, а не слишком ли ты стал деловым? Как Напрею рыло начистил, так и забоговал! А я, вроде того, перед тобой мелюзга ссыкливая. Что, трудно сказать? Смотри, я терплю, терплю, а потом жопа к жопе и кто дальше прыгнет!
Я обнял его за плечи и засмеялся:
– Спорим на шалабан, что я вперёд тебя искупаюсь?
– Давай на горячий! – В вишнёвых глазах Витька вспыхнул азарт. – Чур, я считаю: раз, два… три!
И мы сорвались с места.
