Но Мор, несмотря ни на что, тянет меня за собой.
Поначалу его конь идет не спеша, хотя я не думаю, что это ради сочувствия ко мне. Скорее, мне кажется, всадник решил растянуть мою агонию. Постепенно скакун набирает скорость, пока рысь не переходит в галоп, и он скачет во весь опор.
Некоторое время я держусь. Так-то вот. Несмотря ни на что, я каким-то образом умудряюсь не упасть.
Но разве хоть кто-то, кроме этого подлого бессмертного урода, может бодрствовать вечно?! Недосып, недоедание, холод, раны и усталость – все это валит меня с ног.
Я оступаюсь, падаю как подкошенная на заснеженную дорогу и больше не поднимаюсь. От мощного рывка рука выскакивает из плечевого сустава.
Вот теперь я ору. Теперь я проиграла.
Все тело горит как в огне, от такой боли люди, наверное, сходят с ума.
Я и не знала, что бывает настолько больно. Боже… Боже… Боже, прекрати это, умоляю, прекрати это. Прости меня за то, что я стреляла в Твоего Всадника, только, пожалуйста, пусть он остановится.
Но он не останавливается. Если у Бога и есть милосердие, Он не тратит его на меня.
Меня тащат по снегу, холод обжигает.
Одежда немного защищает, но ненадолго. Очень скоро я голой спиной чувствую дорожный лед, и не знаю, как долго протянется моя агония.
Знаю только одно: хуже мне никогда еще не было.
Я кричу, пока в надсаженном горле не пропадает голос. Руки вот-вот оторвутся от тела. По-другому это закончиться не может. И мне так больно, что лучше бы они уже поскорее оторвались, чтобы я могла спокойно истечь кровью и наконец подохнуть.
Этого не происходит.
Только боль, боль и боль, только сплошная проклятая боль. Я горю, как в огне, хотя огня нет. Я пылаю и умоляю: пожалуйста, остановись, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…
Глава 9
Я прихожу в себя от сильной пульсирующей боли в плече. Кричу, пока чужие руки освобождают меня от пут, и боль становится чуть слабее.
Мир вокруг расплывается цветными пятнами, мышцы тянет самым мучительным образом. Почему все так болит?
Постепенно пятна начинают обретать очертания, пока не совсем четкие, но я хотя бы понимаю, что вижу лицо. Надо мной склонился ангел, его лицо пока еще расплывается.
Я в раю?
Но, если я в раю, почему я чувствую боль?
Приподнявшись, я нежно глажу ангела по лицу дрожащей рукой. Рука распухла, пальцы посинели, из запястья сочится кровь. Он морщится и отстраняется.
– Я умерла? – спрашиваю я (или мне так кажется), но ангел молчит.
– Останься, не бросай меня, – шепчу я и пытаюсь найти его руку. А найдя, сжимаю ее. – Умоляю.
Нельзя произносить это слово.
Почему мне нельзя было произносить это слово?
Что-то насчет мольбы, но я не могу вспомнить…
Все уносится куда-то, дальше и дальше от меня.
Я сжимаю его руку.
– Останься со мной, – повторяю я.
Но и ангел, и весь остальной мир исчезают.
Открываю глаза и вижу облезлый потолок. На миг мне кажется, что в жизни все нормально, рассудок начисто стер все воспоминания.
Кто-то пожимает мне руку, и я поворачиваю голову, озадаченная. И вижу его.
Не могу сдержать крик.
Нет ничего – ничего – более чудовищного, чем прекрасное лицо Мора, чем обрамляющие это лицо золотые волны волос.
Только когда он выпускает мою руку, как будто обжегся, только тогда я осознаю, что ублюдок держал меня за руку. Еще секунда уходит на то, чтобы я вспомнила, почему это наполняет меня слепой яростью.
Я пытаюсь бежать от всадника. Стрелы в спину. Меня привязывают и заставляют бежать за конем. Падение. Меня волокут. Боль. Смерть.
От этих воспоминаний я ахаю, ловлю ртом воздух, и осознаю весь кошмар ситуации.
– Я… жива.
Это кажется невозможным, учитывая, через что пришлось пройти. Казалось, меня рвут на кусочки.
– Страдание – для живых, – отвечает Мор. Я осматриваю комнату. Это чья-то гостевая спальня – не иначе, Мор занял очередной дом.
Я бессильно роняю руки на ветхую простынку. Он притащил меня в эту комнату и уложил на кровать, и, судя по всему, с тех пор я так здесь и лежу.
Не могу сказать, ужасает меня это или, наоборот, притупляет страх.
Он не дал мне умереть. Он хочет, чтобы я выздоровела…
Только, чтобы снова заставить страдать.
Я сажусь в кровати, прикусив губу, чтобы не вскрикнуть от резкой боли в спине.
– Почему я здесь? – спрашиваю я.
– Я не позволю тебе умереть.
И вновь я не могу понять, что стоит за моим спасением – милосердие или проклятие.
Конечно, это проклятие, дура лопоухая. Он же не для того тебя спас, чтобы за тобой приударить.
– Ты стрелял в меня, потом связал и тащил по снегу, – даже от звука этих слов меня бросает в дрожь.
Синие глаза невозмутимы.
– Да, я это сделал.
Я шевелю плечом – как же ноет сустав!
– У меня была вывихнута рука, – говорю я, вспомнив эту муку.
Мор смотрит на меня долгим, изучающим взглядом (при этом вид у него, скотины, совершенно ангельский), затем кивает.
Я оглядываю себя. Моей рубашки нет, вместо нее чужая – с какой-то толстой тетеньки, носившей старомодные тряпки, судя по жизнерадостному цветочному рисунку.
Кто-то видел меня раздетой. Я кошусь на Мора, который бесстрастно смотрит перед собой.
Возможно, это был он – значит, видел и мою грудь, и все остальное.
Фу. За что мне это?
Я шевелю рукой, чувствую, как что-то давит. Подтянув рукав, вижу, что запястья забинтованы мягкой белой тканью. Я трогаю повязку.
Мор сжалился надо мной?
Я вспоминаю, как жестоко он выдирал из моей спины стрелы.
Это невозможно…
Меня отвлекает ужасная пульсирующая боль в спине. Я сажусь прямее, чтобы снять нагрузку, и чувствую, что в живот впивается ткань.
Приподнимаю рубашку и любуюсь своим торсом, который, как и руки, обмотан многослойной повязкой.
Я провожу по повязке пальцем.
– Кто это сделал?
Мор сидит с совершенно непроницаемым лицом.
– Ты? – спрашиваю я наконец.
И чувствую, как кровь закипает от ужаса и возмущения, и… чего-то еще при мысли о том, как он снимал с меня одежду и лечил меня. Я силюсь представить, как он промывал и обрабатывал раны на моем теле, но понимаю, что не могу. Да и не хочу.
Он поджимает губы.
– Запомни мою доброту.
– Доброту? – не веря своим ушам, переспрашиваю я. – Так ты же сам все это мне и устроил.
И будет делать это снова и снова, и снова, пока окончательно меня не сломает.
Вот дрянь, он не шутил, когда обещал мне страдания.
Верхняя губа Мора подергивается, как будто он удерживается от смеха.
Он встает, нависает надо мной – до чего же высокий.
– Больше не пытайся сбежать, смертная, – предупреждает он и выходит из комнаты.
– Мор! – зову я в тысячный раз.
Замолкаю и прислушиваюсь.
По-прежнему ничего.
Конечно, если бы я попробовала бежать, он бы в две секунды явился и поймал, зато, когда он правда нужен, не дозовешься.
– Мор!
Откуда-то издалека доносится стон, и я моментально остываю.
Здесь есть кто-то еще?
Мои размышления прерываются тяжелыми шагами. Дверь открывается, а за ней Мор собственной персоной, похожий на принца из сказки.
Его взгляд падает на кровать, где я должна быть, и только потом опускается на пол, где я лежу на самом деле.
– Почему ты не в постели, смертная? – спрашивает он подозрительно.
Потому что я мечтаю снова совершить побег.
– Мне нужна помощь, – приходится переступить через гордость, чтобы выдавить эти слова.
Хмуря брови, Мор входит в комнату и закрывает за собой дверь.
– Понимаешь ли ты, что я не имею большого желания делать это, учитывая нашу историю.
Нашу историю. Это звучит так, будто за плечами у нас целая сага.
– Знаю, – бросаю я.
Он ждет продолжения. Но сейчас, когда он здесь и выглядит, как отретушированный портрет парня-модели, я немного нервничаю.
– Видишь ли, – говорю я, ерзая по полу, потому что спина болит невыносимо, – мне нужно в туалет.
В принципе, я и раньше просила его сводить меня в туалет, и все же разница есть, потому что сейчас я не связана, а ранена, и моя слабость заставляет меня чувствовать себя беззащитной.
Вот почему я сижу на полу. Я попробовала сползти с кровати и доковылять до туалета самостоятельно. Вот только не учла, до чего я ослабла, и как при этом начнут болеть все раны.
Я прошла полдороги до двери, но сдалась.
И вот теперь валяюсь тут.
Довольно долго Мор не реагирует. Потом молча подходит. Когда он опускается рядом со мной на колени, я немного напрягаюсь. Я знаю, что сама попросила его о помощи, но не могу забыть, каким мучениям он меня подверг.
Что за кошмарный поворот судьбы – зависеть от того самого человека, из-за которого и оказалась в таком положении.
Мор снизу подводит под меня руки и легко поднимает. Я вскрикиваю от резкой боли, пронзившей меня при этом движении. Чуть не плача от бесконечного унижения, я все же обхватываю всадника за шею, чтобы немного уменьшить давление на спину.
Лицо всадника приближается, и я невольно замечаю, что верхняя губа у него, оказывается, более пухлая, чем нижняя.
Не говоря ни слова, он относит меня в туалет и сажает на унитаз, не обращая внимания на то, что на мне до сих пор штаны. Я трогаю ткань. О, да это не мои, а бабушкины джинсы: широкие, с высокой посадкой, настоящие джинсы для толстой деревенщины.
Это значит…
Фу.
Всадник снова видел мои дамские штучки.
Он нависает надо мной.
– Попытаешься снова сбежать…
– Ладно, ладно, – перебиваю я. – Никуда я не денусь.
Мор хмурится, выходит из туалета и прикрывает за собой дверь. Он, видимо, понимает, что бежать я не в состоянии, иначе вряд ли оставил бы меня здесь одну.
Или так, или он уверен, что просто снова подстрелит тебя, если опять попробуешь дать деру.
Спустив за собой воду, я плетусь в ванную.
– Мор! – зову я после того, как, не с первой попытки, тяжело навалившись на раковину, все-таки добиваюсь своего и ополаскиваю руки.
Как только он подходит, я без сил падаю ему на руки.
На этот раз, обнимая его за шею, я даже не чувствую унижения, настолько я жалкая и измученная.
– А мне казалось, ты запретил мне спать, – говорю я, когда он кладет меня на кровать.
Он так близко и смотрит в упор, а глаза у него хрустально-голубые. Цвета неба в ясный день. А на голове корона – зловещее напоминание о том, кто он такой.
Небесные глаза сужаются в щелки, а углы губ, и так-то уже недовольно надутых, ползут вниз.
– Не заставляй меня пожалеть о своей доброте.
Я не успеваю ответить, он выходит из комнаты, и я снова остаюсь одна.
Проходит два дня, прежде чем я чувствую в себе силы самостоятельно встать с кровати.
Все это время Мор кормил меня (судя по тому, какую еду он выбирал, он понятия не имеет, чем питаются люди) и водил в туалет и ванную.
Другими словами, я замечательно провела время.
Нет.
Когда рядом со мной не было всадника, я все время проводила одинаково: спала. Спала и видела странные сны. В них были мои родители, где-то рядом, но я не могла их коснуться. Они что-то шептали, порой кричали, а под конец тихо покашливали и скрывались из виду.
И вот я выползаю в коридор на дрожащих ногах, в полном восторге от того, что снова могу ходить. Не то чтобы я в норме – до этого еще как до Луны. Все болит, и вставать еще рановато, но мне нужно в туалет, а каждый раз сообщать об этом Мору мне надоело.
Мне удается успешно воспользоваться туалетом, а потом сунуть голову под кран в ванной, чтобы выпить столько воды, сколько сама вешу. После этого решаю обследовать дом.
Выйдя из ванной, я на миг замираю и прислушиваюсь. Если всадник и рядом, он ничем не выдает своего присутствия. Но я сомневаюсь, что он здесь. У нас в последние дни установилось что-то вроде ритуала: я зову и зову, выкрикивая его имя, а он никогда не появляется сразу. Я начинаю думать, что он и в доме-то появляется только, чтобы принести мне еду и питье или помочь с туалетом.
Не хочу задумываться над тем, уж не привязывается ли он ко мне. Не хочу забывать, что он стрелял мне в спину (дважды), а потом волок по снегу, пока я не отключилась от боли. Не хочу забывать, что он и сейчас ездит из города в город, сея смерть, и тащит меня за собой.
Мы враги, коротко и ясно. Сам Мор не забывает об этом с того дня, когда я в него стреляла. И мне тоже надо стараться помнить, каким бы заботливым он сейчас ни казался.
Мое внимание привлекает странное жужжание, доносящееся с потолка. Над головой мягко мерцает свет. В первый раз я замечаю, что в доме есть электричество, по нынешним временам это роскошь. Счастливчики. В квартире, где я жила, такого и в помине не было. Только масляные лампы и фонари.
Я бреду по коридору, добираюсь до комнаты, похожей на гостиную, и до кухни за ней. Теперь, когда насущные проблемы решены, я, помимо других, более сильных, болей чувствую, как крутит и сводит от голода желудок.
Не знаю, что я найду в доме, но что угодно будет лучше той странной пищи, которую пытается мне скармливать Мор – вроде горчицы или сырых невареных макарон. Ерничаю, конечно, но если бы меня спросили, я сказала бы, что всадник не слишком близко знаком с человеческой кухней.
Воздух в доме затхлый, будто он слишком долго простоял закрытым в жару и что-то скоропортящееся протухло.
Мое внимание привлекают рамки, висящие на стенах по обе стороны коридора. Семейные фотографии. Мне становится не по себе. Видно, ужасы Апокалипсиса нас разрушают, если так легко забыть, что у пострадавших людей тоже были семьи, как и у нас.
Я рассматриваю снимки, расположенные по хронологии. Сначала неловкие детские фотографии – те, на которых родители выставляют тебя напоказ голышом и думают, что это очень мило, но ты становишься старше, и тогда впору разорвать эти дерьмовые фотки, потому что твои приятели видят их и смеются над тобой.
Дальше следуют портреты очаровательных малышей, их сменяют беззубые улыбки первоклашек. Почему эти семейные фотографии кажутся старомодными, устаревшими – то ли виноват большой кружевной воротник жены, то ли гигантские бифокальные очки ее мужа, превращающие глаза в две бусинки, то ли стрижка «под битлов» у обоих их сыновей.
Я касаюсь рамки, слегка улыбаясь. Сколько лет этим двум мальчикам сейчас? Около тридцати? Или уже под сорок? Обзавелись ли они своими семьями?
В конце коридора фотографии заканчиваются, я вхожу в гостиную.
И зажимаю рот, чтобы не завизжать.
На узком диванчике лежит человек в одних трусах, и ему явно очень худо. Вся кожа, не скрытая одеждой, сплошь покрыта мелкими нарывами.
К моему ужасу, некоторые из этих нарывов лопнули, и там кровь и гной, и еще какая-то мерзость, при виде которой мой рот наполняется желчью.
Я много чего повидала, пока служила пожарной, но ничего подобного видеть не приходилось.
В воздухе стоит неприятный запах, которого я раньше не замечал. Это запах гниения.
У этого парня лихорадка.
Позорный голосок внутри меня уговаривает убежать как можно дальше от него. Он же заразный, к гадалке не ходи.
Ты сотрудник спасательной службы, Берн. А по большому счету это то и значит. Жертва, а если нужно, смерть.
Мой взгляд возвращается к лицу мужчины. Волосы тускло-рыжеватые, уже сильно поседевшие, а лицо измученное, обрюзгшее – такой кожа становится уже сильно после сорока. А глаза красные, налитые кровью, и он смотрит на меня, а грудь чуть заметно приподнимается и опадает.
Господи Иисусе, да он еще жив.
Глава 10
Мор хотел, чтобы я это увидела. Я в этом уверена, как и в том, что знаю собственное имя. Физические страдания – это только часть наказания за то, что я попыталась его прикончить. А вот и другая часть – видеть смерть во всей ее мерзости.
Нет, не просто видеть. И не просто мучиться от бессилия и невозможности положить этому конец, но еще и сопровождать Мора, как будто я его соучастница, а то и играть какую-то роль в распространении этой смертельной заразы.
Я смотрю на неподвижно лежащего человека, пытаясь припомнить все, что слышала об этой инфекции.
В новостях упоминали про нарывы. Что сначала появляются шишки, покрывающие чуть ли не каждый сантиметр тела. Что на последних стадиях болезни они лопаются, как перезрелые плоды, потому что тело разлагается изнутри.
Они называли это некрозом. Ткани умирают и гниют, хотя человек еще жив.
Волосы буквально встают дыбом. Это я должна болеть и мучиться. Нет, я должна была умереть от этой хвори. Так нет же, я до сих пор жива и достаточно здорова, чтобы наблюдать, как погибает этот несчастный.
Я снова смотрю на него, вижу язвы, открытые раны и все остальное. В современном мире никогда не было ничего подобного. Эта штука скорее напоминает о старых ужастиках или о европейских сказках из мрачного Средневековья. Но ей совсем не место здесь, где еще недавно ездили машины и летали самолеты, звонили телефоны и был интернет.
Вот только современный мир исчез, кончился. Погиб в считаные месяцы после появления всадников. И теперь мы почти всего лишились, мир кубарем катится назад, в древние века.
Хотя больше всего мне хочется сбежать отсюда, я неуверенно шагаю вперед. Я пожарный, черт побери. Я привыкла каждый день видеть всякую жуть и дерьмо. Видеть и исправлять.
Я делаю еще шаг вперед и замечаю, как безучастные глаза мужчины пытаются следить за мной.
Жив и в сознании. Я сажусь перед ним на корточки, чувствую запах аммиака и экскрементов. Мне Мор помогал с туалетом, но не оказал той же милости нашему хозяину – или кто там этот человек на самом деле.
На меня опять нападает неуверенность.
Я опять начинаю колебаться. С одной стороны, я боюсь, что, пытаясь помочь, только причиню ему боль. Не говоря уже о том, что есть большая вероятность заразиться в процессе, а этого очень не хотелось бы. Но с другой стороны, я соприкасаюсь с Мором уже намного дольше, чем этот человек. Мор связывал меня, расстреливал и тащил по снегу, а я все еще жива. Жива и не тронута лихорадкой.
Почему-то она обходит меня стороной.
Но даже если, допустим, я ошибаюсь и до сих пор мне просто случайно удавалось избежать заразы, чего я боюсь? Что будет больно? Рискну предположить, что вряд ли это будет хуже того, что я уже пережила. Что я умру? Ну, тогда, по крайней мере, меня больше не будет тошнить от присутствия проклятого всадника.
Нет худа без добра, я в это верю.
Я присаживаюсь перед больным на корточки, беру его за руку. Надо же, какая горячая.
Он пытается что-то прохрипеть и покачать головой.
– Не нааа… тро…ать… болллен… – шепчет он.
Я пожимаю ему руку.
– Все нормально, – мягко говорю я. – Я здесь, чтобы помочь.
Он закрывает глаза.
– Всеее… уме… – хрипит он с искаженным болью лицом. – Я посссслед…
У меня падает сердце. Запах разложения, возможно, исходит не от этого парня. Он может идти от других людей… ставших телами.
А я за все время, пока лежала и приходила в себя, даже не заметила присутствия других людей в доме.
Большую часть времени ты валялась без сознания или спала, – напоминаю я себе.
…К тому же, может, я и замечала. Может, мой бред совсем не был бредом, а звуками, которые просачивались в мою комнату, и я слышала их сквозь сон.
Я снова смотрю на лежащего передо мной человека. Ему, похоже, пришлось быть свидетелем болезни и смерти всех, кто жил в доме, и вот теперь он и сам умирает. Где-то в глубине души он понимал, что остается последним, а значит, некому будет о нем позаботиться.
Тыльной стороной ладони я щупаю ему лоб, потом шею. Он весь горит. Сейчас, забыв на время о нарывах и ранах, уродующих его тело, я замечаю, что у него запеклись и потрескались губы.
Я решительно встаю и иду в кухню. Схватив полотенце, я подставляю его под кран. Поискав по шкафам, нахожу пустой стакан, а потом случайно наткнувшись, прихватываю заодно и бутылку «Ред Лейбл»[2].
Налив в стакан воды, я возвращаюсь со всем этим в гостиную, пытаясь (безуспешно) не думать о том, что у меня в этом доме есть кровать, а у него нет. Что сделал Мор? Может, он уложил меня как раз на кровать этого парня?
Расставив все на журнальном столике, я беру мокрое полотенце и начинаю бережно обтирать больному лицо и шею. Потом спускаюсь ниже, стараясь по возможности не касаться нарывов и язв, чтобы не причинять ему лишней боли.
Беру со столика стакан с водой и бутылку виски. Держа перед ним то и другое, спрашиваю: «Что лучше?»
Ни секунды не потратив на размышления, мужчина глазами показывает на виски.
– И правильно.
Воду я выливаю прямо на ковер – ну и что, что лужа, какая к чертям разница, если в доме полно чумных трупов – и до половины наполняю стакан алкоголем.
Подведя руку ему под спину, я, не обращая внимания на собственные проснувшиеся боли, немного приподнимаю его, чтобы было удобнее глотать. Другой рукой подношу к его губам стакан виски.
Он опустошает его в пять глотков.
– Еще, – хрипит он, и на этот раз голос слышен лучше.
Снова наполняю стакан до половины, и он снова выпивает. А потом еще раз.
Я с такой дозы алкоголя загремела бы в больницу с отравлением, но мне кажется, что в этом есть смысл. Эту заразу не победить. Уровень смертности стопроцентный. Сейчас речь идет о том, чтобы хоть немного облегчить страдания.
Видя, что он осушил третий стакан, я снова тянусь за бутылкой, но он приподнимает руку, еле заметно. Хватит.
– Спасибо, – сипит он.
Я киваю, сглотнув ком в горле. Взяв его за горящую жаром руку, я держу ее в своей.
