Стягиваю остатки рубашки, старательно прикрывая обеими руками грудь.
Мор проводит пальцами по моей спине. Он касается кожи довольно мягко, но я все равно вздрагиваю.
– Прижми это к животу, – раздается его голос за спиной.
Смотрю вниз на то, что он протягивает. Мне нужно время, чтобы сообразить, что это бинт.
Бинты. Он хочет сделать мне перевязку.
У меня вырывается судорожный вздох, больше похожий на плач. Ладно, я и правда всхлипнула. А плач переходит в истерический смех, который никак не получается унять. И я уже хохочу, хотя по щекам струятся слезы, и я уже сама не уверена, смеюсь я или плачу, потому что…
Потому что.
Потому что, господи ты боже мой, я стреляла в человека, я подожгла его и даже сейчас меня жестоко мутит при мысли о том, что я способна сделать такое, хоть бы даже и с Всадником Апокалипсиса. Но на этом кошмар не закончился. Меня связал и заставил бежать следом все он же – бессмертное существо, которое, как я считала, я убила, то же существо, что убивает всех нас. А потом он волоком тащил меня, и у меня рука выскочила из сустава, а спину как будто изорвали в клочья – не говоря уж о ногах, – а еще я увидела человека, умиравшего чудовищно мучительной смертью. И я была готова к тому, что надо мной надругаются, что этот кошмар не закончится, ведь Мору, этому бессердечному психопату, мало того, что он уничтожает жизнь на своем пути. Ему нужно снова и снова наказывать меня в назидание другим.
Я больше не плачу – впрочем, я даже не уверена, что могу назвать это просто плачем. Это были настоящие рыдания, как будто мой разум пытался смыть все пережитое.
– Надеюсь, тебя это радует, – выговариваю я сквозь снова хлынувшие слезы.
– Разумеется, – безрадостно отзывается Мор. – Возьми.
Он передает мне бинт. Все еще не в силах успокоиться, беру его и начинаю обматывать вокруг талии, потом возвращаю назад. Мы повторяем эти движения снова и снова, пока все раны не оказываются под свежей чистой повязкой.
Я вытираю глаза, прокашливаюсь и пытаюсь взять себя в руки.
Глубоко дышу.
Все будет хорошо – или не будет, но это тоже хорошо.
Решив, что окончательно успокоилась и смогу говорить, я обращаюсь к Мору.
– Спасибо за все, что ты делаешь, но, если раны не промыть, в них может попасть инфекция, – а может и не попасть, но все равно это риск.
Думаю, я просто должна быть благодарна ему за эту крупицу доброты.
– Это необязательно, – отвечает всадник.
– В каком смысле необязательно? – переспрашиваю я, пытаясь понять, что он имеет в виду.
– Твои раны не загноятся.
Я сильнее разворачиваюсь, чтобы увидеть его лицо.
– Откуда ты знаешь?
Он молитвенно поднимает глаза к небу, будто пытаясь найти там, среди потолочных балок, не то Бога, не то терпение, которого ему со мной не хватает.
– Я контролирую инфекции во всех формах.
Серьезно? Он может не только сделать так, что я не заболею лихорадкой, но и защитить мои раны от воспаления, даже не промывая их?
– Зачем тогда менять повязки? – ворчу я, снова отворачиваясь.
– Такие обширные повреждения необходимо обрабатывать, чтобы они нормально заживали, – объясняет Мор. Он отрывает конец бинта и завязывает. – Давай руки.
Я протягиваю ему запястья. Меня странным образом завораживает вся эта ситуация – и сам Мор, если честно.
Мор склоняется над моими руками (золотистые локоны падают ему на глаза) и начинает разматывать грязную повязку. Сейчас всадник выглядит щемяще невинным – хотя странновато говорить так о мужчине, тем более об этом, с огромным числом убийств за плечами. Наверное, это из-за того, что в кои-то веки он проявил заботу, а я уловила в нем искорку (исчезающе малую) человечности.
Я мрачнею, уставившись на его склоненную голову.
– Зачем ты это делаешь?
– Чтобы страдать, нужно жить.
Не знаю, почему в этот раз я ждала другого ответа. Вообще-то мне все ясно. Я причиняю боль ему, он причиняет боль мне. Мы оба следуем определенному сценарию. Непонятен мне только этот момент. То, что он обо мне заботится, проявляет чуткость. Это меня тревожит, и ответ «я хочу заставить тебя страдать» спокойствия не добавляет.
Но, если есть другое объяснение, я предпочитаю его не знать.
Глава 13
Мытье грозит перерасти в проблему.
На следующий день я пытаюсь испепелить Мора взглядом. У меня за спиной ванна, у него – дверь. Мы оба в тесной ванной комнате в очередном доме, выбранном им для ночлега.
Как и предыдущий, этот дом, на мое счастье, пустует. И бонус: в доме есть электричество, а это означает горячую воду, что, в свою очередь, значит, что я имею шанс, наконец, смыть с себя всю грязь.
Одна беда: этот псих, похоже, решил, что я сбегу, несмотря на тот факт, что раньше он оставлял меня в ванной одну – черт, да он оставлял меня одну и в ванных, и в гостиных, и в кухнях! Он отлично знает, что сломал мою волю к победе. И я не могу понять, с чего ему теперь приспичило торчать здесь вместе со мной.
– Слушай, тебе все равно придется выйти, – обращаюсь я к человекообразному гиганту, стоящему передо мной.
Он складывает руки и обнимает свое золотое оружие. На языке всадников это значит: попробуй меня заставить.
– Ты, видимо, не знаешь, что люди не смотрят на других людей, когда те моются, – по крайней мере, я думаю, что не смотрят. Хотя не исключено, что существует такое сексуальное отклонение, темная изнанка жизни, которая мне неизвестна. Бывают вещи и более странные, и стоящий передо мной мужчина – живое тому доказательство.
– Если хочешь поводок подлиннее, придется доказать, что ты этого достойна, – говорит он надменно.
– Как насчет всех тех случаев, когда ты уже оставлял меня в ванной одну?
– Ты была слишком слаба, чтобы ослушаться.
– Вчера ночью не ослушалась.
Мор смотрит на меня и молчит.
Я всплескиваю руками.
– Я же буду голая и в воде, а значит, мокрая. Ты разве не знаешь, какой холод на улице?
Он не отвечает.
– На таком морозе у меня грудь отвалится, – все равно говорю я.
Никакой реакции. Даже не усмехнулся. Ну и тип. Могу поспорить, что чувства юмора у него просто нет.
– Пожалуйста, – начинаю я бессовестно клянчить.
– Пожалуйста? – эхом отзывается Мор, прислоняясь к двери. – Ты забыла нашу историю? Я молил, а ты отказала. Будешь ты принимать ванну, смертная, или нет, я все равно не выйду отсюда без тебя.
Я на самом деле близка к тому, чтобы отказаться от ванны. Поверьте, я не ханжа, но меня не радует перспектива обнажаться перед существом, которое пытается устроить конец света.
Однако в конечном итоге практичность побеждает. Я вся перемазана кровью и грязью, и неизвестно чем еще. Я представляю биологическую опасность.
Одарив Мора убийственным взглядом, я поворачиваю кран горячей воды и начинаю раздеваться.
У него нет проблем с обнаженкой, убеждаю я себя, стягивая джинсы. Мне вспоминается совершенно голый Мор. Он даже не знал, что должен смутиться.
Это меня немного ободряет, совсем чуть-чуть.
Попытавшись снять повязку, я понимаю, что у меня проблема. Мор так завязал бинт, что я не могу добраться до узелка. Я безуспешно пытаюсь избавиться от бинтов до тех пор, пока всадник не отклеивается от двери.
Оттолкнув мои руки, он разворачивает меня к себе спиной. Не успеваю я возразить, как тррррр, он разрывает и сдергивает бинты.
Закончив, он наклоняется к моему уху.
– Можешь не благодарить.
Я строю рожу стене, пока Мор снова занимает место в дверном проеме.
К тому времени, как ванна наполняется почти доверху, я успеваю освободиться от остальной одежды и повязок.
Мор окидывает меня тем же отрешенным взглядом, что и раньше. Он проявляет ко мне не больше интереса, чем, скажем, к торшеру.
Мне бы радоваться. Если бы вместо этого он принялся оценивать все несовершенства моей фигуры, я бы тут же умерла от стыда.
Но почему-то его безразличие меня задевает. То ли я хочу, чтобы его потрясло мое тело (фу!), то ли меня раздражает, что он вообще ничего не испытывает при виде голой женщины. Когда речь заходит о женском теле, у людей множество разных мнений (и невозможно заставить этих засранцев держать свои мысли при себе), и полное отсутствие реакции у Мора лишний раз напоминает мне, что он совсем другой.
Я сажусь в ванну. Вода, благодарение Богу, приятно горячая. Я блаженно вздыхаю и погружаюсь в нее.
Мор откладывает в сторону лук и колчан, ставит к ближайшей стене и прислоняется затылком к двери.
Он окидывает меня взглядом, не грубым и не злым, но любопытным и умеренно заинтересованным.
Интересно, правда ли все это для него так уж незнакомо и ново? Женщины, обнаженное тело, ванны, льющаяся вода – вся эта фигня. Он же не просто человек, который родился в этом мире и воспринимает такие штуки как вполне естественные.
Я глубже опускаюсь в воду, наслаждаясь теплом.
Давненько я не принимала ванну.
Большей частью это были обливания ледяной водой, да еще вечно приходилось торопиться, чтобы выжить. Сегодня я буду лежать здесь, пока подушечки пальцев не сморщатся, как черносливины.
– Откуда ты? – спрашиваю я лениво.
Мор щурится.
– Отовсюду.
Кто бы сомневался.
Вооружившись куском самодельного туалетного мыла и махровой тряпицей, я принимаюсь оттирать с себя грязь, начиная с пальцев ног. Я прохожусь по всему телу, пока кожа не становится чистой и не начинает гореть. Запекшаяся кровь и грязь отваливаются кусками. Ни шампуня, ни кондиционера нет – неудивительно, по нашим временам это роскошь, – поэтому я намыливаю голову мылом и тщательно скребу ногтями, потому что, если не промыть, волосы будут плохо лежать, когда высохнут.
Но лучше так, чем ходить с грязными.
Только вымыв как следует все остальное, я неохотно пытаюсь дотянуться до спины. От первого же прикосновения махровой ткани к коже я буквально лезу на стенку от боли. И это, к сожалению, даже не самое худшее. До большей части спины я вообще не могу дотянуться, как ни пытаюсь.
А я стараюсь изо всех сил.
Я слышу звяканье металла, куда это Мор собрался?
Тревожно оглядываюсь и вижу, как он опускается на колени рядом с ванной. Забрав у меня махровую мочалку, он придерживает меня рукой за плечо, отчего я сжимаюсь, ожидая неизвестно чего.
Мор смотрит мне в глаза.
– Я делаю это только потому, что мне больно смотреть на твои жалкие потуги поддержать чистоту.
Я открываю рот, но у меня нет шанса заговорить: он хватает меня за загривок.
– Наклонись.
Мне не нравится его обращение и не хочется подчиняться, но приходится. Нагибаюсь и обнимаю себя за колени.
Кончиками пальцев Мор отбрасывает в сторону мои мокрые волосы – от его прикосновения руки покрываются мурашками.
Просто здесь холодно, убеждаю я себя.
Сжав зубы, я терплю, пока Мор промывает раны, касаясь их на удивление осторожно. Хотя все равно больно.
– До чего же хрупки ты и тебе подобные, – шепчет он, снова проводя махровой салфеткой по моей израненной спине.
Можно подумать, что так он извиняется. На большее он явно не способен, так что и это уже неплохо. Я имею в виду, он хотя бы сознательно не пытался меня убить, как я пыталась убить его.
Только потому, что хочет заставить тебя страдать.
Закончив, Мор отдает мне салфетку и, вернувшись на прежнее место, садится и подпирает дверь спиной. Лук он кладет себе на колени – прямо тюремный охранник при оружии.
Вода уже грязная и быстро остывает, но я не тороплюсь вылезать из ванны. Спина горит и болит там, где ее потер Мор, а с нервами дело и того хуже.
Я не понимаю, что мне думать и чего от него ждать, и поэтому чувствую себя странно. Даже не знаю, как я к нему отношусь – странно хорошо или странно плохо – скорее, странно плохо.
Подтянув колени к груди, я упираюсь в них подбородком.
– Ты до сих пор не спросил, как меня зовут, – говорю я.
– Мне не нужно твое имя, – отвечает Мор, отбрасывая со лба прядь волос. – Смертная – вполне подходит.
– Нет, не подходит.
Он подозрительно щурится.
– Сара, – говорю я. – Меня зовут Сара.
Мор мрачнеет.
– Какая разница, как тебя зовут? Тебя это не меняет.
– Ну и ну, умеешь ты сделать комплимент девушке! Я прямо почувствовала себя особенной.
Он презрительно кривит рот.
– Ты не особенная. Как и все остальные. Все вы мерзкие и жестокие.
– Сказал тот, кто тысячами убивает людей.
– Я не испытываю от этого удовольствия, – парирует он.
– Я тоже, – при воспоминании о Море, истекающем кровью на дороге, горящем и все еще живом, меня до сих пор передергивает.
– Мне так не показалось, – возражает он.
Я заставляю себя усмехнуться.
– Значит, ты совсем не разбираешься в людях, а еще берешься их судить.
Мор опускает голову.
– Возможно, – соглашается он, – но мне и не нужно в них разбираться, ты не находишь?
Ему нужно просто их убивать.
Мы умолкаем. Всадник сосредоточенно проверяет лук на гибкость, а я сижу, чувствуя, как замерзаю в остывшей воде.
– А у тебя есть имя? – приходит мне в голову вопрос. – Другое, не Мор Завоеватель?
Он откладывает лук.
– Мне никто не дал имени.
Я решаю не углубляться и не уточнять, кто мог бы его дать?
– Почему же?
Мор внимательно смотрит мне в глаза.
– Я не нуждаюсь в имени, чтобы обрести цель. Смертные – вот кто требует, чтобы у каждой травинки на этой доброй зеленой Земле непременно было собственное имя.
Потому что, называя вещи, мы облагораживаем, очеловечиваем их. И тем самым принципиально признаем их существование. Но, учитывая, что миссия всадника – массовое уничтожение людей, меня не удивляет, что у него глобальные проблемы с очеловечиванием чего-либо.
Ему никто не дал имени. Какое-то время я пытаюсь это осмыслить.
Какую бы сильную неприязнь я ни питала к этому парню, сейчас мне его даже жалко. Как же так, у него нет имени.
Ты должна радоваться, Сара. А не то ты, не приведи господи, еще попыталась бы очеловечить его.
И что, это было бы так ужасно?
– Значит… ты не против, чтобы тебя называли Мором? – уточняю я.
– Это всего лишь имя, – он опускает голову.
Всего лишь имя. Презабавно, учитывая, что минуту назад он утверждал, что имени у него нет. Хотя, если вдуматься, то, возможно, я все неправильно понимаю. Мор Завоеватель – это имя, которое дали ему мы. Это имя не было написано у него на лбу в тот день, когда он появился. И сам он не представлялся, когда выкашивал под корень город за городом.
Я пристально смотрю на Мора. Даже глазам больно. Хорошо, что я никогда не доверяла смазливым мужикам. Потому что этот – самый красивый из всех, кого я видела. Кроме, разве что, троих его собратьев, но поскольку о них ни слуху ни духу… остается он, и он самый ужасный.
Мор поднимается, вешает на плечо сначала лук, потом колчан.
– Выходи, – командует он. Снимает с крючка полотенце и бросает мне. Я не успеваю его поймать, и оно падает в воду и успевает изрядно намокнуть.
– Я знаю, ты закончила мыться, – продолжает Мор, игнорируя мои негодующие взгляды. – И мне не терпится покинуть, наконец, это отхожее место.
– Это не отхожее место, – уточняю я, вставая и заворачиваясь в полотенце. – Это ванная комната.
Качая головой, он открывает дверь.
– Ванная комната, – он выговаривает эти слова с таким презрением, словно выплевывает. – Ирония этого термина меня забавляет.
– Ты о чем?
– Только вам, смертным, кажется, что это умно – располагать туалет рядом с резервуаром для мытья.
А я вижу в этом смысл. Ну да, сначала гадишь, потом моешься, как-то так. Что может не нравиться в таком расположении?
– А как бы ты их разместил? – я наклоняю голову, чтобы вытереть волосы.
Он открывает дверь.
– Не рядом.
О да, это очень помогло.
– Конечно, лучше нудить и поливать грязью, чем искать решение, – хмыкаю я.
Мор оглядывается на меня через плечо и выходит в коридор.
– Необязательно иметь решение, чтобы выявить проблему, когда с ней сталкиваешься.
– Может, твое решение в том, чтобы жечь сортиры повсюду. Верно? Они же зловонные, мерзкие. Надо от них избавиться!
Идущий передо мной Мор досадливо вздыхает.
– Только смертному могло прийти в голову такое нелепое решение.
– Я пародировала тебя!
– Кажется, пародия – вид насмешки? – оглянувшись на ходу, он косится на меня. – Насколько я заметил, именно ты только что сравнила себе подобных с отхожими местами.
Фу. Да уж, именно это я и сделала.
– Ты не уловил сути, – обороняюсь я.
– Я вообще ее не вижу в твоих словах.
Это никогда не закончится. Мы так и будем ходить кругами до скончания века.
– Ладно, забудь, – бормочу я в спину Мору, и отправляюсь на поиски одежды.
В спальне хозяев я нахожу женскую рубашку, брюки и все остальное, что еще нужно. По большей части все коротко и тесновато, но мне все же удается подыскать штаны, в которых я не похожа на жирную сардельку, и рубашку, прикрывающую все, что нужно.
Одевшись, я возвращаюсь в гостиную. При виде всадника у меня перехватывает дыхание. В окна льется свет вечернего солнца, и в этих лучах его волосы сияют, словно жидкое золото. У меня сжимается сердце точно так же, как когда я смотрела репродукции Сикстинской капеллы.
Его красота настолько ошеломляет, что действительно чувствуешь близость Бога.
Я забыла, что мы ссорились, что он страшный враг. В этот миг я чувствую щемящую боль в груди.
Близость к Богу…
К Богу, которому угодно, чтобы все мы умерли.
Глава 14
– Попробуй.
– Ни в коем случае.
– Да брось, попробуй, – настаиваю я.
– Я сказал нет.
Учитывая, как обычно проходят утра с тех пор, как я в плену у Мора, это начинается довольно хорошо. Солнце окрасило все вокруг нежно-розовым светом. Красота невероятная. Мне ни с того ни с сего великодушно развязали руки, и я сжимаю в них термос с собственной версией божественного нектара.
Локтем я подталкиваю Мора, сидящего позади меня.
– Ты же сам знаешь, что тебе интересно.
– Думаю, мне лучше, чем тебе, известно, что я знаю.
Разве можно все понимать так буквально!
Я протягиваю термос всаднику, нисколько не напуганная его решительными отказами. Поймите, я предлагаю не что-нибудь, а горячий шоколад. А еще мне очень хочется проверить, умеет ли этот парень пить и вообще глотать. Я еще ни разу не видела, чтобы он прикасался к еде или что-то пил.
Рука, которой Мор удерживает меня в седле, сжимает мне бедро.
– Если я попробую, ты заткнешься?
– Нет, но, на самом деле, ты же сам не хочешь, чтобы я молчала.
Аккомпанементом к моим словам звучит мерное цок-цок конских копыт. Втайне от Мора я дала его лошади имя Умница Джули. Правда, я почти уверена, что это жеребец (не проверяла, потому что, в отличие от некоторых, уважаю личное пространство и стараюсь в него не вторгаться), но это неважно.
Я вообще придумала целую историю. Умница Джули, благородный скакун, когда-то влачил жалкое существование в нищете и страхе, развлекая трюками уличных зевак ради пропитания: морковки и горсти зерна, пока Мор не спас его. Теперь они неразлучная пара. Тут и сказке конец.
Мор берет у меня термос, поднимает к лицу и придирчиво осматривает.
– Если это яд, смертная, я снова привяжу тебя к конскому хвосту и заставлю бежать.
Я фыркаю.
– Мор, если бы это была отрава, у меня были бы проблемы посерьезней асфальтовой болезни.
От яда в ящик скорее сыграла бы я, чем он.
Мор мрачно смотрит на меня, потом так же мрачно на термос.
– Не понимаю, чем я провоцирую эти приставания.
Да я же вижу, что тебе это нравится, могла бы я ответить, но молчу. Я и правда более чем уверена, что какая-то часть Мора – пусть самая крошечная – начинает испытывать удовольствие от моего общества, приставаний и так далее.
Ладно, это я хватила через край. Наверное, правильнее будет сказать терпеть. Мы оба терпим друг друга, хотя и ненавидим до печенок. Необычные отношения, но, поскольку его убить невозможно, а меня он убивать не собирается, мы вроде как скованы одной цепью.
Чуть не до дыр просверлив термос «нежным» взглядом, Мор подносит его к губам.
С ума сойти, он собирается это сделать! Он все-таки что-то выпьет!
Всадник колеблется, потом переворачивает термос, выливая содержимое.
Секунду я тупо смотрю на тонкую коричневую струйку, льющуюся на снег, а потом, опомнившись, перехожу к действиям.
– Ты что делаешь, варвар! – я отнимаю у него термос. – Мог бы просто отказаться.
– Я отказывался.
