Добровольский покачал головой.
– Это взрывчатка, – подумал и добавил: – Мне нужно поговорить с твоим кавалером. Он сейчас у тебя?
Парамонова смотрела телевизор. Шел уже десятый час, и нужно было ложиться спать, да и по телевизору ничего хорошего не показывали. Парамонова любила настоящие, правдивые кинофильмы, например «Радость и слезы», это тот, где Хуан-Антонио не узнает свою дочь Фелицию-Круазетту, а она влюблена в дона Марио, который на самом деле ее брат, но она об этом не догадывается, потому что Марио еще в младенчестве украли, а их мать Сесилия потеряла память. «Слон» тоже ничего, про шаха, который на самом деле был английский дворянин, но его родители оба потеряли память, и негодная кормилица Ханума продала его в рабство отцу нынешнего правителя, Ишид-Бею, а у того не было детей. То есть он не знал, что у него есть сын, потому что мачеха его третьей жены Биль-Ба-Шют скрыла от него рождение Фархада, а потом он ослеп и не мог признать своего сына, потому что единственной особой приметой у того была фамильная родинка на шее, но Ишид-Бей был слеп и не мог увидеть родинку! А Фархад все это время думал, что он раб, хотя воспитывали его как самого настоящего вельможу и он даже учился в Англии, и его собственная двоюродная сестра не узнала его, когда встретила на балу. И он тоже ее не узнал, а когда она в него влюбилась, решил бежать из-под гнета Ишид-Бея, но опоздал. Его короновали, а он мечтал соединиться со своей возлюбленной, несмотря на то, что она к тому времени уже упала с лошади и тоже потеряла память и никак не могла вспомнить, от кого она родила своего малютку!
Парамонова смотрела какую-то передачу, вовсе не такую интересную, как кино, маялась, но спать не ложилась.
Тамерлан прерывисто и хрипло дышал под креслом. Он был слишком толстый, на руки его взять просто невозможно. Он толстый и старый, с бельмом на глазу, и теперь Парамоновой казалось, что он очень похож на ее покойного мужа, хотя на самом деле Тамерлан напоминал сардельку на тоненьких ножках.
Парамоновой было грустно. Теперь ей почти всегда было грустно, и поговорить не с кем, и поругаться всласть тоже не с кем. По привычке она еще то и дело поминала покойника, когда обнаруживала не вынесенный мусор, носки под диваном или пачку папирос, затолканную за цветочный горшок.
– Ах ты ирод! – громко говорила тогда Парамонова, позабыв, что «ирода» уже похоронили. – Ах ты паршивец! Сколько раз тебе было говорено, чтоб не совал папиросы за цветы, а он все сует и сует!..
Тут она вспоминала, что «паршивец» помер, заливалась слезами, не слишком долгими, и садилась смотреть «Радость и слезы», «Девичье сердце» или «Измена и предательство».
Пока смотрела, все было хорошо, а как только кино кончалось, вновь вспоминалось страшное.
С мужем она прожила лет сорок пять, вышла замуж семнадцати лет от роду, да так и жила с ним. Не хорошо и не плохо, а в общем нормально, как люди живут, ни на что не жаловалась. Великовозрастные дочери уехали, одна в Казахстан, другая на Север, и Парамонова о них ничего не знала, кроме того, что они уже сорокалетние тетки, у них самих взрослые двадцатилетние дочери, ее внучки, – в Казахстане и на Севере, – и эти самые дочки примерно раз в пять лет намыливались в Москву. Парамонова их принимала, когда они были маленькие девчонки, но они очень быстро ей надоедали – шум, гам, возня, вещи какие-то повсюду, в ванную очередь, завтрак на всех готовь, потом обед им подай, одни убытки!..
Как-то так получилось, что дочери быстро перестали ездить и внучек перестали привозить, и Парамонова даже была довольна – теперь она с упоением говорила Любе из третьей квартиры, что «эти дети – такие сволочи!», и просила погадать. Люба гадала, и выпадала все время дама пик, и каждый раз Люба истолковывала это по-разному. Истолковывать-то истолковывала, а вон оно что вышло!..
Вышло так, что муж с крыши насмерть свалился и оставил ее одну на белом свете! Она так и думала о себе – сиротинка, одинокая, никому не нужная, дети – сволочи, а мужа прибрал господь, и теперь ей, одинокой, кое-как свой век доживать.
Парамонова никогда не верила ни в бога, ни в черта, всегда была «общественницей», и даже в один год назначили ее агитатором и дали на демонстрации нести транспарант в заводской колонне, но думать так про себя было «жалостливо», аж слезы наворачивались.
Тамерлан все сопел под креслом, ворочался, никак не мог устроиться, а Парамонова, пригорюнившись, смотрела телевизор. Передавали, как два депутата поссорились. Непонятно было, из-за чего они ссорятся, то ли один из них требовал легализовать проституцию, а второй не хотел, то ли тот, первый, требовал аборты запретить, а второй отказывался. Парамонова зевнула и подумала, что она бы всех проституток на сто первый километр выслала и обязала на тяжелых работах вкалывать, аборты бы запретила, а кто не послушался, того под суд, чего проще?.. И ссориться не надо.
Спать все еще было рано, и Парамонова решила попить кефиру. У нее был свежий кефир и полбатона из булочной на бульваре, когда брала, хлеб еще теплый был.
Как-то никогда ей не приходило в голову, что мужа своего она любила и жить без него ей тошно и неинтересно, потому что у них с Парамоновым все было совсем не так, как в «Ликах любви», «Радости и слезах» или даже «Измене и предательстве»! Никто не терял память, никто не узнавал другого под маской на карнавале, никто не делил наследство дона Педро! Но они всегда и во всем были единомышленниками, дружно не любили заводское начальство – а кто ж его любит?! Дружно ругали советскую власть, а потом, когда ее не стало, власть бандитскую и мафиозную. Отоваривали талоны, дрались в очередях, мыкались в собесе, занимая очередь с шести утра, чтобы добыть прибавку к пенсии, положенную по закону, между прочим!.. Проявляли бдительность, не любили приезжих, хоть каких, хоть молдаван, хоть чукчей, хоть этих, с Кавказа! Сколько раз Верочке говорили, что эта племянница доведет ее до гроба, украдет чего или наведет на нее, Верочку, рыночных бандюганов! Ну, выпивали, конечно, помаленьку и иногда на этой почве даже дрались, но Парамонова была сильнее, а Парамонов быстро успокаивался и засыпал и наутро ничего не помнил.
Хорошая жизнь, такая понятная, простая такая, как у всех, и вдруг она кончилась, и никакого интересу не стало – какое ей, Парамоновой, дело до белобрысой лимитчицы, которую Верочка держит в своей квартире?! Какое ей дело до того, что на бульваре пацаны из своих баллонов опять испакостили гадкими словами все лавочки? Раньше бы непременно к участковому метнулась, а нынче сидит вот одна, сиротинушка, и грустно ей, сил нет!..
Парамонова отвинтила крышку от кефирной бутылки – а раньше крышка была из тверденькой фольги, и ее нужно было продавливать внутрь! – и налила немного Тамерлану в тарелку, чтобы он тоже попил, вернулась в кресло и откусила от батона. С этим кефиром с батоном были связаны хорошие воспоминания о молодости. Она работала крановщицей и всегда так обедала – кефир и батон, и так вкусно было этим обедать, так здорово, и, главное, можно долго есть, никуда не спешить, потому что обеденный перерыв час, а батона с кефиром хватало примерно на полчаса, и еще оставалось время, чтобы поболтать с девчонками или просто посидеть на солнышке!
Тамерлан кое-как выбрался из-под кресла и, переваливаясь, пошел на кухню, зацокал по линолеуму когтями.
– Иди, иди, попей, – вслед ему сказала Парамонова, – свежий кефирчик, вку-усный!..
Тамерлан зашел на кухню, и слышно было, как он там лакает, шумно и неаккуратно.
Парамонова откусила от батона. Депутаты в телевизоре перестали ссориться, разошлись в разные стороны, программа кончилась, и началась другая, про писательницу. Этих писателей Парамонова терпеть не могла и считала, что все они как один тунеядцы вроде Женьки с третьего этажа. Ну, скажите на милость, что это такое за работа – сиди себе за столом да води ручкой по бумаге! Так месяцок поводишь, а тебе за это денежки – получи, мол, за свой тяжкий труд, дорогой товарищ писатель! Вот взять, к примеру, ее, Парамонову. Да она таких историй, о которых в книжках пишут, может сколько хочешь сочинить! Хоть сто, хоть двести! У нее в жизни чего только не было – и с бюрократами она боролась, и с «несунами», и в социалистическом соревновании побеждала, и «Знак Почета» ей вручали, всего не опишешь! А по телевизору ее никто не показывает!
Пока писательница стрекотала, какая она такая-сякая-замечательная, Парамонова доела батон, допила кефир и совсем омрачилась.
Что теперь делать? Батон съеден, кефира нет, кино кончилось, да еще Парамонов помер!..
Тамерлан захрипел на кухне, и это могло означать только одно – кто-то идет по лестнице. Парамонова прислушалась. Она знала шаги всех жильцов и была уверена, что это Липа со второго этажа тащится домой со своей работы. Или сама Липа, или ее хахаль. Вот до чего дошла современная молодежь без руководящей роли партии и правительства! Вот до чего, товарищи, дошла она, когда молодая девка с парнем нерасписанная живет, и никого не стесняется, и даже соседей не сторожится! Когда хочет, приходит, когда хочет, уходит, а у подъезда ее повстречаешь, так вылупит глаза свои бесстыжие и здоровается, вежливо так, как приличная!..
Шагов Парамонова не расслышала, зато в дверь позвонили.
Тамерлан изо всех сил напрягся, хрипло гавкнул и закашлялся.
– Принесло кого-то! – сказала Парамонова, страшно обрадованная тем, что кто-то пришел. Она выбралась из кресла, напялила тапки, не переставая ругаться, и зашаркала к двери. Хоть бы Люба пришла повечерять! Чайку бы попили, а потом она бы погадала, все не так грустно!
Парамонова зажгла свет, зажмурилась, потому что после полутьмы комнаты стало слишком ярко, глянула на себя в зеркало и отперла дверь.
– А-а! – воскликнула она и улыбнулась кокетливо. – Проходите, проходите до комнаты сразу!
– А у вас… собачка. Не кинется?
– Да нет, нет, куда ж ему кидаться, он старенький уже, дедок совсем! Проходите не стесняйтесь!
А может, и ничего, подумала взбодрившаяся Парамонова и даже в зеркало на себя глянула и поправила кудряшку на лбу. Не оставят добрые люди, вот в беде навещают ее, сиротку, и не так грустно, есть же вот понимающие, знают, как ей одиноко, и не оставляют…
Тут, на этой самой утешительной и славной мысли, и кончилась жизнь вдовы и сироты Парамоновой.
Ее сильно ударили сзади, так что она покачнулась, но не упала, а со всего маху ударилась виском об острый край шкафа. Виску стало больно, так больно, как не было еще никогда в жизни, и это оказалась такая безнадежная, такая смертельная боль, что сознание взорвалось и лопнуло, и в голове на одну секунду стало ясно и четко, и она поняла, что умирает, что эта боль – начало ее смерти, только начало, но остановить ее уже нельзя. «Добрый» человек, которому она так обрадовалась, пришел ее убивать, и сейчас убьет, и уже почти убил.
В следующий миг, очень короткий, ей стало нечем дышать, но от боли в лопнувшем сознании она не могла сопротивляться и слышала хрип, который издавало ее собственное сдавленное горло, и еще она успела подумать – неужели это случилось со мной? – с безмерным удивлением, и больше уже ничего не чувствовала.
Тамерлан сипел, кашлял, лаял и пытался прогнать того, кто сделал что-то нехорошее с его хозяйкой, но он был очень стар, и его старческое сердце разрывалось от ужаса, и поделать он ничего не мог.
Очень быстро он понял, что все кончено, и, подгребая деревенеющими лапами, из последних сил пополз, вытянулся и замер.
– Откуда?! Откуда взрывчатка?!
– Вот отсюда, – Добровольский показал на плотный квадратный пакет, валявшийся на столе.
– Почему ты думаешь, что это взрывчатка?!
– Потому что я знаю.
Олимпиада никак не могла взять в толк, что такое он говорит.
– То есть под носом у дяди Гоши кто-то что-то делал со взрывчаткой, а он даже не знал?!
Добровольский отряхнул руки.
– Липа, – сказал он с некоторым раздражением. – Возьми себя в руки. Ничего такого не происходит, от чего можно потерять разум. Дядя Гоша собирал здесь взрывные устройства. Вот тебе и начинка, видишь? – Он потряс какой-то ящик, полный гаечек, болтиков и обрезков от железок. – Все яснее ясного!
– Дядя Гоша не мог… – начала Олимпиада и осеклась.
Все действительно было яснее ясного, как выразился Добровольский.
– Он делал взрывные устройства, а потом что-то случилось. Может, он стал не нужен или слишком опасен, и его решили взорвать вместе с этой его… мастерской. Ему дали по голове и оставили здесь. – Добровольский говорил быстро и будто сам с собой. – Мне необходимо выяснить, имелся ли на том взрывном устройстве таймер, или оно было настроено на удар или на замыкание проводов. Скорее всего, таймера не было. Труп должны были найти, перевернуть, переложить, и тогда устройство сработало бы. Если бы оно сработало здесь, дом взлетел бы на воздух, ничего не осталось бы. Но его кто-то прислонил к твоей двери. Заряд был не слишком сильный, и тело сверху ослабило взрыв, и никаких серьезных разрушений не последовало. О, черт!
Добровольский проворно шарил по полкам и столам, Олимпиада не сводила с него глаз.
– Что-то должно было тут остаться, какие-то записи, адреса, хоть что-нибудь!
– Что?!
– Ну, хотя бы денежные расчеты. Он должен был получать за свои услуги очень много денег. Я хочу знать, где эти деньги. Там должны быть записи или хоть что-то!
– Наверное, в сейфе.
– Наверное.
Где-то очень далеко лаяла собака, и Олимпиада подумала, что к Парамоновой кто-то пришел.
– Утром в ту субботу в его квартире разговаривали, я сам это слышал. Парамоновы сказали, что разговаривать никто не мог, потому что к нему никто не приходил. Как видно, приходил! И этот кто-то знал про лабораторию, взрывчатку и знал, как заминировать человека, а это не слишком просто!
– Не просто? – переспросила Олимпиада. Добровольский мельком глянул на нее. Он сидел на корточках перед сейфом и копался в своей сумочке, похожей на косметичку, которую принес с собой.
Олимпиада несколько секунд смотрела ему в глаза, а потом сказала:
– Мы должны позвонить в милицию.
– Нет. Не должны.
– Как?!
– Мы не сможем объяснить своего присутствия в этой квартире. Я не хочу давать… ложные показания, а в этом случае придется.
– Но мы должны!
– Я найду способ известить власти, – сухо сказал Добровольский. – Но не сию секунду.
Собака перестала лаять, видно, Парамонова ее успокоила.
– Павел, у нас, в Москве… то и дело происходят взрывы. На Садовом кольце даже щиты развесили – ваш звонок свяжет террористам руки!
– Ты хочешь связать руки террористам?
– Да! – громко заявила Олимпиада. – Да, хочу!
– Даже если закон в данном случае будет не на твоей стороне?
– Почему не на моей?! Что ты придумал?!
– Я ничего не придумал. Я совершенно точно знаю, что тебя тут же арестуют за… соучастие или причастность, я не помню толком, как это называется по-русски. Ты очень подозрительно себя ведешь. Ты забираешься в чужие опечатанные квартиры, находишь в них взрывчатку, а потом сообщаешь в полицию, которая при осмотре помещения ничего такого не нашла! Я вообще очень удивлен, что тебя не задержали в самый первый раз, когда слесарь оказался возле твоей квартиры!
Олимпиада сжала кулаки. Она не желала его слушать. Он говорил ужасные и несправедливые вещи, да еще так, как будто она и вправду была в чем-то замешана. Но он же знает, что это не так!
Она только открыла рот и собралась сказать что-то такое, что навсегда сбило бы его с этого невозможного, уничижительного тона, но он не дал ей произнести ни слова.
– Не мешай мне, – приказал он. – Я должен разобраться сам, а я пока ничего не понимаю! Кроме того, боюсь, что дело будет очень затруднено, если в него вмешаются русские власти.
– Да кто ты такой, чтобы разбираться?! Или ты думаешь, что если у тебя дипломатический паспорт…
– Я комиссар швейцарской финансовой полиции, – сказал он так, словно сообщал, что он экскурсовод в краеведческом музее. – Я хочу знать, с чем связаны все эти необъяснимые вещи, которые происходят вокруг меня.
– Кто?! – пронзительно переспросила Олимпиада. – Кто ты?!
Добровольский не стал повторять. Сейфовый замок в данный момент интересовал его гораздо больше, чем Олимпиада. К счастью, он был прост, и открыть его не составляло никакого труда.
Замок щелкнул, открылся, и оказалось, что в сейфе почти ничего нет. Добровольский вытащил на свет довольно худосочную пачечку евро, еще одну, потолще, долларов, записную книжку и проколотый дыроколом паспорт советских времен на имя Племянникова Георгия Николаевича.
– Негусто.
– А что ты ожидал найти? – язвительно спросила Олимпиада, которая все еще никак не могла прийти в себя после известия о том, что он международный Шерлок Холмс. – Явки, пароли, чужие дачи?
– Почему дачи?
– Потому что это песня такая, – буркнула Олимпиада. – Ее поет группа «Високосный год».
– Хорошо поет? – рассеянно переспросил Добровольский.
Он пролистал записную книжку и затолкал ее в свою сумочку. Вряд ли сейчас, с ходу он вычитает в ней нечто полезное и все объясняющее! Придется заняться ею позже и со всем вниманием.
– Почему милиция не нашла эту комнату, Павел, а ты нашел?
– Вот ты спросила! – удивился Добровольский, аккуратно сложил деньги в сейф, закрыл дверцу и стал опять копаться с замком. – Не нашла, потому что не искала. Как тебе такое объяснение?
– А ты что, искал?
Он пожал плечами.
– Меня учили в правильном месте. – Замок щелкнул, Добровольский подергал дверцу, проверяя, заперта ли, и поднялся с корточек. – Я умею искать.
– Нам нужно уходить, пока нас здесь не застали.
Может, потому, что он так хвастался перед Олимпиадой своей школой, а может, потому, что он был твердо уверен, что источник опасности находится вне этого дома – вряд ли слесарь-подрывник продавал свои устройства кому-то из соседей! – но Добровольский все пропустил.
Безошибочное чутье его подвело – словно в доказательство того, что оно вполне может быть и ошибочным, что нет правил без исключений.
Он услышал движение за дверью только в последний момент, когда уже ничего нельзя было поделать.
Он стоял далеко, далеко и от двери, и от Олимпиады, и увидел только, как в проеме за ее спиной что-то мелькнуло, темное и трудноопределимое.
– Липа!
Она еще только оборачивалась, она даже не успела ни удивиться, ни испугаться. В воздухе что-то будто коротко свистнуло, лампочка всхлипнула, и в разные стороны брызнули осколки стекла, уже невидимые, потому что сразу стало темно, так темно, что мозг не спохватился перенастроиться и перед глазами моментально поплыли желтые и фиолетовые круги.
