Я подумала, что Катя упадет из седла от неожиданности. После этого они разговаривали спокойно на протяжении всего пути.
Мы спустились с горной тропы в долину и оказались в роще из мандариновых и апельсиновых деревьев. Невозможно было поверить глазам: в январе месяце деревья были усыпаны спелыми плодами! Спешившись, мы рвали плоды и, счищая с них кожуру, ели, ополаскивая руки в источнике, бившем у дороги. Я увлеклась, запихнув себе в рот целый мандарин, не разделив его на дольки. Он занял весь рот, и я никак не могла ухитриться и разжевать его, не сделав при этом гримасы. Я отошла немного вглубь рощи, чтобы там спокойно раздавить фрукт во рту, никого при этом не напугав. Хорошо же выглядела тогда донна Анна, прохаживаясь с набитым ртом по роще! Но не успела я разжевать этот коварный мандарин, как откуда ни возьмись появился герцог Бургундский. Я застыла, молясь про себя, чтобы он миновал меня, приняв за дерево… но нет, он шел ко мне. Вздохнув и сделав умное выражение лица, я приготовилась к позорной встрече. Выплюнуть мандарин я не могла – герцог шел прямо на меня, а за апельсиновыми деревьями не спрячешься. Изнывая оттого, что рот у меня был набит, я уставилась на герцога строгим взглядом, давая ему понять, что не намерена разговаривать с ним, еще до того, как он осмелится заговорить.
– Вы сердитесь, донна Анна? – робко начал он. Я молчала, ибо ничего не могла ответить, потому как, разомкни я губы, на свет бы появился очищенный мандарин.
– Вы не хотите говорить со мной? – я отвернулась, всем видом показывая, что не хочу. И тут герцог сделал то, что еще долго смущало, когда я вспоминала об этом: он опустился позади меня на колено и, нежно дотронувшись до кончиков моих пальцев рукой, нерешительно коснулся их губами. Это был жест, полный нежности и смущения, нерешительности и страха, и я замерла, не смея отнять руку, не смея промычать ничего в ответ. Молчание убивало, потому что казалось, я поступаю несправедливо и невежливо.
– Вы молчите, – дрогнувшим голосом произнес он, – не знаю чем, но, видимо, я заслужил подобную жестокость…
Я закрыла глаза. «Вы ничего не заслужили, герцог, просто это мандарин, будь он проклят!»
– Ваши руки пахнут апельсинами, – произнес он задумчиво. – Такой сладкий запах, что хочется целовать их снова и снова…
Я испуганно отняла руку и прижала к груди. «Конечно, пахнут, идиот, – сердито подумала я, – понюхай еще у кого-нибудь, мы же все объелись апельсинами!» Мысль об апельсинах вернула меня к коварному фрукту. Я сделала попытку разжевать его, но она закончилась неудачно, и я снова зажала его во рту. Я чувствовала, что герцог Бургундский все еще находится позади.
– Ваше молчание уничтожает меня, Анна, – услышала я шепот, удивительно напоминавший нежный шелест наполненной соками листвы в жаркий день, когда легкий ветерок овевает сады. – Вы так холодны ко мне, как добры по отношению к остальным. Вы простираете руки, готовая помочь даже последнему нищему и прокаженному на земле, но на меня вы даже не хотите посмотреть. А между тем один ваш взгляд для измученного сердца явился бы целебным эликсиром, вы смогли бы облегчить мои мучения, как облегчаете муку голодающего, протягивая кусок хлеба. Только этого я прошу у вас, донна, только взгляда.
«Да как я могу на тебя посмотреть! – отчаянно пытаясь прожевать незаметно мандарин, думала я. – Отстань от меня! Ты выбрал неподходящий момент!»
Наконец, понимая, что даже взгляда он не дождется, герцог ушел, наверно, проклиная меня в душе за черствость. Я облегченно вздохнула. Наконец-то я оказалась одна и могла спокойно разжевать сей сочный плод. Но не тут-то было! Едва я начала с усилием работать челюстями, как, повернувшись, заметила приближающегося Висконти.
«Да что вы все, сговорились, что ли!» – подумала я с досадой и снова зажала мандарин во рту, приняв еще более разгневанный вид, чем прежде. Но Висконти мой горящий гневом взгляд не смутил. Быстро оглянувшись вокруг, он схватил меня и, с силой прижав к себе, начал целовать. Я вовремя запрокинула лицо, чтобы он не достал губы, и он впился в шею, да так, что холодок пробежал по спине. Руками я пыталась оттолкнуть его, но упорно молчала, потом в процессе безмолвной борьбы опустила голову и быстренько начала дожевывать мандарин. Он так крепко держал меня, что после на моих руках долго красовались поставленные им маленькие синячки.
– Что же ты упираешься? – шептал он, торопливо и грубо целуя, встряхивая меня всякий раз, как я делала попытки сопротивления. Я прекратила жевать, боясь, что поперхнусь от этих его встряхиваний, и молчала, моля небо лишь о том, чтобы хоть кто-нибудь появился поблизости. Его руки мяли мои волосы, он, целуя шею, с шумом вдыхал их запах, ему, похоже, нравилось, что я сопротивляюсь беззвучно, словно разрешая целовать себя. Когда я уже всерьез решила послать ко всем чертям воспитание Анны и плюнуть ему в лицо, небеса вняли моим молитвам, и крепкая хватка внезапно ослабла. Взгляд его, брошенный через мое плечо, горел недовольством и… страхом или испугом. Я оглянулась, увидев бегущую к нам Клементину. Пока она приближалась, я успела проглотить мандарин. Повернувшись к Николо, я сухо сказала:
– Больше никогда, сударь, не приближайтесь ко мне. Иначе, клянусь, я на вас подам жалобу.
– Вам лучше быть помягче и покорнее, милая донна, – схватив меня за локоть и развернув к себе, зашептал торопливо дон Висконти. – Без меня вы никто, эти ваши дяди обкрадут вас и выбросят на улицу. Советую подумать хорошенько, прежде чем подавать прошение о разводе. Не стоит портить со мной отношения.
В это время к нам приблизилась Клементина, и дон Висконти умолк, отпустив меня. Я бросилась к девушке. Мне показалось, что в ее глазах была тревога и еле сдерживаемая ярость. Судя по всему, она испугалась за Анну, увидев ее в руках Висконти.
– Я повсюду ищу тебя, Анна, – пропела Клементина, быстро оглядывая нас своими жгуче-черными глазами. От бега хищные крылья ее носа раздувались, губы дрожали, хватая воздух. – Вы помирились? – порывисто спросила она, не успев отдышаться.
Я отрицательно покачала головой, с вызовом глядя на Висконти. Тот смутился и опустил глаза. Надо же, умеет в нужную минуту казаться скромным! Совершенно ничего не понимая, я потянула Клементину за руку, чтобы вернуться вместе к остальным. Клементина пошла было, но задержалась, чтобы сказать пару слов Висконти. Наверно, она хотела его обнадежить и приободрить, чтобы он не слишком расстраивался из-за строптивости ее сестры. Но старания Клементины были напрасны: никогда больше донна не вернется к мужу. Этот вариант был исключен, а после происшествия в мандариновой роще я и вовсе стала побаиваться Висконти.
Вся эта история с мандарином потом долго веселила меня, особенно когда я видела кислые лица Висконти и герцога, пострадавших от моего молчания.
Глава 11
Однажды, направляясь из мрачной столовой в солнечный кабинет, я узнала причину Катиной мечтательности и меланхолии. Я задумчиво листала книжку с миниатюрами, когда услышала смех Герцога и его быстрые шаги. Не знаю почему, но я мгновенно спряталась за дверью, словно меня помимо моего желания толкнула туда какая-то сила.
– Вы действительно думаете, что я настолько коварен? – спрашивал Герцог, влетая в столовую из коридора и резко оборачиваясь к следующему за ним человеку. Он тряхнул головой, и черные волосы упали на лоб, глаза блестели, рот кривился в насмешливой улыбке.
– Да, – услышала я тихий голос Кати и вскоре увидела ее медленно входящей в комнату. Она остановилась напротив Герцога, нерешительно поглядывая на него. Герцог снова хрипло засмеялся, и я увидела, как Катя вздрогнула.
– И вы действительно думаете, что я дьявол? – лукаво спросил он, подходя к ней и ласково дотрагиваясь руками до ее плеч.
– Сам Сатана не может быть изощреннее вас, – тихо сказала Катя, стараясь не смотреть на него.
– Вы обвиняете меня черт знает в чем из-за того, что я всего лишь ироничен? Или из-за того… – и Герцог приподнял Катино лицо за подбородок так, чтобы она смотрела на него, – что вы влюбились в меня?
Я застыла как вкопанная. Неужели Катя способна влюбиться в Герцога? Неужели все это время она мучилась именно из-за своей симпатии к нему – а я-то думала, она скучает по дому!
Я прислушалась. Катя помолчала, потом, словно собравшись с силами, спросила:
– Что вам до меня? Ведь вы привыкли только делать мне замечания, а хвалить Ольгу… Да и Ольгой-то ее уже не назовешь… – Катя ухмыльнулась. – Она вошла в свою роль так, что не может из нее выйти. А вы поощряете это! Вы строите преграды между нами!
– Вы злитесь, потому что ваш муж стал поклоняться иной даме?
– Вадик ведет себя, как ребенок, – устало проговорила Катя, – но меня больше беспокоит Ольга.
– Или то, что я, как вы выразились, поощряю и хвалю ее, а не вас? – глаза Герцога пытливо всматривались в Катино лицо, и он насмешливо щурился.
– Оставим эту тему, – вырвавшись из его рук, сказала Катя.
– Мне кажется, я совершил ошибку и увлекся, – печально сказал Герцог. – Мне нравилось играть с вами, но я, видно, зашел слишком далеко. Скажите мне сейчас, Катя, скажите честно, вы влюблены в меня? Поэтому вы так сердитесь на всех?
– Какое самомнение! – засмеялась Катя, но мне показалось, что она сейчас разрыдается. – Любить вас! Вы изощренный и лукавый тип, вас нужно бояться!
– Да, совершенно верно, – расплывшись в улыбке, заметил Герцог. – Но именно потому, что я такой плохой, вы и смотрите на меня? Вам же неинтересно общаться с моим святым братцем, вы тянетесь ко мне, Катя, Катя, Катенька…
– Замолчите! Я должна передохнуть! Вы мне всю душу перевернули! Чудовище! – она поспешила прочь от него, но он ее поймал. Я хотела крикнуть, но звуки застряли в горле.
– Вы не простите меня за это никогда, – поворачивая к себе Катю, сказал Герцог, – но только так я смогу помочь вам.
Он прижал ее к себе и, крепко держа ее голову, запустив свои белые пальцы в темные волосы Кати, поцеловал. Я, наверно, в тот момент была похожа на крабика Себастьяна из мультфильма «Русалочка»: у меня от удивления отвалилась челюсть. Их поцелуй продолжался довольно долго, и Катя поначалу пыталась сопротивляться, но вскоре крепко обняла Герцога за плечи.
«Лукавый! Лукавый змей!» – гневно полыхая от стыда, думала я. Но самым невероятным казалось то, что я чувствовала ужасную, колючую зависть к Кате, словно в глубине души хотела оказаться на ее месте, в крепких и нежных руках Герцога. Наконец он отпустил ее. Катя тихонько отступила в сторону.
– Идите к себе, – приказал тихо Герцог. – Поспите, вам станет легче.
Катя развернулась и убежала прочь. Свет из кабинета озарял профиль Герцога, который смотрел ей вслед, задумчиво крутя на пальце темный перстень.
– Я само совершенство, не правда ли? – спросил он то ли самого себя, то ли меня, потому что я почему-то не сомневалась, что он знал о моем присутствии. – Я спас бедную девочку. Мне стоит поставить памятник, – и он засмеялся тихим хриплым смехом, зловещим и таинственным.
Я постояла еще некоторое время в своем убежище, когда он ушел, потом тихонько вышла. Подниматься к Кате в комнату не решилась. Меня мучила совесть за ту зависть и ревность, что я испытала несколько мгновений назад.
Я переживала только за Катю, за то, как она будет теперь вести себя с Герцогом. Впоследствии, когда Катя нашла в себе силы рассказать мне о том происшествии (ох, как непросто мне было делать вид, что я о нем не знала), она сказала, что после того, как поднялась к себе в спальню, она упала на кровать и уснула необыкновенно счастливой. Когда же она проснулась, то исчезло чувство тревожной и мучительной любви к Герцогу, страх, смешанный с удовольствием при звуках его голоса, больше не терзал ее, она словно забыла о своем увлечении. Она помнила про поцелуй, но для нее он стал означать не начало романа (как она надеялась до сна), а его счастливое завершение. Так что впоследствии Катя общалась с Герцогом спокойно, даже шутила и так же участвовала в словесных дуэлях, но больше не испытывала страсти. И была ему за это благодарна.
Не знаю, как ему удалось привести Катю в чувство таким способом, но Герцог после этого стал казаться еще более странным типом, чем раньше…
Пока Катя безмятежно излечивалась от любви во сне, ко мне пришла Клементина. С ней я не стала обсуждать происшедшее, хоть она и спросила, в чем причина моей странной задумчивости. Как она часто это делала, Клементина, болтая, разбирала шкатулку с моими украшениями. Маленькое колечко с лунным камнем выпало, зацепившись за бусы, и закатилось под кровать. Клементина сняла с колен шкатулку и, поставив на постель, где сидела, полезла доставать кольцо.
– Посмотри, что лежит у тебя под кроватью! – испуганно воскликнула она, показав лежащий на ладони катышек из светлых волос, слепленных воском. – Это твои волосы?
– Наверно, – пожав плечами, ответила я. – Что с того?
– А то, что кто-то пытается навредить тебе! – Клементина обеспокоенно нахмурилась. – Ведь это же магия! Колдовство!
– Да просто капнуло со свечи, может, ветер замел под кровать… – беспечно предположила я.
– Нет, нет, это порча! Посмотри, как слеплены волосы! Просто свеча так капнуть не может, да и потом, их надо снять с расчески.
– Ты права, – задумавшись, сказала я. – Кому понадобилось делать это?
Мне было неприятно, но не более того. Я не слишком верю в магию, чтобы принимать все близко к сердцу, зато Клементина была всерьез обеспокоена. Поразмышляв над тем, кто бы мог это сделать, мы решили, что возможность была только у Николетты.
Но зачем девушке наводить на меня порчу? Не понимаю… Я долго колебалась: может, показать ей этот пучок с волосами и прямо спросить? Но Клементина отговорила: лучше, если Николетта будет думать, что он еще на месте, ведь не могу же я сейчас вернуть ее в Италию. Я согласилась, но после этого неприятного открытия больше не могла доверять девушке и уже не общалась с ней так открыто и часто, как прежде. Этим я лишь усугубила свое положение, оставшись совершенно одинокой. Наша троица по разным причинам распалась, и теперь кроме Клементины меня редко кто сопровождал на приемы и прогулки.
Как-то раз мы договорились, что она придет ко мне на ужин. Герцог увез Катю смотреть представления, которые давались в честь праздника по всему острову в тех местах, где сохранились древние амфитеатры, а Вадик то ли тренировался с рыцарями, то ли ухлестывал за графиней.
Я велела Николетте накрыть стол в гостиной и отпустила к подруге в соседний дом. Там де ла Марш, похоже, собирал праздник, так как приглашал и нас, но у всех были свои планы на вечер, и мы вежливо отклонили приглашение. Николетта отправилась помогать подруге, пообещав прийти вскоре, чтобы убрать со стола после нашего тихого ужина. Я была рада избавиться от нее и не могла дождаться, когда она уйдет.
Сюрпризом в тот вечер стало то, что Клементина приехала не одна, а с Висконти. Заметив мое удивление, она, целуя меня, прошептала, что тот напросился поехать, потому что хотел поговорить со мной. Итак, вечер обещал быть далеко не самым приятным в жизни.
Я пригласила их в гостиную, Висконти разлил вино по бокалам.
– А где же фрукты? – спросила Клементина, садясь за стол.
– Николетта, наверно, оставила их на столике возле камина, – улыбнулась я и пошла за блюдом. Клементина бросилась следом помогать. Смеясь, мы поставили фрукты на стол и сели.
– Я хочу поднять бокал за то, чтобы вы поскорее помирились, – возбужденно заговорила Клементина. Она мне казалась в тот вечер нервной, а Висконти, напротив, был чем-то подавлен и, вопреки моим опасениям, не спешил уговаривать меня помириться с ним. Мы осушили бокалы, Висконти снова разлил вино. Непринужденно болтая, мы ели фрукты; я почувствовала себя немного легче, когда заметила, что Висконти не рвется вести беседу.
– А ты действительно очень похожа на мою сестру, – вдруг сказала Клементина.
Я замерла, пораженная ее внезапными словами. Стараясь выразить на лице удивление, я посмотрела на нее. Лицо Клементины в один миг превратилось в лицо хищницы, опасной и жестокой, она улыбалась с сарказмом, словно говоря: «Ну, как я тебя поймала!»
– Почему ты так говоришь? – вздрогнув, спросила я. – Что с тобой, сестренка?
– Я тебе не сестра! – резко отрезала Клементина, вскочив из-за стола. – Ты думаешь, что я настолько слепа, чтобы не отличить свою сестру от самозванки?!
– Я думала, что ты веришь мне… – с горечью прошептала я. Сердце бешено билось, я судорожно соображала, что делать дальше, но в отсутствие Герцога не знала, что предпринять. Поэтому решила притворяться донной Анной до последнего.
Клементина дико захохотала, возбужденно блестя глазами:
– Да, ты оказалась на редкость доверчивой лгуньей! Разве не парадокс? Тот, кто лжет каждый день, доверяет всем вокруг! Хахаха! – она заметалась по комнате, торопясь выложить все. – Ты так доверяла мне, что не стоило труда остаться для тебя единственным другом, отодвинув остальных, посеяв в твоей душе подозрение и недоверие.
– И все же, Клементина, я не лгу тебе, – я старалась выглядеть как можно убедительнее, – я твоя сестра!
– Черта с два ты моя сестра! – скривившись, ответила Клементина. – Моя сестра мертва!
– Почему ты так уверена в этом? – спокойно спросила я.
– Потому что это я убила ее!!! Я!!! – нагнувшись ко мне, прямо в лицо истерично выкрикнула Клементина. И снова захохотала, увидев растерянное и испуганное выражение на моем лице.
– Что, не ожидала? Думала, я бедная несчастная девочка? тихая и послушная? Она тоже так думала, моя святая сестренка, которая гниет теперь в лесу!
Я покосилась на Николо Висконти, но тот словно превратился в истукана и безмолвно наблюдал за бешенством Клементины.
– Почему ты говоришь мне это сейчас? – как можно спокойнее спросила я.
– Потому что ты не выйдешь отсюда, потому что скоро умрешь в страшных муках, потому что вино, которое ты пила, отравлено!
Кровь отхлынула от лица, я нервно вцепилась пальцами за край стола, словно хотела обрести опору. От дикого страха, накатившего, словно ледяная волна, закружилась голова. «Умрешь! Умрешь!» – стучало в висках.
– Она всегда была сучкой! Грязной надменной сучкой! Эгоистка! Святоша! – слова вылетали из ее рта словно плевки, и чем больше яда она выливала на меня, тем легче ей становилось. – Я бы все отдала, чтобы еще раз проткнуть ее гнилое сердце! Еще раз увидеть удивление в глазах! Рассмеяться в лицо и крикнуть, как сильно я ненавижу, как ненавижу!!!
От возбуждения она покрылась красными пятнами, губы дрожали, глаза горели неестественно, болезненно ярко. Она была дьяволицей, сущей сатаной, змеей, обвившейся вокруг меня. Я почувствовала жар и стала задыхаться от липкого страха, медленно и основательно пеленавшего меня, словно паук муху в кокон, чтобы потом сожрать. В отчаянии я вскочила из-за стола, заметалась по комнате. Куда бежать? Где просить о помощи? Есть ли противоядие, способное помочь?
– Ты знаешь, мразь, как я убила ее? – она схватила меня за волосы, я не сопротивлялась. Оказавшись в том коконе страха, что сплела паучиха, я вдруг резко лишилась сил. – Я заманила ее в лес, на берег реки, и там, схватив ее вот как тебя, ударила кинжалом в грудь, – она ударила меня кулаком между ключиц. – Анна не подозревала, что я ненавижу ее, она была неприятно удивлена. Как медленно умирала эта сука! Я била ее ножом в грудь, била не переставая, а она все хрипела и пыталась остановить меня! А потом, потом я забросала ее камнями, раздробив ей одним из валунов пальцы на руках, потому что она гладила ими твои волосы, Николо… Но я не стану повторять того, что было… Ты умрешь иначе, ты умрешь в страшных мучениях!!!
Она дернула меня за волосы, я напрасно пыталась отцепить ее пальцы. С силой, которую я не подозревала в этой хрупкой девушке, она швырнула меня на ковер и, приподняв юбки, ударила ногой в живот. Я скрючилась на полу, в глазах потемнело, я задыхалась, но молчала, готовая убить себя сама. Как могла я довериться этой ужасной ведьме, как могла поверить? Друзья мои! Друзья! Придите на помощь! Где же вы?
Клементина, наслаждаясь своей победой, перевернула меня носком туфли на спину и наступила ногой на грудь.
– Этот удар поможет ускорить действие яда, – пропела она, с торжеством глядя на меня, свою поверженную соперницу.
– Ты сгоришь в аду, – прохрипела я, не в силах подняться.
– Нет, потому что я убила из-за любви. Почему ты молчишь, любовь моя? – повернулась она к Николо, вся красная от возбуждения. Мои страдания приносили ей невыносимое удовольствие.
– Ты меня пугаешь, Клементина, – Николо наблюдал за нашей борьбой, все так же сидя вполоборота, горестно скрестив руки на груди.
– Нам будет хорошо вместе, вот увидишь. Нам всегда было хорошо.
– Николо! Неужели вы позволите ей убить меня? – но я сразу поняла, что он меня не слышит. Он был погружен в созерцание рассвирепевшей Клементины.
Клементина и я, замерев, ждали, когда подействует яд. Я знала, что противоядия наверняка нет или уже слишком поздно, и покорно ждала окончания мучений, корчась от боли в животе. Мне было жаль только, что Катя и Вадик останутся теперь навсегда в этом времени и не смогут вернуться назад. Смерть пугала, но в тот момент стало резко все безразлично, словно я устала жить.
Клементина вытерла пот со лба, ей было жарко, и она, оставив меня лежать на полу, подошла к окошку и открыла его, пуская свежий воздух внутрь.
– Как душно, – прошептала она, вытираясь нашейным платочком, глубоко дыша. Ей действительно было нехорошо: она шаталась и задыхалась, пятна на лице приобретали все более яркий оттенок. Я потихонечку начала подниматься, но Клементина, вдруг издав жуткий вопль, налетела вновь, и не успела я ничего сообразить, как ее когти вцепились мне в шею.
– Аааа! Ведьма!!! – искаженное злобой лицо Клементины было лицом горгоны Медузы, ее черные волосы напоминали змей. – Ты отравила меня!!!
Я ничего не могла сказать: крепко схватив ее за руки, я пыталась отцепить их от своей шеи, но Клементина, чувствуя, что умирает, видимо, решила забрать меня с собой и наваливалась всем весом, торопясь убить прежде, чем умрет сама. Я слабо понимала в тот момент, каким образом Клементина перепутала бокал с ядом, но теперь было ясно, что отравилась она, а не я. Изо рта у нее пошла розовая пена, она начала задыхаться, и я, сбросив ее с себя, откатилась в сторону, кашляя и глубоко, с хрипами вдыхая воздух. Убийца донны Анны расплачивалась за свое злодейство, и расплата была жестокой. С воем, неестественно изгибаясь, она билась в судорогах, пытаясь подняться. Яд был так силен, что суставы Клементины выворачивало, она, вся красная от удушья, не могла даже позвать на помощь.
Какая ужасная смерть ожидала бы меня, окажись я на ее месте! Я уже думала, что она не сможет встать, но дьяволица вдруг вскочила и, схватив со стола нож для фруктов, с воем бросилась на меня. Я едва успела отползти в сторону, так как из-за тяжелых тканей платья была лишена преимущества. У нас снова завязалась борьба, но на этот раз я сопротивлялась изо всех сил, потому что вновь хотела жить. В глазах девушки горела жажда мести, в них полыхало адское обжигающее пламя.
Во время борьбы с Клементиной я посмотрела на Николо, взглядом призывая его на помощь, но он сидел неподвижно, созерцая нас словно издалека. Уж моей-то смерти он мог только порадоваться, вдруг осознала я. Он не станет помогать. Нож приближался к лицу, когда в комнату ворвались Вадик и Герцог. Увидев их, Клементина ощетинилась, как раненая волчица, и замахнулась, чтобы нанести удар. Герцог на лету успел схватить ее за руку, но если бы я чуть не отодвинулась бы в тот миг, нож все равно достал бы до шеи. Когда нож был выбит из рук, Клементина стала плакать и выть от боли. Похоже, что все ее внутренности сгорали, так дико она визжала, катаясь по ковру. Это было жуткое зрелище, и я спрятала лицо на груди у Герцога, который ласково гладил меня по спине, шепча слова утешения. Вместе с Николо, который наконец обрел способность двигаться, мы подошли к умирающей девушке. Она уже едва дышала, приоткрыв окровавленный пеной рот, черты лица были искажены, она больше напоминала старуху, чем молодую женщину.
– Достойное наказание, не правда ли? – спросил Герцог, и она с трудом перевела на него взгляд. – Ты поплатилась за жестокость, Клементина.
В его голосе было только холодное, равнодушное презрение. Он крепче прижал меня к себе.
– Николо, – еле слышно позвала Клементина, и Висконти, нерешительно посмотрев на нас, словно испрашивая разрешения, опустился на колени перед ней.
В затухающих глазах Клементины я вдруг прочитала глубокое отчаяние и боль.
– Ты!.. – прохрипела она, подняв руку, словно пытаясь сказать ему что-то важное. – Любимый…
Последние судороги пробежали волной по телу, и она умолкла. Только глаза погасли не сразу, словно горевший в них огонь теплился еще некоторое время после того, как душа покинула тело.
Неожиданная развязка потрясла меня. Секунды назад я прощалась с жизнью, теперь же стояла над бездыханным телом своей соперницы. Наклонившись, я заметила на ее губах высохшую розоватую пену, окаймлявшую пухлые губы. Николо молча сидел, не разговаривая ни с кем, пока Герцог не вернулся с де ла Маршем и еще какими-то людьми, видимо, испортив праздник нашим соседям. Те согласились с тем, что Клементина по ошибке отравила саму себя. Потом, видимо, понимая, что больше ему здесь делать нечего, Висконти поднялся и вышел.
– Так что же, Герцог, – спросила Катя, когда тело Клементины унесли. – Она убила свою сестру сама, а Висконти здесь ни при чем?
– Получается, так… – сухо ответил Герцог. Бедняга! Он все же потерял вторую племянницу и теперь понял причину смерти Анны. Стоило ли путешествовать во времени, чтобы понять, что убийцей был не муж Анны, а ее сестра! А мне было неловко после того, как он спас мне жизнь, что я подозревала в убийстве донны его самого.
– Но как же вы узнали, что она собирается убить меня? Ведь вы же уехали на спектакль? А ты и вовсе был во дворце? – спросила я у Герцога и Вадика, когда немного оправилась от шока.
– Мне прислали записку, в которой просили вернуться срочно домой, потому что Анне угрожает опасность, – ответил Вадик. – Я подумал, что это Герцог прислал ее, и немедленно приехал.
– Странно, – покачал головой Герцог, – но нас тоже догнал посыльный и передал письмо, где некто предупреждал, что донну собираются убить.
Он достал из кармана скомканную бумагу и развернул. Там действительно был призыв немедленно вернуться, подписанный тремя литерами «D.C.R.».
– Что бы это могло обозначать? – спросила я. Но остальные не могли ничего предположить.
– Возможно, тайный благожелатель, – пожал плечами Герцог.
– Так значит, – спросила Катя, – Николо и Клементина были любовниками? И собирались пожениться после смерти донны?
– Об этом мы расспросим Висконти. Он должен дать нам объяснения, – сказал Вадик, поднимаясь со стула.
– Будет прекрасно, если слухи об измене распространятся по всему Кипру, – Герцог многозначительно посмотрел на Катю. Та понимающе кивнула.
– Это будет еще один аргумент в пользу развода.
Я провела рукой по шее и поняла, что у меня останутся синяки от железной хватки Клементины. Не столь большая расплата за чудесное спасение от двух смертей – яда и кинжала, что угрожали мне этим вечером.
Теперь мы знали, где лежит тело донны Анны. Герцог и Август сразу засобирались в Италию.
– Подождите, – сказала я, увидев, что они рвутся в путь. – А как же мы?
– А вы постараетесь получить развод, донна Анна. Иначе Висконти получит все состояние д'Эсте и главное – ожерелье.
– То есть вы, что же, оставляете нас здесь одних, пока будете искать могилу вдоль реки в лесу? – Катя не верила своим ушам.
– Это ненадолго, – заверил нас Герцог. – Главное, вы должны развестись с Висконти и выведать, где находится ожерелье. И, конечно, не упустить из виду друг друга. Вы справитесь, я не сомневаюсь. Главное, держите рядом отца Джакомо и графа де ла Марша, это люди надежные, они не дадут вас в обиду. Вы, донна Анна, должны добиться патронажа короля.
– Таким же способом, как патронажа сира Анвуайе? – иронично спросила я.
– Упаси вас Бог, сударыня, – строго сказал Август. – Король – это король, и нет никого выше него, кроме Бога. Он подает пример всем своим подчиненным и служит эталоном в битве, вере, правлении, жизни… Он любит королеву и верен ей, ваша красота не будет им замечена, ибо он зрит высшие материи…
– Как высокопарно, Август! – оборвал брата Герцог. – Он такой же человек, как и все, со своими слабостями и недостатками. Но вы, донна, должны будете заинтересовать его чем-нибудь другим. Он действительно не склонен бегать за вами, как Анвуайе.
– И хорошо, – заметила я. – Мне даже спокойнее будет.
– Так мы можем оставить вас ненадолго? – братья-близнецы испытующе посмотрели на нас.
– Может, все-таки кто-то из вас останется? – робко попросила я.
– Вы, Катя, остаетесь за главную, – шутливо потрепав девушку по плечу, сказал Герцог. И мне вдруг так ясно вспомнился их страстный поцелуй в столовой, что я покраснела и опустила глаза.
– Что значит, главной? – воспротивился Вадик.
– А то, что вы с донной – горячие головы, а Катя вас всегда сможет остудить. Я хотел бы, чтобы все решения вы принимали сообща. Одна голова хорошо, а три отлично, но Катя будет контролировать слуг и финансы, вы, донна Анна, без лишних хлопот сможете заниматься разводом и интригами, Вадика я попрошу вас охранять. Никто не знает, насколько Николо жаждет избавиться от вас. Вам может угрожать опасность, будьте бдительны, не оставляйте Анну одну. Мы отбудем завтра рано утром и вернемся очень скоро. Вот увидите, вам не о чем беспокоиться.
Мы отпустили их нехотя, только получив заверения о скорейшем возвращении. Никто из нас не испытывал желания оставаться среди совершенно незнакомых людей без поддержки братьев, но они дали ясно понять, что в Неаполь мы не вернемся, пока не разведем донну и Николо.
Я поднялась к себе, но долго не могла заснуть: мне все казалось, что Клементина продолжает душить меня, простыни обжигали кожу, я ворочалась и вздрагивала, замирала, мне мерещилось, что в комнате кто-то есть. Я впервые стала свидетелем смерти и была глубоко потрясена происшедшим. И мне все казалось, она оживет и придет ко мне, чтобы завершить начатое. Волосы вставали дыбом, по спине пробегал холодок, меня словно придавливало к кровати, и я отчаянно таращилась в темноту, ожидая увидеть силуэт девушки, чьи волосы были завиты в мелкие кудряшки-змейки. Наконец, не выдержав, я вскочила и побежала в комнату к Кате; к счастью, та спала на самом краю кровати, и я спокойно улеглась на свободное место. Едва лишь голова коснулась подушки, я крепко заснула.
Утром, когда мы спустились завтракать, Герцога и Августа уже не было. Стоило выйти из дома, как мы осознали, что поступили легкомысленно, отпустив их. Весть о том, что вероломная сестра пыталась отравить донну Анну, уже облетела всех, мы с Николо были объявлены жертвами, и нам глубоко сочувствовали. Катя же старательно разносила сплетню о том, что сестрица была любовницей мужа. Я подумала, что донна Анна, хоть чуть и не стала жертвой сестры, должна была все же скорбеть о ней, и облачилась в траур. В день похорон, перед тем как выйти, я раскрошила несколько луковиц, поэтому покинула дом, обливаясь слезами. Моя хитрость удалась, и донна Анна стала известна своим добрым сердцем, потому что искренне оплакивала сестру, простив ее во всеуслышанье перед тем, как гроб опустили в землю. Николо стоял тут же, рядом с женой, и все подумали, что испытание, которому подверглись эти двое, соединило их и примирило. Висконти сначала с недоверием смотрел на залитое слезами лицо донны Анны, но когда та, опираясь на руку подруги, пошла к паланкину, он догнал ее.
– Донна, я не имел возможности поговорить с вами…
– Позже, дон Висконти, – сухо ответила донна, – дайте мне время прийти в себя.
Она и Катрин Уилфрид поехали в паланкине, муж Катрин, осклабясь при виде растерянного Висконти, последовал за ними верхом на лошади.
Нанимая суда итальянцев, король готовился покинуть Кипр в феврале месяце; споры между пизанскими и генуэзскими заимодавцами задержали отплытие до конца мая. Флот, совершавший разведку возле берегов Африки, должен был проследовать в Лимассол, чтобы праздновать Троицу, когда шторм, пришедший с юго-запада, рассеял корабли по всему побережью Акры, и пришлось ждать начала июня, прежде чем выйти в открытое море. Был конец мая, все изнывали от нетерпения отправиться в поход.
После похорон Клементины наш дом выдержал столько визитов, сколько не было и за все те месяцы, что мы прожили в нем с Герцогом и Августом. Ко мне шли бесконечным потоком знакомые и незнакомые люди, и было всякий раз страшно принимать их, следить за своим французским, манерами, движениями, строго соблюдать все правила и приличия, контролировать себя. Кроме того, я никогда не отличалась особой общительностью, поэтому вести разговоры с незнакомыми людьми, да еще и на старофранцузском было нелегко.
Спасала Катя: она выходила к гостям с самой естественной из всех улыбок, с легкостью уводила темы разговора от опасных подробностей и вопросов, легко намекала гостям, что им уже пора уходить. Я смотрела на нее, и хотелось крикнуть ей: «Верю, верю!»
Катрин Уилфрид оказалась такой милой, душевной и общительной, что дамы были от нее без ума. Они наперебой обсуждали с ней моды, сплетни, новости, а донна Анна в это время могла передохнуть и собраться с мыслями, пока внимание гостей вновь не переходило на нее. Донна Анна носила траур по сестре, поэтому не посещала приемы и праздники при дворе, но это не мешало ей быть в центре событий. Моя персона стала второй по обсуждаемости после короля, и – не на это ли рассчитывал Герцог? – король как-то раз пригласил меня к себе. Я шла к королю под руку с графом де ла Маршем, который вызвался сопровождать меня, и чувствовала, что вот-вот потеряю сознание от напряжения.
Фигура короля всегда казалась мне особенной: в моем представлении, то был человек недоступный для простых смертных, надменный, властолюбивый и строгий, тонкий интриган и опытный политик. Но, узнав поближе Людовика ІΧ, я поняла, что он совершенно другой. Наш разговор больше был похож на непринужденную болтовню двух знакомых, хотя при этом мы строго соблюдали все надлежащие для подобного случая правила. Разве что одно удивило: король посадил меня в кресло напротив и, разговаривая, не смотрел свысока, а даже немного наклонялся, словно заглядывая в глаза. Я несколько раз умолкала, удивленная подобным движением монарха. Он вызвал меня, чтобы поговорить о разводе, слух о котором, вместе с остальными сплетнями о донне, дошел и до него. Король стремился разубедить меня, говорил, что брак, одобренный в церкви, закреплялся на небе и сохранялся до конца жизни, на что я, намекая на неверность мужа, отвечала, что подобные браки должны сохраняться и в душе супругов, если же один из них неверен, а пыл другого остыл, то сохранение брака было бы дважды лицемерием, а это грех. Людовик пристально изучал меня во время разговора, и под конец даже стало казаться, что вся беседа – это часть некоего допроса, в результате которого он должен вынести свое суждение обо мне.
– Вы ведь родились на юге Франции? – резко меняя тему, спросил он. Я заметила, как де ла Марш тревожно заерзал на кресле.
– Нет, сир, в Италии, но меня рано увезли во Францию, поскольку мой кузен Обер взялся воспитать меня после смерти отца, – невинная, как овечка, донна Анна смотрела на него небесным взором своих серо-голубых глаз.
– На юге Франции много лет процветает ересь, войны велись и ведутся даже сейчас. Как вы относитесь к альбигойцам, донна?
– Я к ним не отношусь, – я сделала нетерпеливый жест. – Сир, я католичка, в нашей семье никто не был связан с какой бы то ни было ересью.
Кажется, короля мой ответ удовлетворил. Он больше не возвращался к подобным вопросам и стал расспрашивать меня об Италии. Я с удовольствием рассказала про Неаполь, начиная с описания самого города и заканчивая особо произведшим на меня впечатление собором, где хранилась кровь святого Януария. Людовик сказал, что слышал от своего брата, что донна занимается благотворительностью. Донна Анна смиренно ответила, что то, что она помогает нескольким семьям, нельзя назвать благотворительностью и заботой о ближнем. Она лишь пытается сделать хоть кого-то более счастливым, и если Богу было угодно обеспечить ее всем, то она благодарна ему за это: у нее есть чем поделиться с людьми.
Сама я не совсем одобряла благотворительную расточительность донны, которой меня заставлял заниматься Герцог. Даже здесь, на Кипре, по вечерам у ворот собирались стаи нищих и попрошаек, и повар раздавал им еду, а донне приходилось подавать на пропитание направо и налево. Но в тот момент слова слетели с моих губ, будто ждали там своего часа. Королю скромность донны пришлась по вкусу, я заметила легкую улыбку, скользнувшую по его губам.
Когда мы шли домой, я спросила де ла Марша, как он думает, почему король вызвал меня и задавал такие вопросы. Де ла Марш ответил:
– Скажу вам чистосердечно, донна, как думаю, но могу ошибаться. Несомненно, некто из влиятельных особ недоволен вашим присутствием на Кипре. Кому-то сильно не по душе то, что вам уделяется столько внимания в городских сплетнях. Будьте осторожны.
Глава 12
Было очень жарко, и когда я наконец вошла в полумрак дома, прижалась к прохладной стене с облегчением. Катя сидела в кабинете, она заложила закладку в книгу, которую читала, и я рассказала про визит к королю.
Она ждала меня одна: Вадик пропадал в компании графини Артуасской, которая разгоняла скуку поклонением Уилфрида. Нам с Катей Вадик казался шутом, которого графиня держала при себе специально, чтобы позабавиться. Вадик действительно вел себя странно, полностью посвятив себя служению этой Даме. Не то, чтобы графиня была некрасива… но все же мы решили, что главным побуждением к подобному поведению является не красота графини, а желание Вадика во всем следовать пресловутым рыцарским кодексам.
– Донна Анна, – в дверях кабинета показалась Николетта, – к вам пришел герцог Бургундский. Передать ему, что вас нет?
С герцогом Бургундским я виделась в последний раз на похоронах Клементины. Мы не разговаривали, а лишь кивнули друг другу в знак приветствия. Что могло привести его вновь к дверям моего дома? Ведь я думала, что холодность, с которой я всякий раз встречала его, должна была герцога оттолкнуть.
Герцог Бургундский вошел в кабинет, поклонился мне, потом Кате и, к моему удивлению, сел возле нее сразу, как только я пригласила его присесть. Любопытно…
Я устроилась в самом дальнем кресле, чтобы посмотреть, как он выйдет из такого положения. Но было похоже, что он пришел не ко мне, а к Кате. По его изысканным и путанным фразам я не сразу распознала, в чем состояла суть дела, а когда поняла, то, вскочив, пересела сама поближе, чтобы участвовать в беседе.
Неслыханно! Вадик настолько увлекся своей игрой в рыцари, что попросил де ла Марша взять его под свое начало! Видимо, на это его толкнули постоянные упреки графини Артуасской, говорившей, что ей прислуживает не рыцарь, а паяц. Де ла Марш, уже достаточно обремененный рыцарями, не стал брать Вадика, но и отказывать ему не посмел – все же Вадик был единственным англичанином, прибывшим на остров, и, хоть и не был рыцарем, тренировался со всеми наравне. Хитрый граф поручил его герцогу Бургундскому, а тот, прекрасно понимая, что Вильямом Уилфридом движет желание понравиться графине Артуасской, решил прийти к его жене, чтобы узнать ее мнение по этому поводу. Если Катя откажет, то откажет и герцог, таким образом, Вадик окажется в еще более смешном положении, чем прежде. Но если он станет оруженосцем герцога, то впоследствии тот посвятит его в рыцари, и Вильям будет служить герцогу и Франции, сможет присягнуть на верность королю, участвовать в походе, служить своей Даме…
Катя слушала его спокойно, с непроницаемым лицом и восхитительным достоинством, а я еле сдерживала себя, чтобы не встрять в их разговор. Ясно было, что Катя попросит герцога отказать Вадику, но как?
– Благодарю вас, герцог, за то, что вы сочли необходимым узнать мнение супруги Вильяма, – раздался Катин голос, когда герцог умолк и наклонил голову в знак того, что она может повелевать им. – Думаю, что будет несправедливым лишать моего супруга удовольствия служить вам и французской короне…
Я и герцог удивленно уставились на Катю. Моя однокурсница в тот момент была похожа на величественную королеву: длинные рукава верхнего платья свисали с ручек кресел, где лежали руки, голова была высоко поднята, она сидела прямо и холодно улыбалась, читая в наших глазах удивление.
– В конце концов, им движет желание служить графине Артуасской, ведь так? Думаю, что надо дать ему возможность выслужиться. Нет ничего слаще запретного плода. Разрешив ему преклоняться перед нею, я сделаю этот плод горьким. Только об одном прошу, герцог, и надеюсь, моя просьба будет услышана.
– Все, что пожелаете, сударыня, посчитаю за честь служить столь мудрой женщине, – ответил герцог.
– Не торопитесь посвящать его в рыцари. Пусть побудет у вас оруженосцем.
– Но вы же понимаете, сударыня, что я смею считать его своим другом…
– Да, несомненно, вы можете обращаться с ним как с рыцарем, но не торопитесь посвящать его.
Герцог понял. Пообещав Кате, что сделает все, как она сказала, он нас покинул, сдержанно попрощавшись со мной.
Я осталась недовольна его визитом. Неужели он все-таки обиделся? Я решила немного приободрить его – не могу сказать, что его поклонение не льстило самолюбию – в этом я была похожа на тщеславную графиню Артуасскую. Впрочем, кому из женщин не льстило бы поклонение такого благородного мужчины, как Гийом Бургундский? От одного его взгляда, обращенного на даму, та горделиво приосанивалась, потому что герцог обладал благородной, королевской красотой, которая редко встречается у мужчин. Это была не та красота, что проходит с годами, а шарм, который усиливается с каждой морщинкой, шрамом, седой прядью волос. А этот голос, низкий, бархатный, который, как легкий ветерок, ласкает слух, заставляет сердце биться чаще? Не потому ли все вокруг с таким уважением внимали его словам?
На следующее утро, пока Катя и Вадик были в церкви на мессе, я, сказавшись больной, осталась дома одна и послала слугу в дом герцога Бургундского с просьбой прийти к нам вечером на ужин вместе с де ла Маршем, хотя я знала, что графа в городе нет. Я написала записку сама, что было в первый раз, поскольку раньше за меня писала Катя, и приглашение подписывалось герцогом д'Эсте. Теперь же там стояло «Анна Висконти». Я рисковала, ведь герцог Бургундский мог знать почерк настоящей донны Анны и раскрыть меня, но я подумала об этом уже после того, как отослала слугу.
В доме было тихо, все ушли в церковь, я рассматривала картинки в часослове, который Катя оставила на столе, на душе было необыкновенно хорошо. День был солнечный, в рассеянном от занавесей свете тело нежилось в тепле. Я сидела полулежа, подперев рукой щеку, лениво листала книгу и с улыбкой думала о предстоящем приятном вечере.
Хлопнула входная дверь, я подняла голову, чтобы посмотреть, кто вошел. Обычно, если это была Катя, то она начинала с порога отчитывать Вадика, если Вадик, то он свистел какую-нибудь бравурную мелодию, если Николетта, то дверь хлопала еще громче, и она кричала «Я дома, госпожа!», если знала, что я одна, если же слуги, то они обычно покашливали и сопели на пороге. На этот раз было тихо. Я снова углубилась в чтение; возможно, дверь была плохо закрыта и хлопнула сама. Потом в гостиной раздались шаги, и я, отложив книгу в сторону, встала.
– Кто там? – спросила я, с тревогой вглядываясь в темную столовую.
– Это я, – и на пороге кабинета возник дон Висконти собственной персоной.
Вряд ли я могла выглядеть более испуганной и пораженной, если бы пол разверзся подо мной, и наружу через щель полезла пахнущая серой нечисть, а деревянные полы стали обугливаться от языков адского пламени. Я сглотнула комок, образовавшийся в горле от сильно подскочившего туда сердца, и запихнула сердечный механизм обратно в грудную клетку, где он забился, как пойманная птичка. Вот уж кто действительно был пойман, так это я… «Спокойствие, только спокойствие», – как говорил один тип с пропеллером. О, ему конечно, было хорошо, этому типу, ведь он только и делал, что ел варенье… Что бы с ним было, увидь он перед собой этого буйнопомешанного? Ибо из-под низкого лба Висконти на меня смотрели глаза сумасшедшего, он был возбужден, словно решился на отчаянный шаг.
– Чем обязана? – сухо и холодно произнесла я, еле справившись с волной страха.
– Вы не пришли сегодня на службу… – дон Висконти явно ожидал увидеть еще кого-то в комнате и был удивлен и обрадован, застав меня одну.
– Я неважно себя чувствую, – зачем-то объяснила я и действительно почувствовала, как по спине пробежал неприятный озноб. – А что вас заставило отложить разговор с Богом?
– То, что его отложили вы. Я подумал, раз уж мы пообещали друг другу быть всегда вместе, в горе и радости, пока смерть не разлучит нас, то я должен быть рядом с вами, – он явно старался, чтобы его речь звучала спокойно, но слова были налиты свинцовой тяжестью. Каждый шаг, который он делал мне навстречу, вызывал болезненный, бешеный кульбит моего сердца. А улыбка показалась и вовсе оскалом радостного садиста, готовящего неприятную пытку.
– Напрасная забота, – пожала я плечами. – С чего вдруг такая обеспокоенность моим состоянием? Помнится, совсем недавно вас устраивало то, что вы вдовец, и воскрешение жены вам явно пришлось не по вкусу.
– Вы до сих пор не можете мне этого простить, не правда ли? – Николо Висконти, не дожидаясь приглашения, сел в кресло и развалился в нем, посматривая на меня, как хозяин на слугу. Почувствовав себя глупо, я тоже села, хотя внутренний голос (или голос донны?) кричал: «Беги!»
– Конечно, и еще то, что вы соблазнили мою сестру!
Висконти расхохотался.
– Соблазнил! Я!
Его веселье удивляло.
– Я как раз пришел рассказать вам, сударыня, скольким вы мне обязаны и какой на самом деле была Клементина. Эта девчонка была совершенной противоположностью своей сестре. Если донна Анна была ангелом, сошедшим в этот мир случайно и воплотившимся в смертную женщину, то Клементина была сущим дьяволом, волчицей в овечьей шкуре. Когда я женился на донне, я женился по любви, меня привлекал этот ангелочек без крыльев, но вдобавок к нему я оказался отягощен чертенком Клементиной, которая, скучая в Неаполе, вдруг вбила себе в голову, что влюбилась в меня. Я мужчина, сударыня, сопротивляться женским чарам мне не под силу, особенно когда меня преследуют в собственном доме днем и ночью со страстью Везувия, не утихающей ни на миг. Это она соблазнила меня, маленькая колдунья, да так, что какое-то время было очень удобно жить с ними двумя, с огненной страстью одной и холодной покорностью другой. Донна Анна была прекрасной супругой, не могу сказать ничего против нее, и я жил бы так и дальше, но Клементина вдруг захотела избавиться от сестры.
«Подумай только, – говорила она, – мы больше не будем прятаться и выискивать скупые минуты для встреч, нам будет принадлежать вся жизнь».
Я не думал, что она решится на убийство сестры… Когда они пропали, я решил, что они действительно погибли, но потом, когда она появилась, я понял, что она все же сделала то, о чем мечтала. Не старайтесь убедить меня, что вы донна, – вдруг сказал он, поднимаясь с кресла и прохаживаясь по комнате. – Я знаю, что это не так.
Он был возбужден, оживлен, словно готовился к чему-то. Мне было неудобно следить за ним, и я тоже поднялась.
– Едва вы появились, я понял, чего хотят от меня дяди Анны. Денег. Наследства, которое она оставила в моих руках. Для этого им понадобилась женщина, похожая на Анну, и вы подходите на эту роль как нельзя лучше. Вы прекрасно подготовились, за одним исключением: вам неизвестно, как относилась ко мне Анна, и по одному жесту, по одному взгляду, брошенному на меня, я бы мог догадаться, что это она.
Я молчала, потому как утверждать, что я – Анна, казалось сейчас несусветной тупостью.
– Итак, вы незнакомка, с другим именем, с другой фамилией, претендующая на богатство, размеры которого вам, наверно, неизвестны. Я тоже не беден, но и не столь богат, ведь теперь вам принадлежит и половина, предназначавшаяся Клементине. Но вам невдомек, сударыня, что вы, сыграв свою роль и добившись развода, станете не нужны герцогам д'Эсте, и они, уплатив вам скромное жалование, отправят вас восвояси. Я же предлагаю другой вариант.
Он остановился напротив.
– Какой же? – спросила я, с трудом найдя в себе возможность говорить. Он парализовал меня взглядом, возвышаясь надо мной, словно змея над кроликом, и мне вдруг очень захотелось, чтобы в дом вошел хоть кто-нибудь, потому что я казалась себе совершенно беззащитной перед этим мужчиной. В тот момент я пожалела, что, вопреки указанию Августа, не носила кинжала.
– Вы красивы, – он схватил меня за подбородок и резко повернул лицо к свету. Его пальцы надавили на щеки, отчего губы приняли форму утиного клюва. – У вас миленькая мордашка, и вы похожи на мою жену, и формы у вас, что надо, – он бесцеремонно пощупал мою грудь, в то время как я пыталась освободить лицо. Я гневно замычала и резко одернула его руку вниз, отступая на шаг, задыхаясь от возмущения.
– Как вы смеете!
