– Вы могли бы продолжать играть свою роль и жить припеваючи, если бы согласились жить со мной. Вы наверняка бедны, раз пошли на участие в подобном фарсе, подумайте хорошенько!
– Вы все подсчитали, не правда ли? – негодуя, воскликнула я. Голос обрывался от гнева, я была обозлена. – Думаете, я шлюшка? Думаете, мне заплатили? Решили перекупить?
– Разве нет? – спокойно спросил Висконти. – Я заплачу куда больше. И вы получите благородного мужа впридачу.
Я едва сдержалась, чтобы не засмеяться. Благородство так и прет!
– Вам нужна я, дон Висконти, или деньги донны? Откуда мне знать, что вы не убьете меня, останься я вашей супругой?
– Мне нужно и то, и другое. А убивать вас мне незачем, более того, я уже спас вам жизнь.
– Что?
– Это я поменял бокалы, пока вы с Клементиной несли блюдо с фруктами. Она сразу поняла, что спорить с тем, донна Анна вы или нет, бесполезно, как только увидела вас. Могло возникнуть слишком много вопросов, благоразумнее было вас признать. Вы даже украли ее идею с отшельником, она не раз повторяла, что это была именно ее идея – чудесное спасение в хижине. Я не знаю, как вам это удалось.
У меня озноб пробежал по коже. Эту историю придумал Герцог!
– Что и говорить, вы копия моей жены. Даже интересно, во всем ли вы так похожи, – Николо с любопытством посмотрел на меня и продолжил разглагольствовать: – Она вынудила меня признать вас женой, стала вашей подругой, вы стали доверять ей. При этом она практически у вас под носом была моей любовницей и строила планы убийства. Но меня всегда пугала ее страсть и жестокость. Признаюсь, я побаивался болезненного блеска ее черных глаз, когда она расписывала возможные варианты этого убийства. Я посоветовал самый человечный из тех способов, что она предлагала, но вдруг осознал, что если однажды она разлюбит, то поступит со мной так же жестоко. И тогда я решил, что сперва должен устранить ее, а уж потом решить вопрос с вами. Поэтому, когда она подсыпала яд в ваш бокал, я переставил их местами, воспользовавшись тем, что она отвлеклась. Она поняла, что это я убил ее, когда посмотрела на меня перед тем, как испустить дух. Мне стало жаль тебя, девочка моя, пастушка!
– Какая еще пастушка! – у меня голова шла кругом.
– Ты наверняка бедная девчонка!
– Я донна Анна Висконти д'Эсте!!! – вдруг прогремела я, да так, что дон Висконти на секунду обомлел. – А вы мерзкий негодяй, да к тому же убийца моей сестры!
– Я спас вам жизнь, донна! – запротестовал Висконти.
– Вы не горели желанием спасать меня, когда я просила о помощи!
– В тот момент мне показалось, что избавление от вас обеих будет неплохим выходом. Однако же вы живы!
– Простите великодушно, что не желаю лезть в могилу следом за вашей любовницей!
Мне казалось, что он сходит с ума вместе со мной. Мы носились по комнате, разъяренные и отчаянно жестикулирующие, и любой, кто увидел бы нас в тот момент, мог, прищелкнув языком, сказать: «Ну, чем не пара! Милые бранятся, только тешатся!» Казалось, что мое сопротивление еще больше разъяряет Висконти, и он уже окончательно сомневался в том, приму ли я предложение стать содержанкой, и его хорошее настроение улетучивалось на глазах. Он мрачнел и зверел, но я тоже была крайне взвинчена и не понимала, чего может стоить мне его гнев.
– Ты донна Анна?! – взревел он, наконец.
– Да!!! – крикнула я ему в лицо.
– Ты моя жена?! – продолжил он, подступая.
– Да!!! А вы негодяй!!!
Он зажал меня в угол и, схватив в свои лапы, пытался обнять. Я упиралась руками в его грудь, пытаясь оттолкнуть. Дон Висконти снова схватил меня больно за волосы и прижал к себе. От него пахло потом и луком, я отвернулась, брезгливо морщась.
– Как хочешь, – пробормотал он, целуя меня в шею, – донна Анна так донна Анна. Хочешь быть моей женой, тогда будь покорной, как она. Если ты моя жена, то почему отвергаешь меня?
– Вы сами прекрасно понимаете, почему! После того, что вы мне рассказали здесь, после того, как предлагали постыдную роль содержанки, я не могу и не хочу быть рядом с вами! Я потребую развода!
– Ты не посмеешь! – он засмеялся. Я выскочила из угла, куда он меня зажал, и бросилась к выходу, но он одним прыжком преградил мне дверь.
– Куда-то направляемся, донна?
Я испугалась. Отступив к столику, схватила огромный бронзовый подсвечник и заняла в оборонительную позицию.
– И вы что же, убьете меня, донна? – шагая ко мне с раскрытыми руками, спросил Висконти. – Неужели у вас поднимется рука на безоружного человека?
– Если вы нападете, клянусь, я вас убью, – сказала я.
Он приблизился вплотную, а я стояла с этим подсвечником, словно приклеенная к полу, не имея сил отступить назад. Все так же широко раскрыв руки, он наклонился, подставив голову под удар.
– Бейте, – приказал он.
Я вопросительно уставилась на него.
Он повторил:
– Бейте!
Я не могла пошевелиться, чувствуя себя полной дурой с этим подсвечником в руках. Он, воспользовавшись моей растерянностью, выхватил подсвечник и отбросил в сторону. Бронзовый канделябр с оглушающим грохотом упал на пол.
– Есть только один способ проверить, моя ты жена или нет… – пробормотал он мне на ухо, обхватывая за плечи руками. Я сопротивлялась, но тщетно: он подхватил меня и с размаху бросил на диван. От сильного удара головой о подлокотник в глазах на мгновение потемнело. Я закричала, ощутив тяжесть его тела на себе, начала отбиваться, зрение вернулось, и я увидела, как он ослабляет свой ремень.
– Нет! Пожалуйста! – слезы щипали щеки, голос охрип, сил хватало лишь на то, чтобы бесполезно трепыхаться под ним.
Навалившись на меня, он попытался зажать мне рот рукой, чтобы приглушить отчаянные вопли, но я укусила его за палец, и он на мгновение отпрянул, тут же снова бросаясь в атаку. Но той секунды мне хватило, и я, оттолкнув его ногами, ускользнула.
«Дрянь!» – тряся раненой рукой, заорал он.
Затягивая ослабленную шнуровку на груди, не веря своей удаче, я бросилась с криками о помощи к входной двери, но даже не успела выбежать из комнаты, как Висконти снова сбил меня с ног.
– Моя маленькая! – скорее кусая, чем целуя, мне шею и грудь, бормотал он. Потом схватил за волосы и приблизил мое лицо к своему.
– Ты не моя жена, – тихо сказал он, целуя меня. – Она всегда любила, когда я был жесток с ней. Она получала от этого удовольствие, – прошептал он мне на ухо, и я содрогнулась. Его рука поднимала юбки, он тащил меня к дивану. – Не брыкайся так, милая!
– Пусти, пусти меня! – кричала я, лягая его, что есть силы ногами, прекрасно понимая, что меня уже ничто не спасет. И в момент, когда я уже совсем отчаялась, раздался громкий голос:
– Отпустите ее!
Николо повернулся вместе со мной, и я, болтаясь у него в руках, пытаясь отцепить его руки от талии, увидела стоящего в дверях герцога Бургундского. Я, наверно, имела тогда жалкий вид: растрепанная, с почти раскрытой грудью, измятым платьем, испуганная и заплаканная.
– Не вмешивайтесь, сударь! – зарычал Николо. – Это моя жена! У меня на нее есть все права!
Герцог бросил на меня взгляд, значение которого я не поняла, и испугалась, подумав, что он послушается Николо.
– Гийом, умоляю вас! – хрипло крикнула я. Одного моего возгласа было достаточно, чтобы герцог решительно вошел в комнату.
– Отпустите ее, – ледяным тоном повторил он.
Висконти отбросил меня на диван и взялся за меч. Герцог спокойно обнажил свой. Рывком затянув на груди шнурки, я бросилась между ними.
– Нет! Вы с ума сошли! Прекратите! Гийом, – я с ужасом представила, как они будут крошить друг друга и мебель в этом доме. – Гийом, ради меня, умоляю, уберите меч!
– Ну же, герцог! Что же вы колеблетесь! – Висконти, казалось, радовала перспектива драки.
Я, умоляюще глядя в лицо герцога, коснулась его плеча и, скользнув по руке, дотронулась до кисти, сжимающей меч. У меня в голове в тот момент была такая мешанина, что мысли, словно фары далеких машин, мелькали и исчезали в темноте. Вся эта ситуация казалась и страшной, и смешной, и невероятной одновременно, и я не знала, читаю ли роман или действительно стою между двумя вооруженными мужчинами, сдерживая порыв герцога заступиться за мою честь.
– Уберите меч, – произнесла я, встретившись с ним взглядом. Меня била сильная дрожь. Долго я не продержусь.
– Донна Анна!!! – раздались крики и топот, в комнату вбежали конюх, Вадик и Катя, они своим появлением прервали дуэль, и герцог, подчиняясь моей просьбе, убрал меч в ножны.
– Я вижу, что теперь, донна Анна, вы оказываете внимание герцогу, – слащаво протянул Висконти.
Герцог хотел было вновь броситься на него, возмущенный, похожий на величественного льва с косматой гривой, но я уже крепко держала его руку, сжимавшую рукоятку меча. Повернувшись к Висконти, на глазах у изумленной публики, вне себя от гнева, дрожа от пережитого потрясения, я процедила:
– Замолчите, Висконти! Вы и так показали себя трусом и мерзавцем, напав именно тогда, когда знали, что я буду одна. Я еще очень мягко поступаю, но прощать вас впредь не намерена. Я потребую от короля и Церкви права стать независимой от вас и позабочусь о том, чтобы никогда больше вы не прикоснулись ни ко мне, ни к моему имуществу. Это дом отныне закрыт для вас. Убирайтесь прочь!
Висконти побледнел от ярости и, скрипнув зубами, вышел. Я медленно повернулась к герцогу, держа его за руку, скорее, чтобы не свалиться самой, нежели чтобы остановить его.
– Благодарю вас, сир, за помощь и благородную выдержку. Отныне вы мой друг, и я прошу у вас прощения за то, что была порой так суха с вами. Я боюсь всех, потому что не могу доверять даже очень близким людям. Как видите, они порой оказываются чудовищами, – я все еще сжимала на груди ткани платья, чувствуя себя невыносимо жалкой в том положении, в каком оказалась.
– У вас, донна, прекрасные друзья, – деликатно глядя в сторону и придерживая за руку, пока меня не прижала к себе заботливо Катя, сказал герцог Бургундский. – Я пришел сюда, потому что вместе с вашим приглашением на вечер мне передали записку, в которой некто просил заступиться за вас. Я бросил все, донна, и пришел вовремя.
– Записка? – Катя, одной рукой поглаживая меня по спине, взяла из рук герцога листок, на котором было коряво написано: «Донна Анна в беде. Если вас действительно беспокоит ее судьба, прошу вас, приезжайте как можно скорее. Не медлите, герцог. D.C.R.».
– Опять этот таинственный D.C.R., который все о нас знает. Совершенно непонятно, как он понял, что Висконти хочет причинить Анне вред, – задумчиво сказал Вадик, глядя на записку так пристально, будто от его взгляда на бумаге должен был проступить портрет моего анонимного заступника.
– Достаточно было увидеть Висконти, чтобы понять, что он не собирается со мной вышиванием заниматься, – я поежилась.
– А может, это она? С чего ты взял, что это мужчина? – возразила Вадику Катя.
– Я, пожалуй, оставлю вас, и если ваше приглашение, донна, остается в силе, то вечером я приду проведать вас.
– Приходите, герцог, – в первый раз искренне улыбнувшись ему, ответила я, прячась тут же у Кати на плече.
Через некоторое время, приведя себя в порядок и немного передохнув, я спустилась вниз к Кате и Вадику. Друзья, шумно ругаясь, выжимали в столовой сок из апельсинов.
– Ты попала мне в глаз! – орал Вадик, жмурясь, а Катя прыгала вокруг него с полотенцем, смоченным в воде.
– Прекрати орать и вертеться, я вытру тебе!
– Что? Мой глаз?!
Завидев меня, они немного успокоились. Вадик помог мне сесть за стол, чинно протянул первый стакан сока. Я была польщена таким вниманием. Видимо, сцена несостоявшегося изнасилования однокурсницы произвела на Вадика впечатление. Так и оказалось, только несколько иначе, чем я предполагала. Едва мы втроем уселись за стол, а Николетта, шумно ворча по-итальянски, убрала остатки апельсиновой бойни, Вадик произнес:
– Знаешь, а ты, когда Висконти и герцога разнимала, была похожа на картину, с этими, как их, самаритянками…
– Сабинянками, – поправила Катя.
– Ну да, теми, что римлян со своими мужьями разнимали, принеся детей на поле боя. Там такая блондинка в центре картины стоит, раскинув руками, полуголая, так вот…
– Можешь не продолжать, – вздохнула я. Он был неисправим! Даже после такого стресса при разговоре с ним хотелось смеяться.
– Я только хотел сказать, ты совсем неплохо смотрелась! – в глазах Вадика искрился смех, хоть он и старался казаться серьезным.
– Дай мне слово, что больше не останешься дома одна, – сказала Катя. – Ты вечно находишь приключения…
– Да будете просить – одна не останусь! – решительно сказала я.
На следующий день я сходила к отцу Джакомо, рассказала ему о нападении Висконти и наконец убедила его в необходимости развода. Теперь меня ждал долгий и мучительный процесс, а ведь нужно было торопиться: со дня на день все должны были отплыть в Египет, шли последние приготовления. По всему острову разбирали ранее сложенные на берегах бочки с вином, поставленные друг на друга, и их было так много, что издалека эти склады напоминали здания. Когда мы гуляли по окрестностям города, то замечали на полях словно нарочно сделанные горки с росшей на них густой травой. Это оказались припасы ячменя и пшеницы, которые насыпали на поля, накапливая королевский резерв. Со временем от дождя, долго поливавшего зерно, оно проросло, и видна была только зеленая трава. Теперь, когда его собрались везти в Египет, с этих гор снимали верхнюю корку с зеленой травой, и пшеница и ячмень оказались такими свежими, будто их недавно обмолотили. Король готовился к походу несколько лет, основательно запасаясь средствами и провиантом.
– Она была извращенкой! – сделала вывод Катя, когда я поведала ей о словах Висконти, что до сих пор звенели в ушах: «Она всегда любила, когда я был жесток с ней». Про совпадение легенды с отшельником я просто не могла рассказать друзьям. У меня на сердце скребли кошки от всей этой истории с близнецами. Не хватало еще, чтобы и ребятам все это показалось таким же странным и подозрительным, как и мне. Но я знала, о чем спрошу Герцога, как только увижу, и знала, что сделаю все, чтобы этот разговор был для него не из приятных.
– Возможно, ты не права, многие женщины, которые по жизни являются воспитанными, милыми и сдержанными, влюбляются в грубых и никчемных мужчин, потому что восхищаются их возможностью выплескивать эмоции, не скрывая их.
– О, да ты просто знаток души донны Анны! – иронично воскликнула Катя. Я смутилась. – Насколько ты похожа на ту, кого играешь, Ольга? Тебе нравятся такие мужланы, как Висконти?
– Такие, как Висконти, мне не нравятся, и вообще, я не представляю себе отношений с мужчиной этого времени. Ведь это же прошлое, Катя. Здесь все немного не по-настоящему! Ведь это все было очень давно…
– А с мужчиной нашего времени? Ты, по-моему, к себе ни тех, ни других не подпускаешь.
– Они сами не подходят, – возразила я.
– Мне все это кажется сном, и я, всякий раз ложась спать, надеюсь проснуться в Москве. А когда засыпаю по-настоящему, мне снится универ, преподы, родные, и кажется, что там продолжает идти наша настоящая жизнь.
– Неплохой у нас коллективный сон получился, – усмехнулась я. – Меня вот уже один раз чуть не убили и один раз чуть не изнасиловали. Страшно подумать, что будет дальше…
Я сняла с ног туфли и прошлась по мягкому ковру босиком, разминая уставшие ноги. Мы долго гуляли по полям в то утро. Поймав снова свое отражение в зеркале, я вдруг удивленно уставилась на себя, словно впервые увидела. Женщина, которая стояла передо мной, была печальна, темно-зеленое платье заставляло ее светлые волосы ярче блестеть в солнечном свете.
«Тебе никогда не выйти из Зазеркалья, Анна», – вдруг грустно подумала я. Отражение слегка кивнуло.
– Как думаешь, мы еще долго здесь пробудем? – спросила Катя, кладя на стол ожерелье. – Я очень хочу домой, уже начинаю забывать, каково это, жить в XXI веке.
– Как думаешь, донна Анна любила герцога Бургундского хоть немного? – поменяла я тему, все еще вглядываясь в свое отражение.
– Почему ты спрашиваешь? – я поймала в зеркале Катин изучающий взгляд.
– Просто интересно, – пожала я плечами. – Я все больше начинаю задумываться над тем, какой именно была донна Анна, почему она вышла замуж за Висконти, а не за герцога… Подозревала ли о связи мужа со своей сестрой? Или для нее это действительно было неожиданностью? – я поежилась, представив похожую на меня женщину в руках Клементины. – Мне так жаль герцога, потому что он не знает, что донна, в которую он влюблен, давно мертва…
– Мне никого не жаль, – ответила Катя, поднимаясь и подходя ко мне, чтобы помочь расшнуровать платье. – Они же все давно мертвы, Ольга, подумай над этим. Ты переживаешь из-за покойников!
– Ну, для покойников они довольно шустры, – возразила я.
– Милые дамы! – передразнивая Герцога д'Эсте, произнес Вадик, влетая с горящими от радости глазами к нам. – Перед вами стоит будущий рыцарь! Еще немного, и герцог Бургундский посвятит меня в рыцари, и я стану сэром.
– Поздравляю! – удивленно приподняв брови, сказала Катя. – Только мы скоро надеемся слинять из этого временного измерения. Вас это не пугает, мой друг?
– Нет, не пугает, тем более что, судя по всему, нам придется ехать вместе со всеми. Отплытие назначено через пять дней. Вот так. Готовьте ваши саквояжи, сударыни!
– Как со всеми!
– Как через пять дней!
– Клуши мои! – ласково беря нас за плечи и усаживая на место, сказал Вадик. – Ну, не смогут донну развести с благоверным за пять дней, сейчас все о другом думают. Значит, единственный способ – ехать со всеми и доканывать Висконти там.
– Но Герцог и Август… – начала я, но Вадик прервал меня:
– Они велели тебе развестись с Висконти. Значит, ты все равно последуешь за войском. Может, они успеют к нам присоединиться, если же нет, то они знают, куда мы направляемся, и догонят нас.
– Да кто же нас возьмет? Ведь мы же женщины!
– Неужели вы думали, что королева и графини, а также все, кто последовал за своими мужьями, останутся на Кипре? Они тоже едут в поход! Это продвижение французов в Египет, которое не снилось Наполеону даже в самых кошмарных снах! Женщины, музыканты, дети – все едут на курорт. Египетские пляжи сейчас очень популярны.
– Но как мы поедем? На каком корабле? С кем? Надо было позаботиться обо всем заранее! – Катя захлопотала, открывая книги, куда скрупулезно записывала наши расходы. Вадик закрыл книгу, нагнувшись к ней.
– Не о чем беспокоиться, я уже обо всем позаботился и нашел нам неплохого туроператора! Все будет чики-пики.
– Именно это и внушает мне беспокойство, – глядя на него, вздохнула Катя.
Конечно, то, что он обо всем позаботился, беспокоило Катю не зря. Вскоре выяснилось, что ничего не смыслящий в подобных делах Вадик перепоручил все заботы по подготовке герцогу Бургундскому. Корабль герцога с пятьюдесятью рыцарями на борту, их слугами и несколькими семьями оказался нашим домом на три дня путешествия. Нам с Катей была отведена просторная каюта, которая, как я подозревала, принадлежала герцогу, но тот упорно это отрицал. Вадик поселился вместе со всеми рыцарями под навесом и, казалось, тащился от этого.
Единственное, что успокаивало меня, это то, что на борту не было ни Висконти, ни Анвуайе, это вселяло оптимизм и веру в будущее. Стоит отметить, что после всего происшедшего герцог никак не изменил своего отношения ко мне, был все так же порядочен и учтив, не позволяя себе больше, чем разрешал бы кодекс рыцарей. Он поклонялся мне необыкновенно красиво, его ухаживания не походили на грубое откровенное домогательство Анвуайе. Я начинала понимать, что кодекс рыцарей, хоть и считался обязательным для всех, был скорее врожденным благородством некоторых из них, нежели результатом обучения. Между Анвуайе и герцогом Бургундским пролегала огромная пропасть, но таких, как Селир, было, к сожалению, куда больше. Однако под строгим присмотром герцога даже самые буйные и отчаянные головы не смели приблизиться ко мне, и постепенно герцог Бургундский стал еще одним щитом, за которым я могла спрятаться в случае беды.
После первой неудачной попытки выступить в мае теперь все основательно готовились к отъезду, стекаясь в Лимассол. Из Никозии мы уезжали в числе последних, уже после того, как ее покинул король. В самом портовом городе остановиться было негде, и мы разбили шатры на небольшом холме, откуда открывался вид на море и порт, ощетинившийся тысячами мачт. Это было грандиозное зрелище: казалось, что корабли стоят вплотную друг к другу, так много их было. Первое выступление, произошедшее еще в начале мая, в результате которого корабли христиан были рассеянны по морю бурей, послужило на руку мусульманам: султан приказал укрепить главные портовые города в дельте Нила – Дамьетту и Александрию. Галеры-разведчики, наведавшиеся туда накануне, принесли неутешительную новость: теперь крестоносцев ждут подготовленные к осаде города.
Глава 13
Мы узнавали теперь все новости очень быстро и были в курсе событий, потому что отряд герцога расположился рядом с нами, и Вадик постоянно рассказывал о подготовке к отъезду. Мы же, пока все мужское население было занято горячечными сборами, напоминавшими подготовку невест к свадьбе, тратили свое время на долгие прогулки в сопровождении отца Джакомо и охраны, которую назначил герцог, не желая оставлять меня без защиты.
Отец Джакомо поддерживал и полностью был на моей стороне после того, как я рассказала про нападение Висконти. Он активно убеждал архиепископа де Бове, главного духовного сопровождающего в походе после римского легата, в необходимости развода. Но архиепископ оказался человеком упрямым и крайне вредным. Он меня ужасно раздражал, приглашая каждые три дня к себе и уговаривая вернуться к мужу, причем его вовсе не смутил тот факт, что Висконти напал на меня – напротив, виновной оказалась я, поскольку отказала мужу в законном праве обладать мною. Это настолько вывело меня из себя, что я заметила, что он, как лицо духовное и связанное обетом целомудрия, не может рассуждать о том, что является частью жизни простых людей. Я постаралась помягче выразить свою мысль – если ни хрена не смыслишь в семейных делах, не фига читать мне нотации – но, кажется, даже смягченная форма крайне возмутила де Бове. Прежде чем я успела сообразить, что совершила ошибку, у донны Анны появился новый враг, который из-за своей мстительности и упрямства оказался еще опаснее, чем ее супруг. Понимая, что действую на архиепископа, как красная тряпка на быка, я постаралась попадаться ему на глаза еще реже, чем прежде, но, увы, практически весь процесс развода зависел именно от него.
Я понимала, что развестись с Висконти – дело практически проигрышное. Церковь могла признать недействительным лишь тот брак, процедура заключения которого была нарушена. Но брак Анны и Николо был совершен при свидетелях, поэтому был законен. Я могла сказать, что меня к нему принудили, но это было сложно доказать. Еще одним вариантом получения развода был аргумент импотенции мужа, но с этим, как все знали после скандала в моем доме, проблем у него не было. Тот факт, что он грубо обошелся со мной при свидетелях и был любовником моей сестры (мы нашли свидетелей среди слуг), а также отказался сначала при свидетелях от меня, давал мало оснований для оспаривания брака. Я знала, что развести нас не могут, но нужно было добиться официального разрешения на отдельное и независимое проживание, что было теоретически возможно.
Мы каждый день поднимались с Катей на небольшую скалу, чтобы оттуда полюбоваться кораблями. В основном это были галеры, с многочисленными веслами, которыми они перебирали, словно щупальцами, ползая по поверхности воды. Они были сделаны в совершенно разных городах Европы и все были своеобразны и оригинальны: каталонские, нарбоннские, марсельские смотрелись чуть попроще, чем те, что были построены в Генуе, Пизе и Венеции. Большинство из них было сделано на заказ для похода и оплачено Людовиком, но были и наемные суда и даже частные, как то, на котором предстояло плыть нам. Даже издалека до нас доносился шум человеческих голосов: корабли один за другим заполнялись провизией, и некоторые уже выходили из порта, чтобы встать невдалеке на рейде и не мешать остальным кораблям передвигаться по бухте. До нашего отплытия оставался один день, когда, по воле судьбы, в нашей компании появился еще один персонаж, который очень скоро стал всеобщим любимцем.
Когда мы с Катей, отцом Джакомо и Николеттой гуляли по пляжу, то услышали жалобный плач, который привлек наше внимание. Было непонятно, кому принадлежит голос: зверю, птице или младенцу, но крики были такими жалостливыми, что мы бросились искать их источник.
На берегу среди высоких зарослей тростника стояла одинокая жалкая маслина – именно к ней привел нас плач. Едва мы подошли, Катя вскрикнула, показав на отвратительную картину: в песке и пыли, среди примятой травы, валялись растерзанные кошка и котенок. На них, должно быть, напала дикая собака или еще какой-нибудь голодный хищник и напала довольно давно – вокруг трупов тучами вились мухи и пахло падалью. Но крики, раздававшиеся с дерева, не прекращались. Подойдя ближе, сквозь редкую листву мы заметили маленького котенка, который жалобно плакал.
Один из слуг, что охранял нас, по моей просьбе снял малыша с дерева. Пушистый комочек опустился на мою ладонь и прижался к ней. Он был совсем маленьким, кремового цвета, с темно-коричневыми ушками, его глазки открылись совсем недавно, ходил он еще покачиваясь, а коготочки у него были совсем мелкие.
Картина происшедшего была ясна: мать, видимо, перетащила его сюда, спасая от опасности, и пошла за вторым котенком, но, возвращаясь, не успела вскочить на дерево… Сколько просидел здесь этот малыш, сказать было трудно, и мы поспешили напоить его козьим молоком, оставшимся с завтрака. Малыши всегда восхищают: с ними хочется играть, общаться, их полюбить проще, чем взрослых. Поэтому он сразу всем понравился, и я захотела его оставить. Сразу же встала проблема имени.
– Назовите его Артуром, – предложил Вадик. – Получится, что он с нами путешествует!
– Что за чушь! Надо какое-нибудь другое имя, – сказала я, гладя котенка по голове.
– Тогда Вигенциторикс! – выпалил Вадик.
– Не паясничай! – Катя взяла у меня из рук котенка и погладила его. – Он вовсе не хотел тебя обидеть, малыш! Плохой дядя!
– Логарифм! – напрягшись, выпалил Вадик.
– Да ты что! – я пришла в ужас. – Никогда не любила математику, а ты хочешь обозвать логарифмом это красивое создание.
– Точно! – озарило Катю. – Мы ж лингвисты, так давайте его назовем каким-нибудь термином! Прикольно будет!
И тут, напрягая память, мы начали разбирать самые страшные слова из нашей непростой студенческой жизни.
– Неологизм! Вульгаризм! Антоним! Культя звука! Интонация! – выеживался Вадик.
– Синтаксис! Диалект! Говор! Заимствование! Инфинитив! Историзм!
– Историзм – прикольно, подошел бы по обстоятельствам, но не звучит.
– Тогда эллипсис! – предложил Вадик.
– Ты хоть знаешь, что это такое? – спросила у него Катя.
– Знаю, но забыл, – не растерялся Вадик. – Ладно, назови его Синтаксис, и дело с концом. Тем более, что на кис-кис похоже. Отзываться будет.
И мы назвали его Синтаксисом.
Второго июня мы свернули шатры и прибыли в порт, где наши вещи грузили на парусный корабль герцога.
– Как думаете, – держа на руках испуганного Синтаксиса, спросила Катя, – а Герцог д'Эсте найдет нас в Египте?
– Должен, – успокоил ее Вадик. – Он же поймет, что мы были вынуждены поехать вместе со всеми.
Герцог Бургундский, Вадик, остальные рыцари – все были при параде, одежда повторяла цвета их гербов, начищенные шлемы блестели на солнце, даже лошади заводились на корабль, накрытые попонами, на которых повторялся рисунок одежды хозяев.
Три больших королевских судна уже отошли от берега, когда мы закончили посадку. На одном из них был король со своей свитой. Королевские корабли носили названия «Сент-Эспри», «Мон жуа» и «Парадиз», что в переводе означало «Святая надежда», «Моя радость» и «Рай», а корабль герцога Бургундского назывался «Модена» – скромное, практически никому не понятное название. Только мне оно говорило о многом: Модена – это город, где родилась донна Анна. Значит, все эти годы после разлуки с донной герцог не забывал ее… Какая же, наверно, необычная была эта женщина, раз могла привлечь к себе такого благородного рыцаря, как Гийом Бургундский!
Когда перед нами раскинулось море, возглас восхищения не мог не вырваться у меня из груди: вокруг, большие и маленькие, плыли галеры и парусные суда. Их было около двух тысяч, и мы все уходили, словно стая величественных лебедей, за горизонт.
С соседних кораблей доносились приказы капитанов, все шли в одной эскадре, и совсем не чувствовалось, что мы едем воевать: такое ощущение, что все просто решили совершить прогулку по морю.
Катю мутило от крыс, шныряющих по палубе. Просто удивительно, как эти грызуны умудрились проникнуть на корабль в таком количестве. Успокоил Катю Вадик, произнеся вдумчиво:
– Ты, Кать, не переживай, ведь если кругом крысы, то значит, корабль еще плывет…
Катя не нашлась, что ему ответить, но охать при виде крыс перестала.
В предзакатный час все паруса с красными крестами окрасились в нежно-розовые и золотистые тона, корабли приняли облик молчаливых мифологических животных, сходство со зверьми придавали и причудливые носовые украшения, которые словно тянули за собой весь корабль, устремляясь вперед. Облака, рядами уходящие вдаль, были раскрашены в фантастические цвета: глубокий фиолетовый переходил в синевато-фиолетовый, тот – в дымчато-фиолетовый, голубой, потом в серый, потом вспыхивало золото, переходящее во все оттенки красного и затем снова возвращались фиолетовые тона. За угасанием неба можно было наблюдать бесконечно долго, и наша флотилия уходила вдаль, как будто взмывая к небесам, весла размеренно двигались по краям кораблей, словно крылья, и мы ускользали от реальности, скрываясь в неизвестность и легенду.
– «Армада уходит в небо», – словно прочитала мои мысли Катя, стоявшая рядом.
– Чем закончится этот крестовый поход? – спросила я Вадика. Тот пожал плечами.
– Не помню. Но, по-моему, ни один из походов не принес ничего Европе.
– Только бы они продержались, пока мы с ними. Если на нас нападут эти жестокие мусульмане, то не станут разбирать, кто есть кто, а поубивают всех, – Катя поежилась.
– Да подожди ты о мусульманах переживать, – добродушно сказал Вадик, – ведь не доплыли еще…
Катя метнула на него убийственный взгляд, но промолчала; облокотившись на фальшборт, она смотрела, как под кораблем с шорохом расходятся волны, как летают зигзагами чайки с криками, то поднимаясь, то падая вниз. Они охотились за пищевыми отходами, которые кок выбрасывал за борт.
– Так хочется сочинить стихи, послушать мелодию, нежную, как этот закат, – задумчиво прошептала я, с наслаждением позволяя ласковому вечернему ветерку, нагревшемуся за день, играть с волосами. Сама я куталась в теплый плащ, держась рукой за фальшборт. Корабль мягко качало, от свежего морского воздуха кружилась голова, глаза слипались.
– Посмотрите, – Вадик указал на небольшие лодки, сновавшие между кораблями: – сообщение у них более чем налажено.
– Плывут друг другу в гости, – улыбнулась Катя.
– А эта лодка направляется к нам, – Вадик указал на одну из лодок, с которой обменивался знаками боцман. Я сонно проводила взглядом скрывшуюся за другим бортом корабля лодку. Там ее, кажется, шумно встречали, но я не проявила любопытства. Великолепный пейзаж так завораживал, что просто не хотелось отрываться от него и вновь общаться с людьми. Достаточно было тех скупых фраз, которыми я обменивалась с друзьями; я не хотела вспоминать о том, где нахожусь, с кем, не хотела думать ни о чем другом, кроме того незабываемого заката.
Но шум приветственных фраз, голос герцога Бургундского отвлекали нас, и мы прошли вслед за Вадиком посмотреть на гостей.
Герцог, повернувшись ко мне, показался таким довольным и счастливым. На борт поднимались и наши знакомые, и те, кого мы видели впервые. Но радостный блеск, мелькнувший в зрачках седеющего льва, явно предназначался мне. Только позже я поняла, что впервые появилась перед ним с непокрытой головой, волосы развевались вокруг меня светлым ореолом, и герцог задумчиво наблюдал их парящий полет в слабом дыхании шаловливого вечернего ветра. В тот вечер герцог словно помолодел, и если бы не перец с солью в его волосах, я бы сказала, что передо мной стоял юноша. Впрочем, Гийому было тогда около тридцати семи лет, не больше, но тяготы жизни уже наложили на него свой отпечаток. Седина придавала его образу благородство, мудрость, величие. Он больше походил на короля, чем на его вассала.
Мы сидели на палубе: рыцари прямо на полу, женщины и более знатные сеньоры на принесенных из всех кают стульях и креслах. На мачтах возле нас матросы укрепили горящие факелы, их свет отражался в парусах, а если поднять голову выше, еще можно было разглядеть темнеющее небо и фиолетовые облака, гаснущие на небосводе. Загорались звезды.
В романтической обстановке возвышенных бесед, что велись в нашем кружке, лица окружавших меня людей казались печальными. И уж никак не походили их разговоры на распущенную ругань рыцарей, в компании которых мы совершили свое первое плавание из Неаполя на Кипр. Не знаю, сдерживало ли на этот раз наших кавалеров присутствие дам, или же то было общество более воспитанное. Однако, присмотревшись к нашим гостям, я узнала оруженосца, который так часто болтал с Николеттой, и его рыцаря – уже пожилого сеньора, довольно полного и неповоротливого, но, видно, очень доброго, заключила я, поскольку он постоянно вовлекал в беседу скромного и застенчивого юношу. Это было необычно, поскольку, как правило, оруженосцы помалкивали и учились искусству изящных бесед, прислушиваясь к остальным.
Когда в беседе возникла пауза, и все умолкли, полный рыцарь подтолкнул локтем оруженосца, и тот, смущаясь, достал из чехла лютню и заиграл торжественную музыку, которая как нельзя лучше подходила к тому вечеру. Но хозяин его, видно, остался не совсем доволен игрой.
– Что же ты, мальчик, язык проглотил? – спросил он, прервав через некоторое время игру оруженосца. – Спой нам что-нибудь!
Оруженосец побледнел и, опустив свой инструмент на пол, сказал, понурив голову:
– Смею ли я петь перед тем, кого прозвали Мастером среди трубадуров? Как может звучать мой голос, когда я буду знать, что Он внимает мне, а не я Ему? Довольно того, что я своей игрой оскорбил его слух, а петь должен только Он.
– Но ведь ты знаешь, милый мальчик, что тот, кого ты по доброте назвал Мастером, уже давно не поет, – улыбнулся герцог Бургундский, посмотрев на де ла Марша.
– Да, – печально подтвердил граф, – ему на горло наступила изящная туфелька, и с тех пор ни одна песня не может сойти с его уст.
– А руки его так давно не держали инструмент, – продолжил герцог, – что не ему судить, плоха твоя игра или нет. Лично мне кажется, что ты играешь превосходно.
Я не могла избавиться от чувства, что весь этот разговор имеет отношение ко мне – все то и дело осуждающе посматривали на меня, хотя, возможно, то была игра света полыхающих факелов. Кто из присутствующих был Мастером, я не поняла, потому что лица всех выражали одинаковую скорбь и тоску. Но оруженосца этот разговор, видимо, приободрил, и он запел, взяв снова в руки инструмент, одну из «песен утренней зари» – о прощании влюбленных на рассвете, когда расставание неизбежно, а они не хотят разлучаться. Мне эта песня напомнила прекрасную сцену из «Ромео и Джульетты», где влюбленные спорят, кто поет за окном – еще ли это песня соловья или уже вьется над садами жаворонок.
Мальчик пел очень хорошо, нежно, и его голос был тонок, как у девушки. Он нарочно делал его более женским там, где пела дама, и менял на более глубокий, если отвечал ее кавалер. На соседних кораблях, мимо которых мы проплывали, словно обгоняя друг друга, можно было различить прогуливающиеся по палубе фигуры, откуда-то издалека раздавался хор, поющий гимны Деве Марии.
Многое, что казалось глупым, странным, неприемлемым в этом мире, в тот вечер растворилось во мгле, окутавшей нашу армаду, и остались лишь люди, такие же, как и в далеком будущем – немного грустные, немного веселые, но люди, а не доисторические ящеры, как мне казалось прежде. Я не чувствовала своего превосходства над ними, больше не было гордыни и легкого презрения, наоборот, я восхищалась их изящными речами и тонким музыкальным даром, легкостью, с которой они цитировали мудрецов прошлого, их даром складывать прекрасные песни и радоваться каждому дню. Дни здесь казались длиннее, чем в Москве, за день они успевали и отстоять долгие мессы, и потренироваться, и повеселиться. Мне казалось, что я сплю меньше, но усталости от этого не ощущала. Теперь с болью я вспоминала современных мне людей, их невнимание к окружающим, поглощенность своими мыслями, угрюмые лица, вечную спешку. Здесь не торопились никуда, и от этого даже дышалось легче.
Посмотрев на Катю, я увидела, что она мило беседует с одним из рыцарей. У него была густая светлая борода, длинные пшеничные волосы, забранные в тугой хвост. Они очень вежливо, но не без доли легкого флирта, обсуждали песню, которую только что закончил петь оруженосец. Их не было слышно в общем гуле голосов, поэтому я ограничилась лишь наблюдением за их мимикой и жестами. Катя рассказывала что-то, плавно водя кистями рук в воздухе, а он, опустившись на одно колено, внимательно следил за ней, почтительно глядя ей в лицо. Катя была в тот момент чудо как хороша. Я повернулась и поискала глазами Вадика, он-то должен был заценить сцену, но Вадик на ломаном французском – вот бы его слышала наша француженка! – пытался объяснить де ла Маршу устройство определенного вида катапульты, которую он видел на Кипре. Разглядывая их, я вдруг встретилась взглядом с герцогом Бургундским, и мне показалось, что в его глазах блестят слезы. Что с ним? Почему он вдруг так печален? Куда делась его радость, с которой он встречал гостей?
Я опустила взгляд и медленно поднялась с кресла, скрываясь во мрак ночи, плотным кольцом обступивший нашу компанию. Радость от приятного вечера покинула сердце. Я решила еще немного погулять по кораблю, а потом спуститься в свою каюту.
Облокотившись на фальшборт, я жадно вдыхала свежий воздух, который на море совершенно другой, нежели на суше, и сильнее куталась в плащ. Услышав шаги, я обернулась – ко мне приближался тот самый оруженосец, что пел нам. Он остановился невдалеке, словно не решаясь подойти ближе.
– Что с вами, сударь? – ласково спросила я его. – Вы тоже решили погулять в темноте?
– Донна, – тихо сказал оруженосец, – у меня для вас письмо с того корабля, где мой господин и я путешествуем. Но я не решаюсь отдать вам его.
– Почему? Там есть что-то, что может огорчить меня? – любопытство начинало овладевать мною.
– Не знаю, но боюсь, что вы осудите меня за то, что я взялся доставить его.
– Не вижу причин для осуждения, – я пожала плечами. – А вы, сударь, ничего не хотите передать моей служанке?
Моя вольность смутила парня.
– Донна! – тихонько воскликнул он, словно осуждая меня.
– Давайте письмо, – желая отрезать себе язык за болтливость, сказала я. Надо же так опростоволоситься! Стремясь смягчить неловкость, я заметила:
– Николетта себя очень плохо чувствует с самого начала плавания и не выходит из каюты. Учитывая то, что вы с ней общались в нашем прошлом путешествии, я подумала, что вы захотите пожелать ей выздоровления, только и всего.
– Мы все в руках Божьих, мадам, – смиренно заметил оруженосец. Спорить с ним было бессмысленно.
Я развернула письмо и с первых же слов, почти только по корявому почерку, поняла, от кого оно. А кто же еще мог писать такие отвратительные, безвкусные, с претензией на изящность слова? Кто еще мог желать, чтобы «Голубка» (я) «сбросила бы свое оперенье»? Представив себе ощипанную голубицу, я закусила губу, чтобы не засмеяться. Но остальные фразы были еще более отвратительны. Впервые в жизни я с удовольствием порвала письмо на мелкие клочки и отпустила кусочки бумаги за борт, желая в душе пустить туда же и дерзкого автора. Оруженосец понял по моему возмущенному виду, что письмо пришлось мне не по вкусу.
– Мне не стоило передавать его вам? – спросил он.
– Да, нужно было порвать его и выбросить, едва оно попало вам в руки. Впредь, мой друг, поступайте именно так. Я прошу вас больше не доставлять мне письма от этого рыцаря.
– Я рад, что вы так поступили, – вдруг отважился юноша. – Сир Анвуайе не очень хороший человек.
– Это не вам судить, – отрезала я, посчитав, что он слишком распускает язык, и парень умолк, отступив в темноту.
– Не вижу оснований для беспокойства, Ваше Преосвященство, – возразил Людовик, закрывая шкатулку, куда только что убрал перо и чернильницу. – Вы сгущаете краски.
– Все знают, Ваше Величество, что женщина, про которую говорят, не может быть чиста во всем. Я уверен, донна Анна не исключение. Подумайте, она постоянно становится центром необычных происшествий: то нападение разбойников в лесу, то ненависть со стороны сестры, то обвинения со стороны мужа… – в голосе архиепископа де Бове звенел еле сдерживаемый гнев. – И вы так легко отказались от моего предположения о том, что она еретичка, только поговорив с ней.
– Это еще раз подтверждает, что эта женщина очень несчастна в жизни. Но вместе с тем она остается отзывчивой и уверенной в себе. Я бы на вашем месте восхитился подобной стойкостью.
