Интересно только, кто у нас с ума сбежал – лекари или пациенты? Наперегонки, наверное.
– Было бы с чего сходить, – заговорил мрачноватый Эдичка. – Меня вчера на трехдневную задержку мочи у парализованной старушки вызвали. Родственнички ее обеспокоились – трое суток бабушка сухая. А она три дня не только не мочилась – она заодно не ела, не пила и даже не дышала, потому как всё это время была уже того – совсем того, на том свете бабка пребывала!
– А как же дед? – обалдело поинтересовалась я. – Он что же, не сообразил, что его старуха три дня как окочурилась?
– А дед как в анекдоте: думал, что рядом с ним живая англичанка, а не мертвая француженка, – подсказал Забелин.
– Откуда дед – бабушке за девяносто, мужики столько не живут, большинство до пенсии не доживает, – отозвался Эдик.
– Да, старичкам с бабками не тягаться, старушки у нас крепкие, ничего их не берет. Лечим мы их, лечим, а им хоть бы хны: едва одну бабку радикально вылечим, сразу две другие возникают. Почкованием они, что ли, размножаются? Нет, коллеги, как хотите: мочить их надо, чехлить, территорию обслуживания чистить, – кровожадно пошутил Забелин.
С ним бывает, заработался товарищ, выспится – пройдет.
– Прекратите, Георгий Валентинович, ваши омерзительные шутки просто оскорбительны! Ваш патологический цинизм не совместим с нашим профессиональным гуманизмом! – возмутился праведный коллега Брыкин.
А вот это не пройдет, гуманизм (по-брыкински) не лечится. Цинизм – гуманизм, омерзительны – оскорбительны…
– Складно излагаете, коллега, – нимало не смутился Гоша, – вы еще за клятву Гиппократа разговор поговорите, сделайте нам всем красиво!
– К черту всё – и бабушек, и гуманизм, и клятву Гиппократа! Достали, неужели других тем для разговора нет? – раздраженно сказанул Хазаров.
Прозвучало это настолько от души, что впору было удивиться или отшутиться, но тут очень своевременно в дверях образовался наш дражайший Карабас, заведующий отделением Альберт Михайлович Рудас. Наш нетипичный Карабас бреется до синевы, он высок, лыс и обаятелен.
– Добрый день, коллеги, – приятным баритоном поздоровался Альберт Михайлович. – А, вернулась, отпускница, в родные пенаты, – приветливо посмотрел он на меня, – очень хорошо, вот и давай, как говорится, с корабля на бал. Там патронажная бабулька Жмара доктора затребовала. Жмара, а не Шмара, фамилия у бабушки такая. Я бы сам поехал, но меня к начальству вызвали. Так что надевай халат и езжай, лечи, хватит прохлаждаться.
– А что там за бабулька, Альберт Михайлович, почему не знаю? – Следом за заведующим я выскочила в коридор, на ходу распихивая по карманам укладки с наркотиками и кое-какими особо дефицитными лекарствами.
– Обыкновенная, я сам ее обычно наблюдаю. Сердце у нее, мерцательная аритмия, периодически выдает тахикардию. Главное, не пытайся там выпендриваться по последнему слову медицины. Бабушка древняя, семьдесят пять лет, новшеств организм не признает, реагирует на обыкновенный финоптин. Только разведи его на физрастворе и вводи быстрее, иначе эффекта до морковкиных заговин дожидаться будешь.
– Да я и сама разберусь, немаленькая, – рыпнулась я.
– Маленькая, немаленькая, делай как сказано. Я ее и так после брыкинского радикального лечения две недели в порядок приводил, хватит с нее экспериментов… Ты что, еще не пополнялась? – грозно спросил Рудас, увидев, что я заворачиваю к сумочной за чемоданом.
– Да я же только что пришла!
– Ой, Яна, смотри, все надбавки за такое разгильдяйство поснимаю! Ладно, уболтала, бери мой чемодан, хватай вызов – и бегом, чтоб пятками сверкала! Всё, одна нога здесь, другая там – и сразу же обратно.
Всё чудесатее и чудесатее! Чемодан заведующего – вещь священная и неприкосновенная, вплоть до высшей меры. Может, Карабас спятил и решил, что я и в самом деле особо перспективный кадр? Или я всё-таки чересчур похорошела? Кто б был против, а я не возражаю.
Я заскочила в диспетчерскую, забрала у Люси сигналку с адресом и со всей своей нерастраченной энергией ринулась лечить, твердо намереваясь не посрамить славный коллектив и оправдать высочайшее доверие.
Машина покатилась.
– Ну, рассказывай, как ты дошла до жизни такой, – выруливая со стоянки, заговорил мой сегодняшний водитель, симпатяга Лешенька Калугин, еще один местный врун, болтун и хохотун.
– А вот так: шла я, шла, а не доходя уперлась, – сообщила я. – Лучше ты поведай, чего у нас такого замечательного в жизни приключилось?
– Катаемся!..
Правильно, катаемся, без этого никак. Туда-сюда, иногда полсуток без заезда, туда-сюда-обратно, больным уже приятно… Концы неблизкие, мы обслуживаем половину Купчина, территорию с населением приличного областного города. Это обыкновенный спальный район, не из худших, скорее наоборот. Типовая застройка, просторные прямые улицы, пустыри, деревья, сейчас тронутые желтизной, словно бы обрызганные ветреным сентябрьским солнцем. Лично я предпочитаю центр, но и в типовой архитектуре есть какая-то своя, особенная прелесть. Во всяком случае, мне нравится – хотя бы по контрасту, после жития в каменных теснинах центра города.
Равно как нравится мне и моя работа. И не рассказывайте мне, будто бы в Америке функции «скорой помощи» успешно выполняют парамедики – например, пожарные. Во-первых, тут вам не там, а там вам не здесь, а во-вторых, мы не «скорая» – мы служба «неотложной помощи». В ведении «скоростников» – случаи на улице и на производстве, то бишь точно по-американски: подбирай и тягай в больницу. Нам же достаются все острые квартирные болячки, даром что на каждый дельный вызов приходится с десяток маразматиков или истеричек. Этих мы можем и побрить, и отбрить, и добрым матюгучим словом вылечить, но в одном случае из десяти на карте действительно оказывается человеческая жизнь, и тогда приходится выкладываться так, что…
– Ой, ё!!!
…В том смысле, что ради этих случаев стоит постараться. То есть «ё»-то, разумеется, не в том – «ё» и остальные специфические буквы алфавита, как фейерверк из глаз, сыпанулись из меня, когда я для начала приложилась лобешником к стеклу, а затем размазалась хребтом по спинке кресла.
Мы по зеленому сигналу светофора выкатывали на оживленный перекресток, собираясь поворачивать направо. Перекресток из серии нарочно не придумаешь, на дороге – трехполосное движение: из крайней правой полосы – только поворот направо, из нашей, средней – движение прямо и направо, из крайней левой разрешен только поворот налево, через трамвайные пути. И вот, только мы на хорошей скорости начали выполнять маневр, как какой-то идиот на бандитском джипе типа навороченной «тойоты» из крайнего правого ряда решил сделать левый поворот, лихо вылетел нам наперерез – и с грохотом схлопотал в бочину.
К счастью, не от нас, а от не менее навороченного «мерседеса», который на второй космической шпарил по крайней левой полосе, не собираясь никуда сворачивать. Калугин же успел осадить машину, чудом избежав столкновения с этим самым джипом, на юзах вывернул баранку и ударил по газам, уводя нас из-под удара многотонного грузовика с прицепом, накатывавшего сзади. Мы на двух колесах вписались в поворот, а инерционный грузовоз со скрежетом и звоном врезался в кучу металлического лома из «тойоты» с «мерседесом», на заносе вынес их на рельсы и подставил точно под трамвай.
– Ой, ё…
То есть много шума – и ничего. В боковое зеркало я успела разглядеть, как из битых иномарок выдавились стриженые отморозки и слаженно принялись наносить друг другу тяжкие телесные повреждения. Реслинг по-русски на открытом воздухе. Останавливаться мы не стали – покамест жертв не наблюдалось, а когда появятся – пускай «скорая» уцелевших с асфальта соскребает. Это – к ним, типичный случай травматизма на улице и на производстве.
Калугин как ни в чем не бывало крутил-вертел баранку.
– Такова се ля ва, – философски заметил он, – се ля вы, се ля вас. – Калугин покосился на мою физиономию. – Ох, и видела бы ты, что у тебя на физиономии написано! – расхохотался мой замечательный водитель.
– На заборе тоже много чего было написано, а там всего-навсего дрова лежали, – потирая ушибы, нервно парировала я. – И вообще сдается мне, мы уже приехали…
Мы остановились у длиннющей блочной девятиэтажки, одного из тех бесчисленных типовых домов, в которых можно жить годами и не знать, кто обитает за твоей стеной. Или регулярно раскланиваться с человеком на трамвайной остановке, а потом ненароком выяснить, что это он топотает по ночам у вас над головами. Обезличка заразительна, и у жителей таких домов как правило нет ни нужды знакомиться, ни желания общаться. Исключение составляют мамочки с колясками, собачники и старушки у подъездов. Изредка бабушки на лавочках даже учиняют подъехавшему доктору допрос с пристрастием: куда? к кому? зачем? Поначалу я отделывалась расхожей репликой о врачебной тайне, теперь же стала проще: собирайтесь, отвечаю, труповозка я, за вами я приехала. Не нравится – не спрашивайте.
А мне нравится – мне вообще всё нравится. Впору за пристрастность себя дисквалифицировать.
Больная Жмара оказалась такой же, как и большинство наших престарелых хроников. Разве что фамилия малость экзотическая, но с тех пор, как я однажды за день полечила бабушку Робинзон-Крузо (написание через дефис) и дедулю Пьятницу (с мягким знаком), меня пациенткой Жмарой, даром что Аделаидой Митрофановной, так просто не проймешь. Обыкновенная одинокая старушка в исподнем прошлогодней свежести, типовая, как купчинская архитектура, с избытком тараканов в голове и в захламленной двухкомнатной квартире. Маялась она не столько сердцем, сколько одиночеством, в лечении особой нужды не было, но – орднунг ист орднунг, слово босса есть закон и руководство к действию.
Как там у Петра Великого: всякий подчиненный перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальство. Точка.
Я сняла кардиограмму, на которой увидела то, что и ожидала, то есть ничего серьезного. Выискивая в священном рудасовском чемодане заказанные (или наказанные, как приказанные?) финоптин и физраствор, я попутно думала: как у нашего заведующего хватает терпения возиться со старческими хворями и дурями? Наше старичье в нем души не чает, только и слышишь: «А пускай ко мне именно Альберт Михайлович приедет». Рудас всех их помнит и про всех всё знает, включая имена первых любовников и последних внуков. Вот уж точно подвижник и страстотерпец, я бы не смогла. Мне их, одиноких, немощных, немытых где-то как-то жалко, да, но любить – увольте. Мочить, замечу, тоже.
Аделаида Митрофановна тем временем третий раз повествовала в лицах о том, как плохо полечил ее злобный доктор Брыкин и как добрый доктор Рудас спас ее от неминучей смерти.
– От какой смерти, Аделаида Митрофановна? – не выдержала я. – Вы ж нас всех еще переживете. Давайте сюда руку, укольчик будем делать. Вот так, кулачком работаем… а теперь чуть-чуть потерпим…
Старушка всё равно не замолкала. Пока я вводила лекарство, собирала кардиограф и закрывала чемодан, нескончаемая хвала доктору Рудасу звенела у меня в ушах. Поэтому когда наступила тишина, я вздохнула с облегчением и только секунду спустя сообразила, что монолог прервался на полуслове, поскольку бабушка попросту перестала жить.
Ой, ё! Ни дыхания, ни пульса – ничего. Свежеиспеченный «чехол» в присутствии, свежайший, свежее не бывает! Что делать? Сопли разводить! Пойти и застрелиться! Идиотка!!
Я сдернула тело пациентки на пол (реанимация проводится на твердом) и судорожно попыталась сделать хоть что-нибудь – что-нибудь по полной программе, даром что одновременно дышать, качать, колоть, стучать, то есть разом делать искусственное дыхание, закрытый массаж сердца, вводить адреналин и пользоваться дефибриллятором в одиночку просто невозможно. Нужны трое, по крайней мере двое плюс везение – в любом случае необходимо чертово везение, которое, кажется, для меня закончилось.
Для бабушки-старушки, впрочем, тоже. Хоть ты ё, хоть ой-ёй-ё, хоть ё-ёшеньки-ёё, но для несчастной Аделаиды Митрофановны на этом свете всё вообще закончилось.
Бледная, как поганка, я сидела рядом с трупом на полу и тупо обтекала. Вот так, шла-шла, а не доходя уперлась. На ровном месте, среди полного благополучия, от безобидных препаратов! Видела бы я со стороны, что у меня на физиономии написано… А я и видела себя как со стороны, будто бы глазами покойной Аделаиды Митрофановны, укоризненно взирающей на меня с грязного паркета, над которым золотилась солнечная пыль.
Такова се ля ва: се ля я, се ля вас, Жмара Аделаида Митрофановна… Что делать… Да, а что же делать? Труповозку заказать? Отзвонить на базу? Нет, сообразила я, в этом случае сначала положено вызывать милицию – бабка одинокая, смерть должна быть надлежащим образом запротоколирована, квартира опечатана. Без бумажки ты букашка, а с бумажкой человек, даже если этот человек уже не человек, а труп, потому что даже труп без бумажки трупом не является…
Ладно, довольно ахинеи, надо позвонить в милицию. У них как и у нас: повод к вызову, адрес, телефон, ждите, доктор… тьфу, мент поганый будет. Глупо всё. А телефон у бабки был запоминающийся – единичка, три тройки, три шестерки. Запоминающийся. Был. Надо же, какая ерунда в голову запала!
Кажется, я была немного не в себе. Трудно объяснить, что такое – зачехлить больного. Попробуйте, почувствуете сами – врагу не пожелаю. Конечно, у каждого врача, занятого в экстренной медицине, есть свое маленькое персональное кладбище. Но у меня до сих пор умирали только те, кому положено – безнадежные онкологические, например. А тут – ни с того и ни с сего, вполне сохранная старушка, от привычных, повторяю – безобидных, однозначно ей показанных лекарств…
Нет, что-то здесь было очень здорово не так.
Только – что не так?
Труп увезли, квартиру опечатали, я в растрепанных чувствах возвратилась на базу и сидела у заведующего в кабинете, пытаясь разобраться, где же я ошиблась.
Что не так?
– Не знаю, – честно признался босс, просмотрев кардиограмму, – всё так, нигде ты не ошиблась, правильно лечила. – Рудас в задумчивости закурил и подвинул пачку. – Закуривай…
Я отрицательно качнула головой.
– Ах да, ты же молодчина, бросила… Не знаю, – повторил заведующий, – может быть, вскрытие что-нибудь подскажет, но я так полагаю, просто-напросто срок бабушке пришел, вот сердце у нее и отказало. А ты всё верно сделала, абсолютно адекватное лечение. Так что успокойся, выкини из головы и, главное, историю болезни грамотно оформи. И всё, нечего тут самоедством заниматься – если б люди на земле не умирали, рай бы здесь был, а не там, но у нас для рая грехов здесь многовато. Иди-ка лучше чемодан свой собирай, магнитная буря сегодня ожидается, смена напряженной будет.
Я шмыгнула носом.
– Спасибо… спасибо, Альберт Михайлович.
Вот ведь рассупонилась… Какого черта – все там будем! Веселенькое утешеньице.
Пятнашкина в диспетчерской листала очередное процес-суально-эротическое чтиво (бишь дамский детектив), и все прочие терзания были ей до лампочки. Чугуевой в конференц-зале равно столовой тоже: зажав подол юбки в зубах, Елена Николаевна задумчиво брила на себе колготки. Ага, именно вот так: доктор Чугуева бритвенным станком «жиллет» (лучше для колготок нет!) старательно удаляла катышки с шерстяных колготок, а фельдшер Кукин с живейшим интересом наблюдал за ее работой:
– Елена Николаевна, там еще немножко сзади, на бедре неровности остались. Неаккуратно получается…
– А там, под юбкой, всё равно не видно. – Чугуева со вздохом распрямилась. – Шерсть скатывается, будь она неладна, – пояснила она, видя мое мягко говоря недоумение, – колготки всего-то две недели как ношу, а они свалялись, катышками все пошли. Так носить вроде неприлично, выбрасывать жалко, денег стоят. Ну а как сегодня Гошка про бритье рассказывал, так меня и стукнуло – дай, думаю, попробую. Вроде ничего, а?
– Очень симпатично, Елена Николаевна, – заверил ее Алик. – Ой, Яна Германовна, а у вас макияж немножечко пополз. Позвольте я подправлю?
Спасибо вам пожалуйста!
– Изыди, Алик, – огрызнулась я.
– Нет, ну в самом деле, разрешите, у меня неплохо получается, я же курсы визажистов кончил.
– Ну уж нет, позвольте не позволить, я уж как-нибудь сама, – решительно открестилась я. – Послушай, визажист, объясни – а зачем вообще ты фельдшером работаешь?
– А мне стаж нужен, я в Военно-медицинскую академию собираюсь поступать. Ну, Яночка Германовна…
Вот подарочек!
– И-зы-ди, – по слогам повторила я.
– Какая же вы грубая, Яна Германовна!
Точно, и ни фига не женственная.
– Что случилось, Яночка? Что-нибудь на вызове стряслось? – догадливо спросила Елена Николаевна.
– Бабку я на ровном месте зачехлила…
Я вкратце рассказала. Распространяться не хотелось – в столовую бочком вполз коллега Брыкин, а уж чьи-чьи, но брыкинские комментарии нужны мне были как козе баян и зайцу телевизор. Чирей в неудобном месте. И без того тошнехонько.
– Не бери в голову, – посоветовала умудренная опытом Леночка Чугуева, – ты тут ни при чем, твое дело маленькое, отпишешься и ладно, а начальство как-нибудь прикроет. Не горюй, всякое бывает. Вон у Эдички Хазарова то ли в прошлом, то ли в позапрошлом месяце тоже был «чехол» в присутствии, да еще какой-то скользкий. Рудас его до седьмого пота парил, несколько часов в кабинете разорялся. И ничего, всё прошло-проехало… – И философически продолжила: – А старухи – что старухи, смерти на них нет. Без нашего лечения они, может быть, лет до ста бы жили, а как они к нам обратились, так сами на тот свет очередь заняли, считай. А мы-то что – мы санитары леса…
– Ай-яй-яй, как нехорошо, Елена Николаевна, – с брыкинского голоса запел милый фельдшер Кукин, – фу, ну как же вы циничны! Бабушек нужно любить и ублажать!
– Ути-пути! Кукин, ты чего – геронтофилом стал? Ты же до сих пор вроде бы обычным педерастом был? – подивилась Елена Николаевна.
– Простите, но я не педераст, просто у меня очень современная сексуальная ориентация, – с гордостью ответил Алик. – И вообще вы бы лучше о своей семейной жизни думали, а в мою бы половую не совались. – И добавил с исключительным достоинством: – Я же к вам в постель не лезу!
Леночку перекосошлепило.
– Только этого для счастья не хватало, – фыркнула она. – Модная ориентация, надо же такое…
– А ты старушку трахнула? – неожиданно спросил меня коллега Брыкин.
И он туда же! То есть медику-то ясно, что коллега всего-навсего поинтересовался, делала ли я покойнице дефибрилляцию, но меня отчего-то вдруг так закоротило, как заколотило, что никто не знает, какой неприличностью я бы разродилась, если б не селектор. «Машина 13–22, доктор Кейн, на вызов, астматик задыхается. Яночка, поехали!» – очень своевременно сообщила Люся, и я таки поехала. А то бы точно разразилась, будто разрядилась…
Разряжаться пришлось на вызовах и в основном по делу. Для начала я угодила на тяжеленный астматический статус у молодого пациента и до того лихо с ним управилась, что сама себе даже позавидовала. Затем вылечила парочку гипертоний, следом подвернулся замечательной красоты инфаркт, который на кардиограмме не всякий бы заметил, а под завязку я и вовсе почти развеселилась.
Повод к вызову был «бабушку раздуло». И действительно, здорово болезную раздуло, как воздушный шарик. Очень крупный шарик, килограммов так на сто. Ничего особенного, просто бабушка горохового супчику от души покушала, вот ее и вспучило. А древний старичок при ней с переляку «неотложку» вызвал, чтобы, значит, бабушка не лопнула, а чтобы до того она на манер аэростата в окно не улетела, он к ее ногам гантели привязал. Типа якорей у дирижабля.
А я ему еще за бесплатно порекомендовала от греха подальше форточки закрыть, чтобы, стало быть, с гарантией бы бабушка никуда не делась. Вот только это я некстати пошутила, потому как старичок и в самом деле все форточки позакрывал, а я, помявши бабке брюхо, немедленно добилась ну очень положительного результата. Точно, в виде основательно испорченного воздуха в закупоренной наглухо квартире. Или – в нюхе основательно испорченного воздуха?
Так или иначе, с бабушкой я разобралась, уколола но-шпу и велела заботливому старичку выгуливать супругу по квартире, пока она не про… э-э… от газов не избавится, а сама взялась за телефон. Признаюсь, воображаемое зрелище старушки, которая, как аэростат на реактивной тяге, с дедом на буксире вылетает в форточку, показалось мне в чем-то даже трогательным. Вроде знаменитой картины под названием «Прогулка» печального художника Шагала. И покуда смерть не разлучит их…
Я с сознанием исполненного долга отзванивалась на базу и уже предвкушала ужин (обед я пропустила) и хотя бы полчаса заслуженного отдыха, как Люся осчастливила:
– Яночка, у нас «умирает» на задержке, ты там рядышком, езжай, – извиняющейся скороговоркой огорошила Пятнашкина, – больше некому, все на вызовах, одна платная простаивает, но на ней Гайтенко, а на обычный вызов козел Гайтенко не поедет, потому как, говорит, он, козел, коммерческий… А там бабушка, семьдесят два года, боли в сердце, задыхается, сознание теряет. Бабка неизвестная, родичи ее недавно из деревни привезли. Езжай, пожалуйста, – попросила Люся. – Поедешь? – Можно подумать, у меня есть выбор. – Адрес запиши…
– Пишу…
Б-блин, опять не доходя уперлась! И не ехать не могу, выбора у меня нет, и закона парных случаев, согласно которому всякая фигня происходит дважды, никто не отменял. Я серьезно, почему-то в нашей «неотложной» жизни неудачи ходят парами, равно как и удачи. Хотите – верьте, не хотите – сами проверяйте, но существует какая-то мистическая закономерность в стечении случайных обстоятельств. Почему – никому не ведомо, однако эмпирически не раз и не два проверено, посему мистика-то мистикой, но статистика – вещь материальная. А поскольку я сегодня наработала уже одного «чехла» в присутствии, ничего хорошего от вызова на «умирает» ждать не приходилось.
Проще говоря, я перетрухала и заранее настроилась звать коллег на помощь. На коммерческих рассчитывать не приходилось платная машина не поедет, на то она и платная, на ней лишь подвижник Рудас в острых ситуациях в помощь выезжает, а о коммерческом козле Гайтенке вообще разговор особый. Но, быть может, Чугуева освободится, пока я добираюсь, а если нет, то я хоть на кого согласная, хотя бы даже на коллегу Брыкина с недоделком Кукиным! Лучше быть позорищем, нежели подсудищем!
Мильон терзаний. Само собою, оставалась некоторая верояция, что все мои терзания обернутся развеселым пшиком – сколько раз я ездила на «умирает», а приезжала на туфту. Разумеется, я как могла надеялась – и пока мы ехали, и пока галопом перла на себе всю имеющуюся в наличии аппаратуру на седьмой этаж без лифта, и пока трезвонила и дожидалась у дверей. Увы, на пороге комнаты все мои надежды разлетелись вдребезги.
Худая землистая старуха, завалившись боком на подпирающие ее подушки, судорожно хватала воздух ртом. На синих губах пузырилась пена, глаза бессмысленно смотрели сквозь меня. Хриплое дыхание с трудом вырывалось из груди, ребра ходили ходуном под ночной сорочкой.
Диагноз можно было ставить без аппаратуры – отек легких, угрожающее состояние, которое возникает из-за того, что сердце в силу тех или иных причин не справляется со своей работой. В данном случае причиной острой сердечной недостаточности был инфаркт, что моей задачи отнюдь не упрощало. В легких чуть дышали самые верхушки, остальное тонуло во влажных хрипах. Дело зашло очень далеко, счет был на минуты.
Мысль о помощи вылетела у меня из головы – не только вызванивать кого-нибудь и ждать, но даже и паниковать было просто некогда. Треволнения исчезли – все, сразу, будто их и не было. Я торопливо открывала ампулы и готовила шприцы, попутно расспрашивая домочадцев. Отвечал немолодой мужчина – сын, судя по всему, а его супруга, женщина существенно моложе, молча стояла в стороне и нервно покусывала губы.
– Давно у вашей мамы с сердцем неприятности?
– Час уже… нет, уже второй. Как случилось, так мы сразу вызвали. Ждали вас, а ей всё хуже, хуже… Что-то страшное случилось, да? Есть надежда? Или – всё уже, совсем?
– Да… то есть нет, не совсем, то есть я вас не о том спросила. Я не о сейчас – раньше она жаловалась, где-нибудь лечилась, обследовалась?
– Нет, мама же всю жизнь в деревне прожила, а в наших деревнях какая медицина, разве что народная – травки там, отвары, всё такое прочее… Нет, ни на что она не жаловалась, просто в последнее время сдавать маленько начала, вот мы ее к себе и взяли. Думали, она у нас под присмотром будет, а заодно с внуком посидит, понимаете?
Понимаю, чего ж тут не понять – доконал старушку петербургский климат. Ну да что теперь…
Старческие вены-ниточки лопались одна за другой, колоть было сущим наказанием. Опять мне не хватало лишней пары рук – в иной ситуации без сноровистого фельдшера лишь бестолку замаешься. Более того – зачастую классный фельдшер сто́ит самого знающего доктора, только откуда же они возьмутся, классные-сноровистые, за их-то, извините вам за выражение, зарплату!
Думала я не об этом. Я вообще не думала – я делала, благо диагноз сомнений не вызывал, а что касается лечения, то оно регламентировано «Стандартами неотложной помощи». «Стандарты» – штука официальная, хотя лечим мы частенько по уму, а по ним оформляем истории болезней. Как же, раз положено снотворное одновременно с мочегонным уколоть, так мы и запишем. Сувенир для прокурора. А там хоть замочись.
Умничать мне времени недоставало, лечила я по писаному в буквальном смысле слова. Запнулась только на морфине – по прописям полагается внутривенная инъекция, по опыту предпочтительней подкожная. Эффекта дожидаться дольше, но при внутривенном введении возрастает риск окончательно задавить дыхательный рефлекс и купировать отек вместе с пациентом. Да и жилы у старушки аховые…
От «Стандартов» я не отступила – изловчилась, уколола в вену. Долго эффекта дожидаться не пришлось.
Отек я купировала.
Вместе со старушкой.
Чего и следовало ожидать. Второй «чехол» за смену. Домочадцам оставался труп, мне – мое, делиться я не буду.
Да и нечем мне делиться, на душе – пустота кромешная, как будто так и надо, словно в самом деле ничего другого я не ожидала, потому что ничего другого просто не могло произойти. Что не так, теперь-то что не так? А если б этот вызов битый час не лежал бы на задержке, если б я работала не одна, а с фельдшером, если бы я плюнула на весь официоз и морфин бы впрыснула подкожно? Нет, ничего бы я не изменила. Я сделала всё то, что сделала, а сделала я всё, что можно и что должно, и больше ничего не оставалось. Случай безнадежный, реальных шансов не было. Получается – всё так, растак и перетак; всё верно, но – неправильно…
Попытаюсь объяснить. Дело было не в этом эпизоде, а во мне, даже не во мне, а будто бы вовне, словно эта самая неправильность пришла откуда-то со стороны и теперь загустела, стянулась и давила аурой злосчастья. Мистика? Всё не слишком просто. По натуре я к избыточным фантазиям не склонна, но – есть многое, друзья мои, на свете, что и не снилось нашим мудрецам. Кажется, я уже тогда нутром почуяла, что привычный ход вещей нарушился и переменился – чувство сродни ощущению от ускользающего сна, раз за разом повторяющегося, оставляющего по себе неясную тревогу…
Тогда от мысли о том, что мне придется дорабатывать оставшиеся сутки, становилось тошно. Что там – сутки! Если бы я знала, что високосный год для меня только начинается!
Глава 3
А если бы и знала, даже если бы я знала, что всамделишные неприятности только впереди, а даже зная это, могла ли я что-то изменить, дабы мое меня бы миновало, и – хотела бы я знать, чтоб это изменить? В самом деле, вдруг бы мне какой-нибудь доброжелатель нашептал, что я в хорошем темпе ненароком зачехлю пару человек и на достигнутом не остановлюсь, походя оглоушу авторитетного предпринимателя, равно предприимчивого авторитета, которому вздумалось поиграться в карате, неожиданно познакомлюсь с всамделишным писателем, проведу незабываемую ночь в милицейской камере – и это покамест не сюжет, а всё еще преамбула?
Н-да, однако… Отвечайте сами, лично я в каком-то смысле фаталистка. От судьбы так просто не уйдешь, и от перемены мест слагаемых сумма не меняется: коли на роду тебе написано огрести по первое число, то, хоронясь от плюхи слева, всё равно схлопочешь справа, фирма гарантирует. Не я придумала: человек предполагает, – Бог располагает, а судьба играет, играет и играет – а проигравший оплачивает счет.
Я еще не проиграла, но после тех злополучных суток чувствовала себя натуральнейшим банкротом. Оставалось уповать на то, что бесконечной невезуха не бывает, беспросветной тоже. Жизнь – система равновесная, подчиняющаяся своего рода закону сохранения: на каждый плюс приходится по минусу, и чем сильнее стянутый на себя положительный заряд, тем мощнее отрицательный копится поблизости. Авось не коротнет, а в остальном – было лучше, станет хуже, а потом гораздо хуже, потому как обязательно когда-нибудь всё снова образуется. Всегда удачи сменяют неудачи, пруха постоянно соседствует с непрухой – и к тому же в точности никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Формула нехитрая.
Не скажу, что обозначившуюся сразу же после той злосчастной смены полосу невезения можно было сравнивать с коротким замыканием. Коротить не коротило, нет, корежить не корежило, неприятности сводились к доставучей, комариной какой-то мелочовке. Какой-то несерьезной, будто бы судьба решила вдоволь нашутиться – от щедрот поюморить, только бы не уморить. Вроде по-своему презанятнейшего случая, когда я с год назад по дороге на работу проколола подряд два колеса, но зато получила внеочередную премию, которой хватило ровнехонько на две новые покрышки. Кому смешно, а кому невесело.
Так же и теперь – вся непруха на уровне пропоротой резины… э-э, не поймите меня правильно. Никаких запуток-непоняток: лопнувший шнурок, сломанная молния на джинсах, запропавшая куда-то записная книжка…
Что еще? Окончательно свихнулся телефон, которому вздумалось явочным порядком расширить круг моего общения. С недосыпу особенно приятно объяснять в неразборчиво хрюкающую трубку, что у меня не банк, не биржа, не агенство недвижимости и не фирма по уничтожению домашних насекомых, а лично я не Маша, не Аркаша и даже не Федор Михайлович. Верно, в том смысле, что я не писатель Достоевский, к сожалению, потому что сам Федор Михайлович умер-с, а памятник ему сидит на бульварчике около метро и поэтому к телефону подойти не может. Точно, а насекомых я уничтожаю – с гарантией, с квартирой и заказчиком.
Такие вот коллизии, чтоб оказиями этакие безобразия не обозвать. Одно к одному через пень-колоду! Мелочи, понятно, суета сует, при ином раскладе я бы на такую чепуху внимания не обратила. До смешного ничего особенного, порознь – ерундистика кромешная, сама бы улыбнулась, но всё вместе доставало пуще тех самых насекомых кровососов.
Дошло до того, что я едва не поцапалась с милейшей тетей Лизой – ни за что ни про что в ответ на обычный для нее доброжелательный интерес к моим проблемам. Понимаю я – на роже у меня написано, что всё не слава богу, но то же у меня! Какого черта, что за дело дражайшей Елизавете Федоровне до всех смертей на нашем отделении, не только двух моих, а именно что всех! При чем здесь я, и при чем здесь ни к месту дотошная Елизавета Федоровна?! Да лучше бы соседка нашим сумасшедшим телефоном озаботилась, пока я в самом деле кого-нибудь не уничтожила!
Раздражение в узде я удержала, но какая-то льдинка, показалось, в нашем разговоре звякнула. Ну и…
Хватит. Шла я шла, но не доходя – довольно, пары дней хандры – больше чем достаточно. Фатализм фатализмом, но везет тому, кто сам себя везет. Ducunt volentem fata, nolentem trahunt, в том смысле что желающего судьба ведет, а наоборот – влачит, как говаривали древнеримские пижоны, пока не погрязли в этом самом «трахунте» до полного самоистребления. Так то – древние, но я-то вроде современная – баба я вредная и самостоятельная, меня их вялотекущим «трахунтом» так просто не проймешь. Тем паче по-латыни; а по-русски говоря, мне всего-навсего надо было основательно встряхнуться, благо временем и возможностями я располагала.
В смысле времени работа в режиме сутки через трое вообще развязывает руки, а возможностей предостаточно у соседей в «Аргусе». Между прочим, законность подобного сосуществования государственного медучреждения и частной спортивно-оздоровительной шарашки зелым-зело сомнительна. Но вот лично я не возражаю, особенно когда выгоды этого соседства краешком касаются и нас, скромных бюджетных врачевателей: сауной, тренажерами и спортивным залом мы пользуемся даром.
Халява, плиз! кушайте, не обожгитесь. Я прикинула: день у меня свободный, сегодня с утра была среда, по средам в «Гусятнике» кроме всего прочего как бы каратэ. Оч-чень хорошо, отлично, замечательно, давненько я не упражнялась. Вот и прокачусь туда, повыколачиваю дурь из себя и из макивары, а если повезет и удастся поработать в жестком спарринге, то мне так даже лучше. За партнера, правда, не скажу.
В «Гусятнике» я первым делом заглянула к сестренке в массажный кабинет. Попала удачно – Лерка, скажем так, в изящном настроении бездельничала в обществе двух качественно прикинутых молодых людей спортивного сложения. Стриженые парни были вприглядку мне знакомы – приближенные Руслана Ибрагимовича Басмаева, хозяина этого фешенебельного заведения. Серьезные ребята (типа как) – но только не для Леры.
– Сестренка! – Лерка с визгом повисла у меня на шее. – Наконец-то, блудная душа, сто лет тебя не видела! – Мы расцеловались. – Молодчина, что зашла! – Лерочка поворотилась к серьезным мальчикам и распорядилась: – Юноши, оревуар! Непонятно сказано? Вы как – вы потом сами догадаетесь или лучше сразу объяснить, что нам с сестренкой тет-на-тет пообщаться хочется?
– Поняли, типа как ушли… Здравствуйте, Яна, – по пути раскланялись басмаевские мо́лодцы. – Надо же, такая потрясающая женщина, а до сих пор без телохранителя! – в меру своей галантности пошутил один, ростом повыше, окрасом посветлее.
– Непорядок, – с готовностью подхватил второй, в плечах пошире, ежиком темнее, – мы как джентльмены и профессионалы просто обязаны эту недоработочку исправить. Не, в натуре, – оба-два дурашливо расшаркались, – Яночка, вы только намекните, мы вам мигом охрану обеспечим! Днем и ночью, персонально вам – скидка сто процентов!
– А ночью – двести, вам еще доплачивать придется, – пресекла разговорчики сестренка, – разоритесь, мальчики! – Лера шевельнула пальчиком. – Вы меня не слышали? А тогда с чего же вы в дверях застряли, как предметы мебели? Совсем обиженные, симпатичных баб ни разу не видали? Свободны, насмотрелись. Брысь!!
Ух! «Джентльменов и профессионалов» будто ветром выдуло. Ничего себе запрягает Лерочка! Интересненько…
Между прочим, разговорчики разговорчиками, бывают шуточки поплоше, но посмотреть на нас вдвоем, пожалуй-таки, стоило. От нас всяко не убудет – жаль только, за погляд денег не берут, а то б мы приподнялись. Десятая часть по справедливости моя, остальное Леркино. Я могу быть по-своему очень привлекательной – надеюсь, но сестренка – настоящая красавица. Мы сестры, да, на лицо у нас сходство несомненное, но как бы ускользающее – быть может, потому, что сразу же в глаза бросаются различия. Тем мы и любопытны.
Я немного угловата, чтобы не сказать, что жестковата, у меня зеленые глазищи, непокорные каштановые волосы непритязательно пострижены, за моду не держусь, одежку предпочитаю простую и удобную. Лера выше ростом, натуральная синеглазая блондинка с ухоженной роскошной гривой, с фантастической фигурой, врожденной пластичностью и приобретенным шармом. Ну и с соответствующими запросами, конечно, благо жаждущих удовлетворить сестренкины людоедские претензии вокруг нее хватает. В отличие от некоторых – э-э…
Лера себе цену знает, не стесняется и берет от жизни всё с той уверенной легкостью, которой мне порой недостает. Я старше, но проскальзывающее иногда снисходительно-покровительственное отношение сестрички меня не задевает, скорее забавляет. На здоровье, лишь бы впрок пошло, потому что Лера – это Лера; да и мне, в конце концов, жаловаться не на что.
И всё же интересно, с чего бы это Лерочка в «Гусятнике» таким авторитетом стала? Меня терзают смутные сомнения…
Сестра не умолкала.
– Классно! Замечательно! Отлично, что зашла! – тараторила сестренка. – Хоть какое-то разнообразие, – бесхитростно ляпнула она, – а то эти два качка мне своей трепотней наскучили, а работы пока нет. А эти… охранители нашлись, держись от них подальше: охренители они, а не охранители! – усмехнулась Лера.
– А кто они такие? – без особого интереса осведомилась я.
– Так, мелочь, типа как бандиты, – сестренка отмахнулась, – басмаевские бодигарды, при шефе доверенной обслугой состоят, сами по себе на людей не тянут, – авторитетно просветила Лера. – Да ты ж их вроде знаешь: светлый – Стасик, темный – Гарик. Знаешь, нет?
– Вприглядку, – пожала я плечами.
– А больше и не надо, шестерки как шестерки, даром что в костюмах от Кардена ходят… О! – сестренка воодушевилась. – Слушай, старшенькая, а давай-ка я тебя с кем-нибудь из серьезных человеков познакомлю! Не из этих, а из настоящих, которые не на понтах, а всерьез серьезные. А то что ты за бесплатно пропадаешь?
– Трусики заранее снимать? – невинно полюбопытствовала я. – Нет, и что б я без тебя на этом свете делала! – Лерочку ирония не прошибает. – Тпру, младшенькая, заворачивай оглобли, заботоливая ты моя! С личной жизнью я уж как-нибудь сама управлюсь, ладненько? – прямым текстом осадила я.
– Ладно-ладно, не пори гордячку, я же от души, – ни мало не смутилась Лера. – И потом, кто еще о тебе, чудачке, позаботится? Неприспособленная ты какая-то, несовременная, домашняя. В люди не выходишь, на мужиков внимания не обращаешь…
– Младшенькая!
– Я серьезно, старшенькая, ты чем сиднем-то сидеть и с соседкой нянчиться, лучше за меня держись. Со мною всяко веселее, чем с твоей Елизаветой Федоровной… Ой, – спохватилась Лера, – я же с ней тут как-то раз на улице столкнулась. Я тебе рассказывала, нет? Ни фига себе киношка: выхожу из парикмахерской, смотрю – прикол: Елизавета Федоровна из бээмвухи вылезает, а за рулем Стасик наш сидит, ну, этот, один из бодигардов. Бывают в жизни совпадения! К чему бы это, а?
К дождю, наверное. Или, например, к тому, что мир тесен, а Петербург и вовсе город маленький. И времена теперь чудесатые пошли: божьи одуванчики на иномарках ездят, бандиты извозом подрабатывают. А кому сейчас легко?
Задумываться я не стала.
– Что-то мне она такое говорила, – отозвалась я. – Ты вроде бы ее на новоселье позвала?
– Так это я от удивления. – Лерочка была неподражаема. – Вау!! – Сестренку осенило: – Слушай, я же до сих пор тебя не пригласила! Вот я кляча, а! Помнишь, нет – мне ж тринадцатого октября аж 22 исполнится. Молодость проходит, жуть… Короче, я решила новоселье вместе с днем рождения справить. Подходяще: пятница, тринадцатое, самый смак получится. Опять же – люди интересные…
– Младшенькая!!
Может, трусики вообще не надевать?
– Ну чего ты сразу – младшенькая, младшенькая, прям как не родная. Я ж тебя не сватаю – я на новоселье приглашаю. Придешь? – А куда я денусь, спрашивается. – Придешь, никуда не денешься, – за меня решила Лера. – В самом деле, что б ты без меня в этой жизни делала… Кстати, почему бы и тебе отдельное жилье не организовать? Классно, обменяем твои комнаты, у меня как раз на эту тему серьезные знакомые имеются. Что ты в коммуналке плесневеешь? Подумаешь, фамильная квартира! Или умничаешь – ждешь, пока твоя соседка окочурится?
– Тьфу на тебя! Скажешь тоже… Лично мне старушка не мешает, уж лучше пусть живет, смертей мне на работе хватит. Я ж тут отличилась…
– Знаю, – перебила Лера, – говорят, ты за смену двух больных на тот свет отправила. Не расстраивайся, обойдется, начальство не в претензии, я сама краем уха слышала.
Угу, вот так всегда: все про всех всё знают, одна я будто в стороне стою. Неприспособленная я какая-то…
– А вообще-то я тебе сочувствую, – продолжала Лера. – Если честно, Янка, я тебе немного позавидовала, когда я в медицинский не прошла. Тогда жалела, а теперь нарадоваться не могу – при деле, при деньгах, да и на массажном столе у меня никто не помирает. Ну ее, эту медицину! – рукой махнула Лера. – Между нами, старшенькая, что-то мы с тобой прямо как по жизни: начали за здравие, кончили за упокой. Дай-ка лучше я тебе по блату, так сказать, по-родственному массаж организую – по кусочкам разложу, заново сложу, как новенькая будешь!
– Надо же, при деле, при деньгах – и еще массировать умеет! – по-родственному подколола я. – Лерка, не надо табуреткой! Каюсь, каюсь, признаю, ты великий человек, незачем в меня мебелью кидаться! Ой! она же денег стоит, младшенькая, пошутила я! – Самое смешное, сестренка в самом деле массажистка классная. – Прости меня, засранку, это же я чтобы настроение поднять! Уф-ф… уговорила, отдамся я, тебе на растерзание, садистка, только перед экзекуцией в зале поработаю. Лерочка!..
– Пошути мне, пошути – быстренько дошутишься! – табуреткой пригрозила Лера. – За такие шуточки я тебя однажды так на столе уделаю – соскребать придется! – Сестренка фыркнула. – Ты опять на карате приперлась, чучело? Ван Дамм ты наш сушеный, Чак Норрис недоделанный, школа балабола! Напридумывали тоже – цуки, гери, дачи… ща-а ка-а-ак зафигачу! – Лерка прекомично изобразила нечто махательное и лягательное. – Когда ты повзрослеешь, старшенькая? Будь ты мужиком, я бы поняла, наверное, а так – ну чего ты как пацанка конечностями дрыжешь? И не надоело? Сколько лет уже на татами прыгаешь!
А и правда, сколько? Лет восемь… нет, поболее того, десять уже будет. Давненько. Мне еще четырнадцати не исполнилось, когда я провалилась в финале чемпионата СССР по спортивной гимнастике. Что до СССР – жили мы в такой стране, если кто-то помнит, а что до чемпионата, то до соплей обидно – но не то обидно, что чемпионат. Увы, в большом спорте судьба частенько выворачивает так, что из подающих серьезные надежды буквально в одночасье переходишь в разряд бесперспективных. У всех причины разные, одной-единственной обычно не бывает, у меня среди прочего тренер разглядел проявившуюся с возрастом излишнюю резкость в движениях. Он же мне и присоветовал заниматься спортом, в котором бесперспективных просто не бывает.
Карате – спорт, искусство, образ жизни, всё вместе и каждому свое; общие места повторять не хочется. В те годы эту дисциплину только-только легализовали, стоящих специалистов нужно было поискать – но ищущий обрящет. Поначалу пришлось тяжеловато – не из-за нагрузок, нет, для мастера спорта по спортивной гимнастике даже маловато будет. Специфика была в другом – тренированных девчонок не хватало, а смешанные состязания правила не допускали. А жаль, неправильные правила, на тренировках я парнишек-легковесов в свободном спарринге почем зря валила. И не только легковесов, кстати же…
Со временем кое-что наладилось. В Петербурге стало проще: возможностей побольше, класс бойцов повыше, но ни здесь, ни в первопрестольной соперниц у меня по большому счету не было. А заниматься руко-ногомашеством за рубежом – та еще морока: не хватало ни времени, ни честолюбия, и к тому же привкус шоу-бизнеса я не выношу. На последних курсах медицинского от соревнований я тихонько отошла, даже начала покуривать, но форму по возможности держала. Работала уже самостоятельно, ни на какие «школы» не завязывалась: мое дело – как и для чего мне тренироваться. Да и тело, в общем-то мое…
А что? Каждый развлекается в меру своего недоразумения.
– Упертая ты, Янка, – заключила Лера, – просвещаю я тебя, воспитываю, старшенькая, а толку ни фига… Валяй, тебя не переделаешь, собралась – иди, – снизошла сестренка. – Только ты поосторожнее сегодня – тебя же соплей перешибешь, а нынче в зале басмайчики тусуются, мальчики продвинутые, шеф сам их тренирует… Может, я сама к вам попозже загляну – любопытно посмотреть, на что ты там похожа.
Я переоделась, подпоясала старенькую каратеги – тренировочную курточку такую, вроде кимоно, хотя не кимоно, но пусть будет кимоно, чтобы не запутаться, – и направила стопы в «место встречи с истиной». Так с японского переводится «додзё», попросту – спортивный зал, специально оборудованный для занятий карате. Будем проще, правильно?
Зал в «Гусятнике» неплох, потому и пользуюсь. Одна стена зеркальная, как в балетном классе: помогает начинающим корректировать ужимки и прыжки, те самые дачи, укэ, цуки, учи, гери – стойки, блоки, разнообразные удары руками и ногами. В стороне – несколько боксерских груш и пара макивар, не считая десятка двуногих и прямоходящих, которые на данный момент в центре помещения под руководством сэнсея упражнялись в рукомашестве и дрыгоножестве.
Грозные «басмайчики» до серьезных «басмачей» явно не дотягивали. В движениях тяжеловаты, словно заторможены, а без концентрации и скорости сильного удара не получится. Перекаченными на тренажерах мышцами пацанам вольно на пляже соплюшек соблазнять, карате же на иной биомеханике построено. По мне вообще не скажешь, что я в состоянии кирпичи крушить – с десяток, как в лихом кино, без нужды не буду, но за пару-тройку поручусь.
Сам сэнсей Басмаев любопытнее. Авторитетный бизнесмен, давным-давно – выходец с Кавказа, по национальности, я слышала, ингуш, по лицу не скажешь. Тренирован, для своих сорока с изрядным лишком лет в идеальной форме; типа карате владеет, да, вот только слабовато мне в его черный пояс верится. Впрочем, я и своему-то не слишком доверяю, однако моего опыта достаточно, чтобы за басмаевской самодеятельностью разглядеть неплохую базу – на уровне некогда отлично подготовленного бойца армейского спецподразделения, не более того. Но ничуть не менее, а для его «басмайчиков» – так вовсе выше крыши.
В зале на меня особого внимания не обратили. За два года я здесь примелькалась, изначально держалась обособленно, сэнсей не возражал. Так и в этот раз – размявшись, я в сторонке с полчаса отрабатывала ката, то есть формальные упражнения, определенные комбинации блоков и ударов, вроде боя с тенью. Довольно быстро добилась нужного сосредоточения, с удовольствием поимпровизировала, разнообразя обязательную программу «танцев» карате кое-какой конфуистской экзотикой. Никому я не мешала, никто мне не мешал, очередь была за макиварой, но…
Вышло по-другому. Человек предполагает, но не располагает, а женщина есть тоже человек. Для начала в зале в роли зрительницы объявилась Лера, а затем ко мне подошел сам сэнсей Басмаев. Надо же, и этот снизошел, будто сговорились.
Импозантный господин Басмаев в черном кимоно с вышитыми золотом драконами был подчеркнуто любезен.
– Здравствуйте, рад вас видеть, Яна, давно вы не заглядывали. Знаю-знаю, вы в отпуске гуляли. Удачно отдохнули? – приветливо улыбнулся он.
– Благодарю вас, Руслан Ибрагимович, очень хорошо. Надеюсь, я вам не помешала? – обозначила я вежливое уважение.
– О чем вы, Яна, всегда добро пожаловать! А знаете, ваша тренировка впечатляет. Но зачем же вы всё время в одиночку упражняетесь? Нет, ката, конечно, хорошо, макивара тоже, но в нашем спорте без спарринга не обойдешься. Как вы полагаете?
– Без сомнения, Руслан Ибрагимович, я б охотнее с партнером поработала, только все при деле. Да и кто из ваших мастеров, – я про себя поморщилась, – на меня размениваться станет?
– Так может быть я сам на что-нибудь сгожусь? – галантно предложил Басмаев. – Не стесняйтесь, поглядим, что у вас получится. Свободный спарринг, счет до трех ударов, удары на касание, лайт-контакт, не больше… Ну так как – отважитесь?
За что боролись! э-э… и за то спасибо. Давай, коза, попрыгаем. И ножками подрыгаем… А почему бы нет? Правда, партнер раза в полтора потяжелее, но – почему бы нет?
Действительно, а почему бы нет?
«Басмайчики» мигом освободили середину зала, предвкушая изрядную потеху. Пигалица против мэтра, этакой козляти бы волка забодати! Лерка на галерке чуть не аплодировала… Ладно, сделаем публике красиво.
Мы обменялись ритуальными поклонами. Хаджамэ! Танцы начались. Именно что танцы: Басмаев явно собирался сначала вдоволь наиграться, а после победить с явным преимуществом. Ладушки, предложенные правила игры меня устраивали, мне такие кошки-мышки на руку. И на ногу. И вообще: против тренированного мужчины-средневеса мое превосходство в технике можно было реализовать только в виде своеобразных пятнашек на татами.
«Запятнать» себя я не давала, басмаевские выпады блокировала, сама пока не атаковала. Выжидала, что называется – прокачивала, оценивала противника, помаленьку выматывая его и сбивая с ритма. Оценила: работает на публику, уверен – может победить едва лишь пожелает. Комбинирует эффектно, но не эффективно, хотя и не щадит. Опаньки! А пропускать не любит, сам кружево плетет, но на простеньких контратаках сыпется. И дыхание у меня получше, недаром я хотя бы раз в неделю кросс за городом бегаю. Опаньки! А ведь я и завалить его могу…
А оно мне надо? Спасибо, но я и без того здорово лягнула мужика по самолюбию, теперь желательно сохранить лицо. Ему – вообще, мне – в буквальном смысле, поскольку теперь распаренный сэнсей попер на меня всерьез, как бык на матадора. Правила игры без спросу изменились – и если не заваливать, то время было сваливать, только элегантно. Лично мне победа не нужна, но себя я тоже уважаю, по крайней мере за-ради уязвленного самолюбия Басмаева намеренно пропускать его удары я не собиралась – травма гарантирована. Опять-таки – а вот оно мне надо…
Валить – или валить, заваливать его – или от греха подальше лучше сваливать? Из двух зол привлекательнее выглядело третье: я провожу в прыжке эффектную атаку, противник ставит элементарный блок, я изображаю как бы рикошет от блока и мягко, но очень кинематографично рушусь на татами. Все довольны: зрелище достойное, сэнсей как будто «победил», я тоже оттянулась. Трюк чуть-чуть рискованный, но для меня одной, Басмаеву достаточно блок поставить грамотно.
Как в кино придумано.
Поехали.
– Киай!
А где же блок? За что боролись на то и напоролись: вместо блока оказался лоб, но в остальном – всё почти что правильно. Всё как бы по сценарию, но с точностью до наоборот, потому что на татами обрушилась не я, а сам сэнсей Басмаев. Нашелся мне сэнсей! В момент моей атаки до одури запаренный Басмаев сделал шаг вперед и лбом попал по пятке. Или же – под пятку. Или же я пяткой угодила в лоб, кому что больше нравится. По-английски – фулл-контакт, фулл по-русски означает полный. Мог быть и полнее – в полете я успела частично среагировать, чуть смягчить удар, но для нокаута и того хватило. Очень кинематографично получилось, особенно черное кимоно с желтыми драконами…
А где же розы?
В зале – ох! – и тишина кромешная; у Лерки – глаза по чайной плошке, напряжение вокруг – как в воздушном шарике, готовом сию минуту лопнуть: плюмс!..
Однако пронесло. Пауза не слишком затянулась – Басмаев шевельнулся, собрался и поднялся на ноги. Молчание загустело до состояния хоть ломтиками режь.
Сэнсей таки нашелся:
– Поздравляю, Яна, вы лучше, чем мне думалось, – покровительственно выговорил он. – Способности у вас определенно есть, навыки имеются, а мастерство – дело наживное. Будете упорно заниматься – сможете такие вещи делать не случайно, а вполне сознательно. Но не обольщайтесь, вам до этого еще, как говорится, учиться, учиться и учиться. Не расстраивайтесь, бывайте здесь почаще, чем смогу – охотно помогу. – Басмаев поклонился. – Благодарю за спарринг.
– Спасибо вам… – поклон, маленькая пауза, – сэнсей.
Это чтобы не сказать пожалуйста.
Комментарии свои я проглотила. Я всяко при своем, а Басмаев как умел обставился. Нормально, присутствующие на наживку клюнули, босс сохранил лицо, инцидент исчерпан… Или он всерьез?.. Ну тогда не знаю – тогда либо мэтр чего-то не уразумел, либо лично я мужиков вообще не понимаю. Может, я ему последнее соображение отбила? Недаром же в английском fool почти как full звучит, бишь дурак как полный.
Фуул. Фулл. Фуул фулл.
Засим и разошлись.
