– Доктор, я вообще не ем животного мяса, – с придыханием заявила она.
– Вот как? – Андрей внимательнее посмотрел ей в глаза. – Отчего-с так?
– Я строгая вегетарианка. И лишь совсем редко я позволяю себе есть живых устриц, крабов, омаров и чуть-чуть икры. Все остальное – любое мясо, колбасы, окорок и прочие мясные продукты я совсем не употребляю. С самого детства.
– А что же вы едите, мадам? – Андрей смотрел на чиновницу с бо́льшим интересом.
– Я ем плоды, – томно произнесла она и взмахнула крашеными ресницами. – Ягоды, фрукты, иногда орехи и немного злаков. Правда, я еще чуть пристрастна к хорошему хлебу. Выпечке. Но и это не так часто. Сейчас на нашей даче уже поспела клубника. Вот ягоды я сейчас и ем.
– Это весьма похвально. Честно сказать, вы меня весьма удивили.
– Я старалась, – она рассмеялась.
– Андрей Николаевич, а я вас узнала.
– Вот как? В каком смысле?
– Я видела вас в Серебряном бору, на пляже, вместе с Радеком.
Андрей покраснел.
– Правда, – продолжила она игриво. – Радек мне сказал тогда, что ваша фамилия Виноградов.
– У вас хорошая память на лица, фамилии, – краска стыда не сходила с лица Андрея.
– Это профессиональное. Я художница. Я рисую портреты. И я хотела бы писать вас с натуры.
– Меня? Зачем? Разве у вас нет иной натуры? – Андрей нахмурился.
– Нет, такой как вы, увы, нет. Вы прекрасно сложены. И лицо, ваше лицо… Оно прекрасно.
– Да, перестаньте…
– Отчего же? Я довольно правдива. И если мужчина красив, я ему прямо об этом и говорю. Впрочем, я столь же правдива и в отношении красивых женщин. Я художник, и вижу натуру такой, какая она есть.
– Так вы, Варвара Семеновна, получается, член общества «Долой стыд», раз были на том же пляже, что и я? – перебил ее смущенный Кольцов.
– Я? – она засмеялась. – Конечно, член. Я вообще, знаете ли, люблю все новое, авангардное. Новых людей, новые идеи, новую моду. Маяковского люблю. А вы?
– Я почти равнодушен теперь к поэзии. Поэзия осталась в далекой юности.
– Ну, что вы! Маяковского нельзя не любить. А Есенин? Я писала его портрет. Хотела писать и Блока, но не успела. Вам, верно, уже сказали, что я работаю в Наркомпросе, в Отделе изобразительных искусств?
– Да, кажется. Я точно не помню.
– Ах, Андрей Николаевич, вы совсем не умеете лгать, – она погрозила ему тонким пальцем. – А у Радека, на его собраниях, мне иногда приходилось бывать. Но я скорее просто натуристка. Люблю сама ходить обнаженной, и все мои натуры ходят у меня по даче обнаженными. Я пишу с них картины. У меня много красивых девушек и юношей. Совсем недавно я писала большое полотно «Фавн в окружении нимф». Даже Костя Коровин хвалил мои художества. Я бывала у него в Париже. Вы любите Коровина? – спросила она и, не дожидаясь ответа, продолжала: – Константин Алексеевич прекрасный импрессионист. Я познакомилась с ним в Гурзуфе. Он много работ делал для театра. Прекрасных декораций! У меня на даче часто бывают художники, поэты. Весь московский бомонд. Возьмите мою визитку. Здесь есть три моих номера – один в Наркомпросе. Там соединят с коммутатора. Есть и домашний, и на даче. У нас с братом имеется огромный участок в Переделкино. Он еще мало застроен. Нам досталась усадьба одного бывшего помещика. Неплохой каменный дом, сад, аллеи, которые я устроила по своему вкусу, озеро с лодками. Да, у нас много приятных безделиц.
Андрей внимательно посмотрел на визитку чиновницы.
– Вы непременно должны побывать у меня. Я решительно хочу писать ваш портрет. А потом вы сможете прекрасно провести у нас время. Поверьте, оно будет незабываемо. У меня собираются только самые раскрепощенные люди.
– Хорошо, благодарю вас, Варвара Семеновна, за приглашение.
– Обещайте, что непременно позвоните мне, и мы встретимся.
Андрей смотрел на женщину с улыбкой и молчал.
Когда она изящно встала со стула и пошла к выходу, он кинул ей на прощание:
– И все же, Варвара Семеновна, старайтесь есть меньше соленой икры.
Она обернулась и, тряхнув волосами, рассмеялась.
Глава 2
Почти всю неделю Андрей не вспоминал о своей странной пациентке. Он был сильно увлечен работой. Иногда приходилось делать по три операции в день.
Однажды в конце рабочего дня заведующий Грабичевский, запыхавшись от быстрой ходьбы, стоял возле палаты, где Андрей осматривал тяжелых больных.
– Андрей Николаевич, вас к телефону.
– Кто? – настороженно спросил Кольцов.
– Я, конечно, не могу сказать точно, но мне показалось, что вам звонит товарищ Бронш. Варвара Семеновна. Потому что соединили меня через коммутатор Наркомпроса. Вы тогда сделали ей назначения?
– Конечно. А как же. И ей назначен прием через две недели.
– Я не знаю, зачем она звонит. Может, ей что-то не пошло в лечении? Идите скорее к аппарату. Они прямо в мой кабинет позвонили.
– Хорошо, иду.
Андрей быстро дошел до кабинета заведующего.
– Алло! – напряженно спросил он.
– Здравствуйте, Андрей Николаевич, – пропели в трубке. – Здравствуйте, дорогой. Что же вы мне так и не позвонили за всю неделю?
– Я был очень занят.
– Сегодня пятница. А завтра у вас выходной?
– Да… Если не будет срочных операций. Правда, у меня с утра обход. Есть два тяжелых пациента. А что?
– А то, что завтра у меня на даче собирается довольно интересная компания. И я хочу, чтобы и вы были непременно среди моих гостей. Отказа я не приму.
– Но… Ну, хорошо. Во сколько?
– Во сколько вы освободитесь?
– Около десяти утра. Как до вас добраться?
– Не стоит об этом думать. Завтра к десяти за вами придет машина, прямо к клинике. Я жду вас непременно. И предупредите своих домашних, что вы можете немного припоздниться. Хорошо?
Андрей не отвечал.
– До завтра! – ласково проговорила трубка, и послышались короткие гудки.
* * *
– Светик, ты не сильно обидишься, если я завтра вновь уеду на встречу по своим общественным делам?
– Куда? Опять в Серебряный бор?
– Не совсем. На этот раз сообщество собирается в поселке Переделкино. Там будет Радек и другие товарищи, – пространно фантазировал Андрей, отводя в сторону глаза.
– Дался тебе этот Радек, словно он приятель тебе или родственник.
– Не приятель и не родственник, но ссориться с этими людьми я не буду. У них длинные руки.
– Ох, Андрей, как мне все это не нравится. Зачем ты с ними связался?
– Я знаю, милая. Но я постараюсь быть недолго. Только если я припозднюсь, ты ложись спать без меня.
– Что это еще за новости, Андрей? Ты хочешь сказать, что можешь не прийти ночевать?
– Почему? Непременно приду. Мне, правда, сказали, что там прошли проливные дожди, и чуточку размыло дороги. Я просто хочу предупредить, чтобы ты, если что, не волновалась. Вот и все.
– Андрюша, если там размыло дороги, то зачем вообще туда ехать?
– Свет, я же все объяснил. Меня туда позвали такие люди, которым лучше не отказывать.
Светлана с грустью посмотрела в окно.
– Ты там ходишь обнаженным. Обнаженными ходят пред тобою чужие женщины.
– Света, я никого из них не вижу даже в упор. Понимаешь ли ты?
– Нет, не понимаю. Я не верю тебе. С самых первых дней нашей совместной жизни ты не раз с восхищением говорил мне о том, что мечтаешь переспать сразу с несколькими. Ведь это так?
– Да, так, – вызывающе ответил Андрей. – И что в этом особенного? Я мужчина. А все мужчины по своей природе полигамны. Самой природой так заложено, что каждый самец может и должен оплодотворить как можно большее количество самок.
– Андрей, мне тошно тебя слушать. Мы же не приматы.
– А чем, помилуй, приматы хуже нас? У тебя есть скверная черта – ты любишь устроить глупейшую ссору совсем на пустом месте. Ты разве можешь что-то изменить в природе?
– Нет, но нам же, в отличие от приматов, дан разум.
– Да, особенно он дан вам, бабам.
– Почему ты так со мной разговариваешь?
– А как мне с тобой разговаривать, если ты заранее мне хочешь испортить настроение? Вам, бабам, надо всегда докопаться до «правды». Вот и получайте ее на здоровье.
– Ты опять?
– Это ты опять. Будь ты умной, с разумом, как ты говоришь, то обжегшись не раз на этих темах, не стала бы поднимать их вновь. Ведь ты знаешь, как они меня бесят! Ты вновь хотела правды? Я тебе ее скажу. Я мечтаю проводить хоть одну, две ночи в неделю не только в твоем обществе, но и рядом, скажем, с еще какими-то двумя или даже тремя женщинами. И это вовсе не значит, что я тебя не люблю. Я люблю тебя, и ты навсегда остаешься моей. Ты – мать моих детей. Но было бы лучше, если бы ты приняла этот сценарий, ибо я мечтаю, рано или поздно, воплотить его в реальность.
– Андрюша, что ты говоришь!? – у Светланы дрожал подбородок. – Как ты себе это представляешь?
– Как?! Обыкновенно. Я приглашу сюда к нам девушек, на ночь или две. А может, и на неделю. А ты, в свою очередь, должна будешь молчать, улыбаться и наслаждаться тем, что твой мужчина необыкновенно счастлив. Я так хочу! Понимаешь ли ты? И так будет. И лучше, если ты сразу это примешь. Светка, я – султан по натуре. Понимаешь, султан? Видно, в прошлых жизнях я часто был таковым. А ты всегда рождалась моей женой, либо наложницей. Всегда рождалась для того, чтобы быть моей, подо мной, для меня!
– О господи, по-моему, у тебя мания величия, Андрей!
– Потрогай ЕГО, – он схватил ее за руку. – У меня даже от мыслей об этом, он стоит…
– Как только ты кого-нибудь приведешь в нашу спальню, я сразу уйду из дома! – крикнула она.
– Куда это ты уйдешь? Нет, дорогуша. Ты никуда не уйдешь. Вот дамы эти, в случае чего, могут идти на все четыре стороны. А ты – нет. Ты моя. И я буду тебя ебать самую первую. Тебя всегда – первую. И только потом их. И тоже при тебе. Чтобы ты видела.
– Этого никогда не будет! – ее карие глаза сверкали от злости.
– Будет! Еще как. И ты привыкнешь. Привыкнешь. Я сказал!
Он ухватил ее за руку и подвел к дивану. А там, развернув к себе спиной, опрокинул ничком. Светлана беспомощно качнула руками и клюнула носом в угол круглых плюшевых подлокотников. Придерживая ее одной рукой, второй он стянул с нее коротенькие батистовые панталоны и, раздвинув колени, без подготовки зашел в нее во всю длину. Она вскрикнула и попыталась выгнуться.
– Терпи, кошка. Не выгибайся. Чувствуй мой хуй. Чувствуй, Светонька. Чувствуй его силу. Чувствуй, как я упираюсь тебе в матку. Сейчас ты потечешь… Я же знаю… Вот, уже потекла. Девочка моя. Ты моя! Слышишь?
Она уже не сопротивлялась. Повинуясь природной тяге, она сама поднимала зад выше, опуская плечи и голову ниже.
– Видишь, ты же моя самочка. Как хорошо, ты всякий раз подставляешь мне пиздочку. Она аж вся выворачивается навстречу моему хую. Он у меня сейчас толстый, как болт. Толс-тый… Длинный. Ты чувствуешь, как он бьет до упора? Говори…
– Да, – хрипела она, придавливаемая его натиском. – Да… – она почти задыхалась.
– Да… И ты всегда мне будешь подчиняться. Всегда…
Через несколько минут он почувствовал знакомое сжатие. А потом еще одно. И еще…
– Всякий раз, когда я приказываю, ты должна сама насаживаться на мой хуй. Поняла?
– Поняла-а-а…
– Киса моя… Девочка моя толстопизденькая. Как я люблю твой толстенький лобочек. Мне всегда нравились именно такие лобки.
Одной рукой он залез в ворот ее домашнего платья и ухватил за грудь.
– Развернись, – скомандовал он. – Нет, пойдем лучше в спальню. Мне тут неудобно тянуться.
Он взял ее за руку и поволок в спальню, по дороге снимая с нее домашнее платье и сорочку.
– Когда мы дома одни, не надевай на себя ничего, – с жаром говорил он. – Ты должна всегда встречать меня голой и готовой. А я буду зажимать тебя везде, где захочу. Захотел на кухне – ты должна тут же раздвинуть ноги, прогнуться и дать. Захотел в ванной – даешь в ванной. Захотел за письменным столом или на столе – ты подчиняешься без разговоров.
– Я итак тебе всегда подчиняюсь, – слабо возражала она, закрывая глаза.
– Молчи и слушай, когда я говорю. Или скажи: «Да, мой господин!»
– Ну, Андрюша…
– Не Андрюша, а господин.
– Да…
– Мой господин, – повторяй.
– Мой господин, – эхом ответила она и почувствовала, как его губы жадно впились в ее полураскрытый рот.
А после он долго тискал ее торчащую грудь, зацеловывая и отсасывая до боли соски. Светлана привычно вскрикивала. Вскрикивала она и тогда, когда он, раздвигая слишком широко ее ноги, вновь и вновь вгонял в нее свой раскаленный от желания член.
И совсем уже не вскрикивала, а кричала во все горло она тогда, когда он вводил поочередно в нее пальцы правой руки, постепенно сжимая их в кулак.
– Как я люблю чувствовать тебя на своем кулаке. В таком состоянии ты особенно беспомощна.
Она потеряла счет оргазмам. Время от времени он ласкал ей пальцами и языком клитор, доводя ее до исступления. И лишь тогда, когда спустя долгое время, она была уже почти без чувств, он кончил в нее с рыком, похожим на рык тигра, со словами:
– На!!!!!
* * *
Утром он ушел рано, когда она еще спала. Путь от дома до клиники занимал у него немногим более пятнадцати минут. Утро выдалось свежим и душистым. Пахло цветущей сиренью, жасмином, боярышником и клейким тополем. Громко чирикали воробьи. Нежные лучи летнего солнца занимались над столицей.
После бурной ночи любви со Светланой он чувствовал себя как всегда бодро – ужасно хотелось жить и смеяться. Он казался себе, чуть ли не Гераклом, удовлетворившим полсотни дочерей Феспия. Он был вполне доволен и сыт своей любимой и ненаглядной женой. И если бы сейчас, с утра, ему кто-то напомнил о том, что еще накануне вечером он заявлял свои права на владение целым гаремом, в ответ он, вероятнее всего, бы просто рассмеялся. Светлана знала, что все его «султанские» намерения испарялись после каждой их ночи любви. К утру оказывалось, что он вполне сыт одной, любящей его женщиной.
Именно сейчас он шел по утренней Москве и просто, совсем по-человечески чувствовал себя абсолютно счастливым.
Он даже напрочь позабыл о том, что к десяти часам утра за ним должна была приехать важная машина.
Андрей быстро сделал обход в реанимационной палате и остался доволен тем, как шли дела у его выздоравливающих пациентов. А после он сидел в ординаторской и делал записи в карточки.
В дверь постучали.
– Войдите, – буркнул он, не поднимая головы от записей.
Но в кабинет никто не входил.
– Да, входите же, – раздраженно добавил он и вышел из-за стола.
Андрей быстро распахнул дверь и немного растерялся. На пороге стояла его недавняя знакомая Варвара Семеновна Бронш. В этот раз чиновница была одета в темно-синее крепдешиновое платье, отороченное изысканным белым кружевом. Возле горла красовался белый ажурный бант. На черных гофрированных волосах сидела элегантная маленькая шляпка, также белого цвета. Былыми были и новомодные туфли, и маленькая сумочка, и длинные перчатки. Чиновница казалась дивой, сошедшей с обложки парижского журнала мод.
– Андрей Николаевич, ну что же вы? – проворковала чиновница. – Я вас жду возле входа уже больше двадцати минут.
– Ах, да, – спохватился он. – Простите, Варвара Семеновна, я несколько заработался.
– Прощаю, – она прошла в ординаторскую, изящно села напротив и закинула ногу на ногу. – Прощаю, мой дорогой. Как я могу вас не простить?
– Сейчас я соберу бумаги и буду готов, – Андрей старался не смотреть в ее сторону.
– Ну, хорошо. Я жду вас в машине.
Когда он вышел на улицу, то буквально ослеп от глянца и роскоши новенького темно-синего Mercedes-Knight, стоящего напротив входа в больницу.
Стараясь не спешить, Андрей медленно подошел к машине. Задняя дверка распахнулась, и оттуда выглянула Варвара Семеновна.
– Андрей Николаевич, ну что же вы! Садитесь.
Он сел рядом с женщиной на заднее сидение машины. Мерседес взревел и, попыхивая, поехал по Садовому кольцу в сторону Арбата, а после выскочил на Можайское шоссе. Они двигались в поселок Переделкино.
– Андрей Николаевич, пока мы в дороге, я хочу прояснить для себя некоторые моменты, а заодно и ввести вас в курс дела. Итак, – она обворожительно улыбнулась.
– Я слушаю вас внимательно, – твердо произнес Андрей, рассматривая быстробегущие улицы за окном машины.
– Андрей Николаевич, – вкрадчиво начала Варвара Семеновна, положив узкую смуглую ладонь ему на колено. После чего Андрей удивленно посмотрел на чиновницу. Но руку не убрал. В конце концов, он умел вести себя с дамами, и если дама сама… то… – Андрей Николаевич, – продолжила чиновница, насладившись произведенным эффектом. – Я полагаю, что раз судьба закинула вас в ряды общества «Долой стыд», к самому Радеку, стало быть, вы вполне знакомы с идеями натуризма.
Андрей кивнул.
– А раз так, то вас никак нельзя назвать ханжой. Не только назвать, но и помыслить даже о подобном отклонении.
– Вы угадали, Варвара Семеновна, я далеко не ханжа и вполне знаком с идеями натуризма.
– Я сразу поняла, что не ошиблась в вас. Отчего меня так и тянет нарисовать ваш портрет. В качестве кого вы бы предпочли, чтобы я изобразила вас на холсте?
– В каком смысле?
– О, я люблю изображать свою натуру в разных исторических реалиях. Я, например, могу изобразить вас Гераклом или Самсоном.
– Ну, это уж слишком. Я хоть и подтянут, но не атлет.
– О, это несложно исправить.
– Накачать мне огромные бицепсы? – насмешливо произнес Андрей.
– Нет, что вы, – она засмеялась, красиво обнажив зубы. – Исправить прямо на холсте. Пририсовать желаемое.
– Нет, благодарю. Я за правду жизни, – сухо ответил Андрей и вновь отвернулся.
– У, какой вы серьезный и принципиальный… Таким вы мне еще больше нравитесь. Тогда… Тогда я могу вас изобразить, например, в роли турецкого султана, в гареме. И знаете, мне легко организовать всю массовку для данной композиции. Роль султана вам подходит?
– Вполне! – неожиданно для себя хмыкнул Андрей и рассмеялся.
– Я знала. Знала… Мне вообще кажется, что я вас чувствую очень глубоко. Вы не находите, что мы с вами очень похожи?
– В чем, например? – Андрей вызывающе засунул руки в карманы летних брюк.
– Ну, во-первых, мы оба питаемся плодами. Во-вторых, мы оба – не ханжи, и, в-третьих, мы оба творческие натуры.
– Я ремесленник, – обронил Андрей.
– Не прибедняйтесь, Андрей Николаевич. Хороший хирург не имеет права не быть творческой личностью. Если бы это было иначе, то слава о ваших волшебных руках не шла бы по всей Москве. Я слышала, что вы принимаете людей и как костоправ, остеопат и мануальщик. Вправляете позвоночник. О, это вообще очень редкая и ценная специальность. Вы знаете, один мой знакомый художник страдал болями в позвоночнике, и ему посоветовали обраться к Герберту Аткинсону Баркеру. Вы слышали о нем?
– Да, – кивнул Андрей. – Но он же живет в Англии.
– Именно. Мой друг и ездил к нему в Лондон. И, представляете, доктор буквально возродил его – боли отступили.
– Да, так бывает.
– Вот и вы! Это же очень ценно в наше время. Я только чуточку удивлена, отчего вы не занимаете высокую должность? И не делаете себе карьеру? Тем паче сейчас, когда на базе Странноприимного дома разместился один из корпусов института скорой помощи имени Склифосовского.
– Именно по вышеозначенной причине и не делаю.
– Почему?
– Потому, что я неплохой хирург и костоправ. А любая общественная работа и лишние регалии лишь тешат бесов самолюбия и отвлекают собственно от самой работы.
– Вы… Вы… Просто… У меня нет слов! Теперь я точно влюблена в вас.
– Я женатый человек, Варвара Семеновна.
– Оу, и он мне только что говорил о том, что не ханжа. Что с вами, Андрей Николаевич? Причем тут ваша семья, дети, супруга и ваша личная свобода? Я полагаю, что вас трудно удержать в каких-то моральных рамках. Моральные рамки созданы для идиотов и плебеев. Для пролетариата, – понизив голос, произнесла она.
Он вновь усмехнулся.
«Эк, тебя понесло, милая барышня, – подумал он. – Так ты, бог знает, до чего можешь договориться. Пролетариат – тебе не брат. Жаль, что тебя сейчас не слышат твои партейные товарищи. Слишком много болтаете, госпожа художница…»
Но вслух он ничего не произнес, а лишь слегка улыбнулся.
– Андрей Николаевич, если позволите, то я продолжу. Я сама – человек весьма раскрепощенный. И далека от всяких условностей. Я увлекающийся человек. Я люблю не только живопись, но и литературу, поэзию, музыку. У меня на даче часто играют симфонический или джазовый оркестры. И вальсируют обнаженные пары.
– Даже так?
– Да… А сегодня вечером как раз музыканты и приедут.
– Музыканты у вас тоже обнажены?
– Нет, музыканты у нас, как и положено, во фраках. Обнажены у нас лишь юные девушки. Есть и несколько юношей. Остальные гости раздеваются по желанию. В моем поместье есть озеро и отличный пляж. Именно там все гости чаще всего и бывают обнажены, как в Серебряном бору, у Радека. Часть из них облачается в костюмы к торжественной части или банкету. Часть так и остаются – голышом.
– Позвольте спросить, а кто же все эти обнаженные девушки? Они, часом, не проститутки?
– Нет, что вы! Как вы могли подумать? Проституция в нашей стране давно уничтожена.
– Ой, ли? – хмыкнул Андрей.
– Ну, почти уничтожена. А все эти девушки и юноши – они обычные комсомольцы. Причем, членство в рядах комсомола у нас обязательное условие. В своей обычной жизни они передовики производства – знатные ткачихи, птичницы, поварихи. Да, много кто. Есть у нас и юноши – сталевары. А раздеваются они все лишь по доброй воле, потому, что молоды, красивы, здоровы. И им не к чему стесняться своих тел.
– О, эти речи о пользе наготы и ее моральных оправданиях я слышал уже у Радека и его активистки Зоеньки.
– Ах, Зоенька? – Бронш хищно улыбнулась – Эта глупышка сходит с ума от Радека. Влюблена в него как кошка. А он ее игнорирует, – с деланным сожалением произнесла Варвара Семеновна. – А что может быть хуже для женщины, чем безответность?
– О, есть много чего хуже для женщины, – жестко возразил Андрей.
– Что, например?
– Что? Ну, вот хотя бы ампутация конечностей.
– Ну-уу, Андрей Николаевич, к чему эти крайности?
– Ну, как же к чему? Знаете, сколько рук и ног мне пришлось ампутировать за годы Первой мировой и в Гражданскую? О, это целые кучи конечностей, разорванных снарядами. И были среди них даже конечности в красивых туфельках. Таких, как у вас, например.
Художница потемнела лицом и спешно убрала ноги под сидение.
– Вы знаете, мне потом даже мерещилось все это.
– Что именно?
– А вот эти ноги, руки… здоровых молодых людей.
– Андрей, перестаньте, – она вдруг ухватила его за голову и прижала к себе. – Война давно позади. Не вспоминайте плохое.
Андрей смутился от ее смелого порыва и тихонечко отстранился.
«Что на меня нашло? Почему, когда баба воркует так ладно и сладко, мне всякий раз хочется сказать ей гадость? Идиот. Нашел с кем откровенничать. Небось твой братец на Лубянке сам людей пытает… Все вы одним миром мазаны… Пожалел волк кобылу».
– А вот мы уже и подъезжаем, – радостно возвестила художница. – Раньше здесь было поместье графа Р-кого. Но он уже давно в Париже. А мы вот живем теперь здесь. – Милости просим, Андрей Николаевич!
Перед тем, как покинуть машину, она ухватила его за руку и, задержавшись дольше положенного возле его уха, обдавая жаром влажного дыхания и запахом заморских духов, прошептала:
– Мы с вами договорились? Ничему не удивляйтесь…
* * *
Как довольно быстро понял Кольцов, сие предупреждение носило вовсе неслучайный характер. Удивляться было чему.
Варвара Семеновна подошла к высокому, выше обычного забору, тонкие пальцы, унизанные перстнями, нажали на большую кнопку механического звонка. Клавесинная трель прозвучала довольно резко. Андрею показалось, что за воротами, в невидимом до поры «царстве» наркомовской художницы послышались невнятный шум, суета и топот.
– Готовятся к приему, – шепотом сообщила она и улыбнулась чуть надменной, царственной улыбкой.
Перед тем как открылись ворота, Андрей успел заметить, что высокий зеленый забор уходил в бесконечную даль с обеих сторон дачного поселка.
«Ничего себе, – внутренне подивился Кольцов, – это какая же была усадьба у бывших помещиков, сбежавших в Париж? А может и расстрелянных? И что, теперь вся эта необъятная территория принадлежит этой номенклатурной штучке? Да по вам, товарищ Бронш, плачет повторная экспроприация. Экспроприация, и еще раз экспроприация, – мысленно грассируя как вождь, повторил про себя Кольцов».
Внезапно двери распахнулись, раздался скрежет граммофонной пластинки, и из репродуктора, установленного на высоком столбе, понеслась до боли знакомая мелодия «Марша авиаторов».
