– Откуда мне знать? – удивился тот.
– Да, да, конечно… Чего же мы сидим? Давай выпьем!
Сыскного отделения в столице Бессарабской губернии не было, но местная полиция отреагировала на запрос столичных коллег удивительно быстро. Через три дня после того, как в Кишинёв была направлена срочная телеграмма, в Петербург из столицы южной губернии прибыл помощник пристава 3-го участка тамошнего полицейского управления губернский секретарь Зильберт, который сообщил, что указанные в запросе приметы убийцы Кноцинга целиком и полностью подходят мещанину города Балты Подольской губернии Григорию Котову, по кличке «Гайдук», которого усиленного разыскивают бессарабские правоохранители.
– «Рост два арщина девять вершков, плотного телосложения, несколько сутуловат, походка «боязливая», во время ходьбы покачивается». Господин Зильберт, что это значит, «боязливая» походка? – спросил Филиппов.
Войдя в кабинет начальника сыскной, провинциал вытянулся перед надворным советником во фрунт, будучи приглашённым присесть, примостился на самый краешек стула, а услышав вопрос, вновь вскочил и опустил руки по швам:
– Эдакая, стало быть, крадущаяся, – ответил он неуверенно.
– Хм. – Начальник сыскной продолжил чтение. – «Голова круглая, с залысинами, редкие русые волосы, глаза карие, усы маленькие, бороду бреет. Левша, но одинаково хорошо владеет оружием обеими руками. Прекрасно говорит по-русски, по-румынски, по-еврейски, а равно может объясниться на немецком и чуть ли не на французском языках. Производит впечатление вполне интеллигентного человека, умного и энергичного. В обращении старается быть со всеми изящен, чем легко привлекает на свою сторону симпатии всех, имеющих с ним дело» Да… Интересный тип. Тут столько про него написано, – надворный советник потряс стопкой листков, – вы для экономии времени, расскажите вкратце, чем знаменит сей юноша.
– Слушаюсь, ваше высокоблагородие! – рявкнул Зильберт.
Филиппов поморщился.
– Зачем же так кричать, голубчик. Вы поспокойнее, поспокойнее. Вас как звать?
– Август Христианович, ваше высокоблагородие.
– Вы присядьте, Август Христианыч, присядьте. Сигарку?
– Никак нет-с.
– Берите, берите, не огорчайте меня отказом, – Филиппов открыл стоявший на рабочем столе ящик красного дерева.
Губернский секретарь нерешительно взял сигару:
– Премного благодарен.
– Ну, рассказываете.
– Слушаюсь. Четыре года назад Котов закончил сельскохозяйственное училище, и поступил управляющим в имение одного из наших помещиков, некоего Якунина. Но прослужил недолго – через месяц поехал в город продавать хозяйских свиней, продал, а вырученные 77 рублей прокутил. Помещик заявил в полицию. Котов в это время нашёл место у другого помещика – Семиградова. Поскольку без рекомендаций на службу поступить невозможно, Котов ничего лучше не придумал, как состряпать поддельное рекомендательное письмо от имени своего прежнего хозяина. К несчастью для Гайдука, Семиградов прекрасно был знаком с Якуниным и справился у приятеля, действительно ли так хорош его бывший управляющий. Тот надлежащим образом отрекомендовал. Котова арестовали и приговорили к четырём месяцам тюрьмы. Он отбыл наказание, долго маялся без места, перебиваясь случайными заработками, дошёл, как говорится, до ручки. Когда положение у Гайдука стало совсем невыносимым, он встретился со своими бывшими сокамерниками, они сколотили шайку и начали грабить купцов и помещиков, а через несколько месяцев переместились в губернский город. За плечами у шайки шесть налётов на усадьбы, четыре разбоя на большой дороге, два ломбарда, разбойное нападение на публику в ресторане, пять вооружённых грабежей в домах обывателей, в том числе нападение на квартиру губернского предводителя, у которого они отобрал подарки эмира Бухарского – персидский ковёр и трость с золотыми инкрустациями.
– Отчаянный молодой человек. А почему его прозывают Гайдук?
– Гайдуками в наших краях в старину называли эдаких робин гудов, борцов за народное счастье. А Котов весьма популярен у обывателей – нападая на помещиков, он отдавал часть похищенного, обычно то, что тяжело было унести, народу, а один раз освободил 20 крестьян, арестованных за порубку помещичьего леса.
– И правда, в Робин Гуда играет. Умный, каналья, небось из-за этого робингудства и поддержку у населения имеет?
– Ещё какую! Причём не только у народа, его и интеллигентная публика обожает, особенно дамы-с. Из-за этого мы так долго и не могли его поймать – охотников укрыть Гайдука – хоть отбавляй, а доносить на него никто и не думает. В общем, два года мы за ним гонялись, и наконец, прошлым летом вашему покорному слуге удалось его арестовать.
– Так почему же он в Петербурге, а не на каторге?
– Бежал-с. И месяца в тюрьме не провёл, скрылся.
– Понятно. Есть у вас какие-либо соображения, где его искать?
Губернский секретарь посмотрел на Филиппова несколько ошарашенным взглядом:
– Никаких, абсолютно никаких. Признаться честно, я на столичную полицию рассчитывал. Гайдук из нашей губернии и не выезжал никогда, поэтому о его здешних связях мне ничего не известно. Я могу рассказать о его подельниках и пособниках в Бессарабии, но более ничего… Ну и на любое моё содействие в розысках вы можете конечно рассчитывать.
– Замечательно. Вы надолго к нам?
– Полицмейстер велел мне без Котова, живого или мёртвого, домой не возвращаться.
– Отлично. Ну что ж, Мечислав Николаевич, – приказал Филиппов Кунцевичу, – забирайте Августа Христиановича, знакомьте с дознанием, и Бог вам в помощь.
Кунцевич вышел из сыскной далеко за полночь – долго расспрашивал бессарабского гостя о Гайдуке, потом читал привезённые из Кишинёва материалы. Когда приехал домой, горничная протянула ему визитную карточку. На ней значилось: «Николай Михайлович Хаджи-Македони, титулярный советник, пристав 3-го стана Хотинского уезда Бессарабской губернии».
– Вот те раз! Ещё одного румына нелёгкая принесла. Давно был?
– Первый раз в два часа приходили, потом в шесть вечера, а последний раз – в восемь.
– Однако, не терпится ему меня увидеть.
Кунцевич перевернул визитку и прочёл просьбу титулярного советника телефонировать ему в меблированные комнаты «Пале-Рояль» «в любое удобное господину коллежскому секретарю время». Мечислав Николаевич телефонировал. Он знал, что в «Пале-Рояле» около двухсот номеров, ждать, пока пристава найдут и пригласят к телефону не намеревался, хотел сказать портье, что бы тот попросил гостя перезвонить поутру, но гостиничный служитель, услышав фамилию постояльца промолвил: «Секундучку-с» и коллежский секретарь тут же услышал в трубке другой голос:
– Господин Кунцевич? Здесь Хаджи-Македони. Прошу прощения, что приходится общаться такой поздно, но дело не терпит отлагательств. Мы сможем увидеться?
– Прямо сейчас? – недовольно спросил Мечислав Николаевич.
– Если это возможно.
– Может быть утром?
– Я знаю, как отыскать Котова.
– Это меняет дело. Где вы хотите встретится?
– Где вам будет удобнее.
Чиновник для поручений помедлил, а потом сказал в трубку:
– Ну хорошо, приезжайте ко мне.
– Большое спасибо, – обрадовался бессарабец, – буду через двадцать минут!
Коллежский секретарь положил трубку на рычаг аппарата, поднял глаза и увидел стоявшую в дверях спальни сожительницу:
– У нас будут гости? Так вот, я к ним не выйду.
– Да, да, конечно, Лизонька, не выходи, это по службе, мы в кабинете поговорим. Настасья, – обратился Кунцевич к горничной, – прикажи Матрёне поставить самовар.
Увидев станового, Мечислав Николаевич обрадовался в душе, что Лиза спит. Саженного роста, атлетически сложенный тридцатилетний брюнет, красивое лицо которого украшали лихо закрученные роскошные усы, относился к тому типу представителей сильного пола, при встрече с которым у любой, даже самой добродетельной женщины захватывает сердце и в голове начинают бродить шальные мысли. Коллежский секретарь в сожительнице конечно был уверен, но… Одним словом, бережёного Бог бережёт.
Становой был одет в партикулярное – безупречно скроенный из дорогой ткани костюм лишний раз подчёркивал все достоинства его фигуры. Мечислав Николаевич, несколько раз извинившись, посетовав на всю щепетильность дела, потребовал у молдавского полицейского удостоверить самоличность[13].
– Извольте – пристав протянул сыщику лист бумаги.
Это было командировочное удостоверение, подписанное бессарабским губернатором Раабеном. Изучив документ, чиновник сделал приглашающий жест по направлению к сервированному чайным прибором столику в гостиной:
– Прошу вас.
Пристав сел, и Мечислав Николаевич тут же налил ему чаю.
– Итак, слушаю вас внимательно. Начать попрошу с того, почему вы не обратились напрямую к моему начальству, а захотели встретиться со мной приватно. И вообще, как вам стало известно, что именно я занимаюсь делом Котова?
– Видите ли, я бы не хотел афишировать факт своего нахождения в столице. По каким причинам, вам станет понятно из моего дальнейшего рассказа. А что касается вашего участия в деле, то об этом я узнал из газет. Там пишут, что дознание поручено вам.
– Вот оно как, а я признаться и не читал. В какой газете, не вспомните? Хочется потешить самолюбие. Никогда ранее про меня в газетах не печатали.
– Да почитай во всех столичных газетах ваша фамилия.
– Боже мой! Я становлюсь известной персоной. Настя! – позвал чиновник горничную, – принеси-ка сегодняшний «Листок».
Заметка о ходе расследования убийства Кноцинга помещалась на первой полосе газеты, что свидетельствовало о том, что интерес публики к этому происшествию до сих пор не угас.
– Гляди-ка, и вправду: «дело поручено весьма способному чиновнику М.Н. Кунцевичу». Польщён, весьма польщён. Ну что же, придётся отрабатывать аванс, данный мне газетчиками. Очень надеюсь на вашу помощь. Итак, что имеете сообщить?
– Прежде, чем начать разговор, я хотел бы ещё раз попросить вас, Мечислав Николаевич, чтобы вы никому не рассказывали о моём визите, в первую очередь не ставили бы в известность о нём моего земляка – Зильберта.
– Отчего же всё-таки такая секретность?
Пристав поднял на собеседника глаза:
– Я прошу вас об этом исключительно ради пользы дела. Дело в том, что я тоже охочусь за Котовым.
– Я понял – вы желаете обойти конкурента?
– Вовсе нет, – грек поморщился, – спорт тут не при чём.
– Тогда не проще ли вам соединить усилия с вашим земляком?
– Это невозможно, Мечислав Николаевич. Зильберт преследует цели, прямо противоположные моим – он как раз-то и не хочет, чтобы Котов сел.
– Как же так? Он говорил, что летом лично его арестовывал. Лжёт? Но это же очень легко проверить!
– Арестовывал Котова действительно Зильберт.
– Тогда я отказываюсь вас понимать.
– Позвольте по порядку. Кто таков Котов, вам уже известно. Два года он безнаказанно грабил губернию и два года его никто не мог поймать. На него несколько раз устраивали засады и все они провалились – Котов и его клевреты попросту не приходили на те квартиры, где их ждала полиция, хотя сведения о том, что шайка там появится, были получены из самых надёжных источников. Более того, несколько агентов, поставляющих эти сведения бесследно исчезли. Так продолжалось до налёта на квартиру губернского предводителя. Ограбленный поднял такой шум, что губернатор объявил за голову Гайдука награду в тысячу рублей, а предводитель добавил к этой награде свою тысячу. Соответствующее распоряжение было объявлено 23 мая, а 27-го Гайдук уже был арестован.
– Две тысячи – неплохой стимул.
– Согласен. Только деньги эти получил помощник пристава Зильберт, который до объявления награды безуспешно ловил Котова два года. Совпадение?
– Ну, очевидно, что кто-то, польстившись на деньги, сдал Гайдука Зильберту.
– Тоже самое я сказал господину начальнику губернии. Но он ответил мне, что я плохо знаю немца. Со слов его превосходительства, Зильберт – самый отъявленный лихоимец в Кишинёве.
– Вот оно как! А вы, стало быть, не берёте? – улыбнулся Кунцевич.
Хаджи-Македони улыбнулся в ответ:
– Ну почему же не беру. Беру, как и все. Имений родовых или благоприобретённых не имею, за женой только тысячу рублей получил[14], детишек трое, – как тут не брать. Но я ограничиваюсь сделками с самолюбием, сделок с совестью не допускаю, и об этом прекрасно известно начальству.
– Интересная классификация. Позвольте поинтересоваться, это как?
– Полицейские в нашей губернии, как впрочем, я в этом уверен, и по всей России делится на три неравные категории: у нас есть несколько человек, не берущих ничего, множество лиц, ограничивающих поборы теми пределами, которые, по местным взглядам, считаются естественными и дозволенными, и, наконец, некоторое количество таких взяточников, которые всегда и всеми признаются за порочных людей: на них жалуются, их преследует прокурорский надзор, и губернское начальство от времени до времени принуждено причислять их к губернскому правлению, или сплавлять соседним губернаторам. Я отношусь ко второй категории. Я охотно получаю подношения к Рождеству и Пасхе, прикрываю глаза на разную мелочь, с удовольствием обираю жидов, но в сделки с ворами и бандитами никогда не вступал и не вступлю. Зильберт же для увеличения своего благосостояния не брезгует никакими средствами.
– Однако вы со мной весьма откровенны!
– А почему мне не быть откровенным? Причин сообщать о моих откровениях моему начальству у вас не имеется, тем более, что моё начальство и так обо всем этом знает.
– И почему же господина помощника пристава не увольняют?
– Да когда же у нас в России выносили сор из полицейской избы? Да и прямых доказательств лихоимства господина губернского секретаря не имеется. Максимум что может сделать губернатор – сплавить господина Зильберта в соседнюю губернию, получив взамен полицейского с такими же свойствами. Ну и зачем шило на мыло менять?
– Да-с…Ну, допустим, вы – хороший полицейский, а Зильберт – плохой. Но не дурак же он? Ведь арестованный Котов всегда мог рассказать судебным властям о зильбертовских сделках с совестью!
– Не особенно Зильберт и умён, а уж жаден – чрезвычайно. Видимо, рассчитывал как-то договорится с Котовым, может быть хотел побег ему устроить, а может быть на покровителей уповал.
– На покровителей?
– Сами подумайте – можно ли два года успешно скрываться от полиции, имея в агентах только одного помощника участкового пристава?
– Ну что ж, вполне логично. Итак, Зильберт поймал Котова, получил две тысячи, организовал его побег, а когда Гайдук засветился в столице – поехал его ловить, чтобы не поймать?
– Всё верно, кроме одного – побег организовал не Зильберт, а, скорее всего, закадычный дружок Котова – Аверьян Маламут.
– В досье Зильберта сведения о членах шайки весьма скудные. Вы можете рассказать о господине Маламуте поподробнее?
– О! Это личность весьма примечательная! Незаконнорождённый сын одного румынского боярина, красавец мужчина, получивший прекрасное воспитание и образование. Батюшка денег на него не жалел, но и признавать не торопился. Поэтому, когда умер, Аверьян, привыкший к шикарной жизни, остался без гроша – законная супруга отца сразу же погнала этого анфан терибля прочь. Маламуту ничего не оставалось делать, как начать грабить и воровать. На этой почве он с Гришей и сошёлся и стал у Котова правой рукой и лучшим другом. Вам Зильберт рассказывал, как произошёл побег Григория Ивановича?
– В привезённом им материале был отчёт начальника тюрьмы об этом происшествии.
– А про папиросы с наркотиком и таинственную незнакомку в этом отчёте что-нибудь говорилось?
– Нет! – удивился Кунцевич, – из отчёта следует, что кто-то передал Котову стамеску и с её помощью он открыл дверь камеры.
– Дело было так: через две недели после ареста Котова к начальнику губернской тюрьмы явилась богато одетая барышня, явно из общества и пожелала пообщаться со знаменитым разбойником. Просьба подозрений не вызвала – экзальтированные дамочки ходили к Григорию Ивановичу гурьбой, а трое предлагали ему руку и сердце! Начальник, разумеется, разрешил свидание и этой. Незнакомка передала Котову одеяло и пачку дорогих папирос. Котов в это время содержался в одиночной камере, расположенной в тюремной башне, на самом верху. Вечером Котов угостил папироской надзирателя, и тот, пару раз затянувшись, упал замертво. Гайдук забрал у него ключи, пробрался на чердак, распустил одеяло на верёвку, оно специально так было сшито, спустился по ней во двор, там приставил к стене доску и выбрался на свободу.
– Странно, что Зильберт ничего мне об этом не сказал.
– Тому есть причины, о которых я сообщу позже. Узнав об обстоятельствах ареста Гайдука и его побега, начальник губернии возмутился, вызвал меня в Кишинёв секретной депешей и поручил параллельные розыски Котова мне. Мне передали изготовленную для губернатора копию дознания, которую я внимательно изучил. Через две недели после побега Котова по городу стали циркулировать слухи, что он ушёл в Румынию, несколько человек, из числа контрабандистов божились, что видели Гришу в Яссах. Нападения банды Гайдука прекратились и розыск постепенно сошёл на нет. По-настоящему продолжал искать Котова только я, но через два месяца из-за отсутствия результатов также прекратил поиски и вернулся в стан. А третьего дня получил телеграмму губернатора, и вот я у вас. Скажите, что вас надоумило прислать приметы Котова в Кишинёв?
Коллежский секретарь рассказал.
Пристав воскликнул:
– Говорил по-румынски! Значит, и Аверьян здесь! Выходит, не зря я тратил деньги на билеты!
– А почему вы решили, что это именно Маламут? Может быть это другой член шайки? И, Николай Михайлович, в нашем разговоре по телефону, вы сказали, что знаете, как найти Котова. Мы довольно долго общаемся, а, мне это до сих пор непонятно.
– Прошу прощения, с этого надо было начать. Дело в том, что я знаю даму, которая принесла Грише папиросы и одеяло. Это дочь графа Попеску Виолета, она имеет постоянное жительство в Петербурге. У её батюшки тут фамильный особняк. Может быть, Гайдук говорил в телефон с кем-нибудь другим из своих подручных, но, скорее всего, это всё-таки был Аверьян. Он весьма дружен с Фиалкой.
– С кем дружен?
– С Виолетой. Виолета по-румынски – фиалка.
Глава 4
Фиалка
«Озабочиваясь обеспечением возможной безопасности чинов полиции при исполнении ими служебных обязанностей, в особенности, при производстве обысков, которые за последнее время всё чаще и чаще сопровождаются вооружённым сопротивлением властям, Департамент Полиции долгом считает уведомить, что в I Доме Трудолюбия С-Петербургского столичного попечительства общества о домах Трудолюбия изготовляются предохранительные панцири офицерского образца по 15 рублей за штуку и щиты по 5 рублей, вполне удовлетворяющие, согласно указаниям опыта, своему назначению…»
Из секретного Циркуляра Департамент Полиции от 18 ноября 1902 г.
Богдан Попеску был правнуком великого драгомана Порты Григора Попеску – одного из богатейших людей Османской Империи, в великолепном дворце которого в Бухаресте 11 июля 1812 года был подписан мирный договор между Россией и Турцией, отдававший Бессарабию во владение Российской империи.
Однако сразу же после подписания этого акта, султан обвинил Попеску в предательства – договор, текст которого разрабатывал драгоман, был крайне выгоден России и существенно ущемлял интересы Турции. Григору пришлось бросить дворец и скрыться в России. Обвинения, по всей видимости, были обоснованными – Александр 1 принял Попеску как дорогого гостя и взамен утраченных земель и дворцов пожаловал ему огромное имение в Бессарабии и роскошный особняк на берегах Невы. Впрочем, в этом доме беглый драгоман почти не бывал – столичный климат не подходил теплолюбивому румыну и сумрачному Петербургу он предпочитал солнечное бессарабское захолустье.
Дом переходил по наследству и сейчас принадлежал совершенно обрусевшему Богдану Васильевичу Попеску. Богдан Васильевич служил по министерству иностранных дел, поэтому вынужден был проживать в столице. Впрочем, питерская сырость для организма дипломата была естественной средой обитания, а вот жару он, наоборот, переносил плохо, поэтому в имении пращура появлялся крайне редко. Но дочку на берега Днестра отправлял регулярно – Виолета Богдановна проводила в имении дядюшки все вакации[15]. Там-то она, по всей видимости, и познакомилась с писаным красавцем Аверьяном.
– Я думаю, что уговорить барышню спасти друга Маламуту не составило никакого труда, да и уговаривать, скорее всего, не пришлось – в наших краях Гриша слывёт за героя. Раскрылась её личность совершенно случайно – в прошлом году отмечали девяносто лет со дня вхождения Бессарабии в состав Российской империи, в газетах поместили фотографии потомков так много сделавшего для этого Григора Попеску, вот начальник тюрьмы Фиалку-то и узнал.
– Вы её допросили?
Пристав посмотрел на сыскного чиновника с недоумением:
– О чём вы? Она племянница богатейшего человека края и её допрос стал бы концом моей карьеры.
– Да, ситуация. Граф служит по МИД. Небось, и чин имеет?
– Превосходительство[16].
– Да… К ней и здесь тяжеленько будет подступиться. Хорошо, я завтра, – Кунцевич посмотрел на напольные часы. Они показывали половину третьего ночи, – точнее уже сегодня, начальнику доложу, авось что-нибудь да придумаем. Надеюсь, начальнику-то я могу о вас рассказать?
– Ну уж начальнику-то конечно можете, но больше, ещё раз прошу – никому. – Становой поднялся. – Однако, засиделся я у вас, пора и честь знать. Горничную не будите, я сам оденусь. И покорнейше прошу, как план действий разработаете, уведомите, пожалуйста, меня. Мой нумер в «Пале Рояле» 115.
Выслушав подчинённого, Филиппов надолго задумался. Потом сказал:
– Формально допрашивать эту мадмуазель мы не имеем никаких оснований. Для этого надобно, чтобы начальник кишинёвской тюрьмы дал показания тамошнему следователю, а тот прислал бы нам отдельное требование о её допросе. А беседовать с ней без веского повода – себе дороже. Да и пользы для дела я в такой беседе не вижу – скорее всего, барышня нам ничего путного не скажет, мы не только ничего не узнаем, а наоборот дадим понять Котову, что нам о нём многое известно. Тогда найти его станет ещё труднее. Остаётся одно – наблюдать, устанавливать связи. Вдруг она встретится с Гайдуком, или, что скорее с этим, как его, Меламедом.
– Маламутом, – поправил начальство чиновник для поручений.
– Ну да, с ним. Пусть кто-нибудь из ваших надзирателей походит за этой Фиалкой. Дайте им фотографию Котова.
– Слушаюсь. Мне Зильберт ещё несколько карточек других членов шайки вручил.
– Замечательно, и их тоже дайте. И вот ещё, что, Мечислав Николаевич. Алексеев, язви его в душу, в запой ушёл. Мне говорят, это для него явление обыкновенное?
– Точно так-с. Раз в полгода на десять деньков отключается от земных забот, но затем службу несёт исправно.
– Он третьего дня пить начал, стало быть, ещё неделю к службе будет неспособен. А убийством бывшего околоточного почему-то прокурорский надзор интересоваться начал, постоянно про ход розысков спрашивают. Вы этим дельцем тоже займитесь, пока Алексеев в себя не придёт, сделайте одолжение.
– Слушаюсь.
– А я пасхальные наградные этого пьяницы вам отдам.
Вернувшись в свой кабинет, Кунцевич вызвал Игнатьева, рассказал ему о Виолете Попеску, выдал фотографические карточки и велел глаз с барышни не спускать. Игнатьев уже стоял у двери, когда Мечислав Николаевич вспомнил про околоточного:
– Пётр Михайлович, вы с начальством убиенного надзирателя побеседовали?
На лице подчинённого появилось было недоуменное выражение, но он тут же вспомнил о чём идёт речь.
– Точно так-с.
– Ну и что говорит пристав, как о покойнике отзывается?
– Да никак – обыкновенный околоточный, не лучше и не хуже других. Правда, недавно выяснилось, что он мздоимцем отказался, но какой околоточный не мздоимец?
– Ну-ка, ну-ка, поподробнее.
– Серикова уволили за взятки, причём уволили в двадцать четыре часа, без всяких дознаний. 31 января был превосходным служакой, коллежского регистратора на Пасху должен был получить, а 1 февраля градоначальник его уволил и велел на службу больше никогда не принимать.
– Чем же он так ему не угодил?
– Пристав-то со мной не больно откровенен был, пришлось мне с тамошним сыскным надзирателем поговорить. Оказалось, что Сериков весёлым домам покровительствовал. Знали об этом, естественно все, в том числе и пристав, да и в доле пристав был, как же иначе. В январе претензий к Серикову никто не предъявлял, а 1 февраля их с приставом на Гороховую[17] вызвали и вручили приказы, Серикову – об увольнении от службы, приставу – о неполном по службе соответствии. В участке все недоумевают из-за чего. Видать, кому-то важному дорогу перешёл.
– Скорее всего, именно так и было. Узнать бы из-за чего околоточного уволили, только кто нам об этом скажет! Да даже если он с кем-то из высокого начальства что-то не поделил, убивать-то его не стали бы. После увольнения он никакой опасности уже не представлял. Да и времени много прошло. Я бы ещё понял, если бы он кому-нибудь под горячую руку попался. Я помню, раз, получил на орехи из-за одного коллеги от самого его превосходительства господина градоначальника, так попадись мне тот коллега, когда я на Гороховую вышел – я бы его при всём честном народе голыми руками задушил. Но пока до Офицерской добрался – весь пыл из меня вышел, так, что я этого коллегу и пальцем не тронул. Отомстил кончено, но без вреда для жизни и здоровья. Выходит, здесь искать не будем?
Игнатьев пожал плечами:
– А зачем нам вообще кого-то по алексеевским делам искать, чай у нас своих дел хватает.
– Филиппов приказал мне этим делом заняться, пока Николай Яковлевич с зелёным змием борется. Вы, прежде чем уйти, не сочтите за труд, позовите ко мне Гаврилова, пусть зайдёт со всем дознанием.
Игнатьев нашёл Котова через неделю. Рассказывал он начальству о своих успехах быстро, поминутно самодовольно ухмыляясь:
– Барышня эта дома не сидит – то в театр с маменькой, то в Гостиный с прислугой, то в кофейню с подругами. А во вторник пошла она с горничной к портнихе, в магазин дамского платья «Генриетта», на Казанской. Горничную у магазина отпустила, велев явиться через два часа. Та вернулась точно в срок, но порождала барышню у входа ещё с полчаса. Наконец госпожа Попеску изволила выйти. Вышла – вся светится, не идёт, а летит-порхает. Каюсь, я о причинах такой радости только час спустя догадался. Пошёл я к Мартышкину – нашему надзирателю во втором Казанском участке, и тот мою догадку полностью подтвердил. Владелица «Генриетты» – Генриетта Оттовна Герлах доход имеет не только от платьев и прочих дамских нарядов, а ещё и от того, что предоставляет свои апартаменты для тайных любовных свиданий. В четверг барышня опять к портнихе пожаловала, я – за ней. Опять она там два часа пробыла, опять прислуга её на улице дожидала. Вышла, извозчика кликнула, и они с прислугой укатили. Но я за ними не последовал, у дома портнихи остался, хотя и продрог весь. Минут через пятнадцать, смотрю, выходит – франт франченый, в пальто до земли, с бобром на шее, в шапке соболиной. Я его румынскую физиономию сразу узнал. Прыг этот Аверьян на извозчика и был таков. Только я-то знал, что так получится, заранее с «вейкой»[18] сговорился – он за два дома от магазина встал, и как только Маламут вышел, к нему и подкатил. Проводил я, значит санки взглядом, и пошёл в ближайший трактир, чайком погреться. И сорока минут не прошло, вернулся мой вейка, ну и отвёз меня на Пески к дому, где этого Маламута высадил. А там меблирашки. Через управляющего я узнал, что Аверьян живёт у них под именем Стефана Кудейко, варшавского мещанина. Я управляющему ещё и Котова карточку показал, и тот опознал по ней Кудейкиного знакомца, который его почитай каждый день посещает. В меблирашках телефон установлен. Как только Гриша к Аверьяну придёт, управляющий должен позвонить во второй участок Рождественской части – он ближе всего к меблирашкам. Я тамошнего дежурного уже предупредил, троих агентов туда отправил. С вас два рубля за извозчиков. У меня всё.
Второй участок Рождественской части занимал несколько комнат в доходном доме жены полковника Яцыниной, расположенном на углу Дегтярной и Восьмой Рождественской и располагался менее, чем в ста шагах от меблированных комнат «Зефир», в которых остановился Маламут. Три агента сыскной полиции разместились в комнате околоточных и дулись в карты, Игнатьев читал в дежурке газеты, слушая крики и брань доставленной и пришедшей самостоятельно в участок публики, и то и дело поглядывая на телефон. Трём предоставленным в его распоряжения подчаскам, он приказал отдыхать, не снимая сапог. Звонок из «Зефира» поступил в половине одиннадцатого вечера. Поговорив по телефону, Пётр Михайлович переложил офицерский «Наган» в карман пальто, перекрестился, и нахлобучил на голову шапку-пирожок. В это время агент старшего оклада Осипов прилаживал на грудь пулезащитный панцирь системы Галле-Задорновского[19] – ему предстояло первому встретиться с бандитами.
Занимаемая румыном комната находилась в третьем этаже. Игнатьев, оценив расстояние от окон до тротуара, передумал оставлять на улице городовых. Полицейские зашли в меблирашки, побеседовали с беспрерывно крестящимся управляющим, затем, прихватив с собой коридорного, поднялись по лестнице и подошли к обитой рваной клеёнкой двери.
Оказавшись перед тонкой деревянной преградой, отделявшей его от вооружённых налётчиков, коридорный позабыл всё только что полученные инструкции, и стоял неподвижно, уставившись на дверь как баран на новые ворота. Сыскному надзирателю пришлось тыкнуть его в бок дулом револьвера. Только после этого служитель опомнился и робко постучал в дверь.
– Кто? – раздался из комнаты мужской голос.
– Самоварчик приказывали-с? Я принёс.
Сказав эту фразу, коридорный не отошёл от двери, как было условлено, а продолжал стоять, тупо пялясь на коричневую обивку. В двери в это время послышался звук отпиравшего замок ключа. Осипов схватил гостиничного служителя за шкирку и задвинул себе за спину, встав на его место. Сделал он это видимо не совсем ловко, так как скрежетание ключа в замочной скважине прекратилось и в коридоре повисла недобрая тишина.
– Открывайте, Маламут, не-то дверь вышибем! – грозно крикнул Игнатьев. Осипов, по лицу которого ручьём лил пот, сначала увидел, как в филёнке медленно образуются рваные отверстия из которых в разные стороны летят фанерные щепки, и только потом услышал хлопки выстрелов. В грудь что-то сильно стукнуло. Агент покачнулся и всем телом навалился на дверь. Хлипкий гостиничный замок не выдержал, дверь отворилась, в грудь агента ударили ещё две пули, ему сделалось нестерпимо больно, и он повалился внутрь комнаты. У городовых не выдержали нервы – они стали палить в белый свет, как в копеечку, к ним тут же присоединились сыскные. Аверьяна отбросила к окну, его белоснежная сорочка расцвела красными цветами сразу в нескольких местах. Игнатьев в миг сообразил, что Маламут в комнате один, и стал вертеть головой, разыскивая коридорного. Бедный малый сидел на кортах у стены, обхватив голову руками. Сыскной надзиратель схватил его за волосы и поднял на ноги:
– Уборная на этаже есть? – прокричал он ему в самое ухо.
Служитель протянул руку в направлении дальнего конца тёмного коридора.
– А ну, за мной! – крикнул Игнатьев и помчался в указанную сторону. Дверь в ватерклозет оказалась более крепкой – её пришлось рубить топором, который догадались прихватить из участка. Наконец, и с этой преградой справились. Но кроме чугунного горшка в маленьком, тускло освещаемом керосиновой лампой помещении, ничего не было. Хлопала от ветра створка оконной рамы наполовину замазанного белой масляной краской окна.
– Как же ему убежать удалось, ведь третий же этаж? – поинтересовался Филиппов, заглядывая внутрь комнаты Маламута.
– Рядом с окном уборной проходит водосточная труба, он по ней и спустился. – доложил Кунцевич.
– Да, ловок! Но о его ловкости нам и ранее было известно. Почему такой вариант бегства не предусмотрели?
Кунцевич только развёл руками, а Игнатьев задрал глаза в потолок.
– Да-с, – вздохнул Филиппов, – впрочем, всего не предусмотришь, но это урок нам всем на будущее. Как Осипов?
– Ребро ему пуля сломала, врачи говорят, поправится, – доложил коллежский секретарь.
– Это хорошая новость, правда, к моему глубочайшему сожалению из хороших она единственная, не так ли? – Филиппов буравил подчинённых глазами.
Глава 5
Несколькими днями раньше
«Иногда случается, что документ исчез или похищен, но остаётся чистый лист писчей, пропускной, восковой или иной бумаги, лежавший некоторое время в соприкосновении с текстом документа. На таком листе бумаги, особенно если он соприкасался с текстом (достаточно 1–2 часов) под некоторым давлением, хотя бы и небольшим, образуется скрытый, невидимый отпечаток, который возможно проявить и таким путём восстановить содержание утраченного документа.
Образовавшийся скрытый отпечаток в достаточной степени стоек. Он не поддаётся действию воздуха, и даже спирт только ослабляет проявленный текст, но не разрушает его. Лишь вода действует разрушительно».
Трегубов С. Н. Основы уголовной техники. Научно-технические приёмы расследования преступлений. Петербург, издание юридического книжного склада «Право».
Пока Игнатьев искал Котова, Кунцевич и Гаврилов искали убийцу отставного околоточного. По горячим следам Гаврилов установил, что за день до смерти отставной полицейский вышел из дому около восьми вечера, наказав кухарке ужин не готовить. Дворник сообщил, что Сериков, которому он обычно подыскивал извозчика, в этот вечер его услугами не воспользовался и отправился куда-то пешком, очевидно недалеко. Рассудив, что околоточный отказался от домашний пищи, намереваясь поужинать на стороне, Гаврилов стал обходить близлежащие заведения, в одном из которых – «Золотой Ниве», околоточного узнали по фотографической карточке. Оказалось, что Дмитрий Анастасьевич являлся их постоянным клиентом, и накануне своей смерти тоже изволил заходить.
– Заняли-с отдельный кабинет, приказали закусок, водки и велели, коли кто об их благородии буде спрашивать, немедленно к нему препроводить, – доложил сыскному надзирателю белобрысый половой. – Через полчаса пришёл один господин, они в кабинете около трёх часов сидели, потом вдвоём уехали.
Куда поехали гости, половой указать не смог, швейцар же вспомнил, что нашёл им извозчика, но не из постоянных, а какого-то «ваньку»:
– Как назло, нашенских никого не было, пришлось первого попавшегося остановить. Через это дело нумер санок сказать не могу.
И половой и швейцар, божились, что коли им собутыльника убитого покажут, то они его непременно узнают. Со слов ресторанной прислуги ужинал с Сериковым невысокий молодой – лет тридцати, человек, круглолицый, безбородый. Имелась у него и особая примета – далеко выступающие вперёд передние зубы. Половому и швейцару показали несколько фотографий подходящих под эти приметы злодеев, зарегистрированных в сыскном отделении, но они никого не узнали. Поиски извозчика также не дали положительных результатов.
Мечислав Николаевич долго перебирал изъятые в квартире Серикова бумаги, а потом изъявил желание лично посетить его жилище. Сыскной надзиратель стал убеждать начальство, что в жилье убиенного он каждый квадратный вершок на коленях исползал, но чиновник настоял на своём. Путь был неблизким, поэтому взяли извозчика. Квартиру отставной околоточный снимал в Седьмой Роте[20].
Узнав, что покойный жил в отдельной трёхкомнатной квартире, Кунцевич возмутился:
– Я себе такие хоромы позволить не могу! А у меня жалование-то побольше сериковского. Сколько он получал?
– Семьсот, ваше высокоблагородие, но у него контракт на квартиру был только до Троицы, хозяин сказывал, что жилец дальше его продлевать не намеревался.
– Ну естественно, человек службы лишился, пришлось сократиться. С кем он жил?
– Один, как перст. Кухарку только держал.
– Так квартиру небось давно сдали! – коллежский секретарь хотел уже остановить извозчика.
– Никак нет-с, я на неё казённую печать наложил. Управляющий домом возмущаться было начал, но я ему напомнил, про контрактец. Коли вы, говорю, квартиру намерены сдавать, то и деньги, от Серикова полученные наследникам возвратить должны – у покойника братья и сестра в Новгородской губернии. Долго мы с управляющим спорили…
– И на чём сошлись? На четвертной?
Гаврилов потупился.
– Ладно, я в ваши дела вмешиваться не буду. Сколько он у вас времени выторговал?
– Печать надобно снять до первого апреля… – неохотно признался сыскной надзиратель.
Квартирка и вправду была немаленькой, и весьма миленькой. Со вкусом отделанные комнаты хозяин обставил новой мебелью. В гостиной находился гарнитур красного дерева обитый жёлтой тканью, в спальне стояла широкая кровать, накрытая атласным одеялом, в кабинете было несколько венских стульев, кушетка и огромный, во всю стену книжный шкаф. У окна располагался такой же как шкаф огромный, крытый зелёным сукном письменный стол с дорогим даже на вид письменный прибором. Посредине стола лежала кожаная папка, наполненная прекрасной писчей бумагой.
Приступили к осмотру квартиры, возились более двух часов, но ничего интересного не нашли. Надо было уходить.
– Разрешите, я бумажки прихвачу, ваше высокоблагородие? – попросил Гаврилов, – канцелярия с Нового года ни листочка не дала, на свои приходится покупать, а бумага нынче дорога.
– Берите, она покойнику без надобности, – милостиво разрешил чиновник для поручений.
Надзиратель потянулся было к стопке, но Кунцевич вдруг остановил его, схватив за руку:
– Подождите.
Коллежский секретарь взял из пачки за самый краешек верхний лист, повернулся к окну и стал внимательно разглядывать его на просвет:
– Скажите, Гаврилов, а вам что-нибудь известно о методе Эрмлера?
