Эти бабушки совсем перестали мне нравиться.
За дверью коридор был узким и темным. Стены как будто окрасились в красный, а потолок окончательно очертился полукругом.
– Что у вас тут творится? – недовольно пробормотала Аня. – Ни указателей, ни окон… как выбраться?
Бабушка – неуловимо похожая на всех остальных, с седоватыми локонами, ямочками на щеках и морщинками вокруг водянистых глаз – картинно положила ладонь на грудь.
– Почему выбраться? Зачем выбраться? – охнула она. – Вы же еще ничего не посмотрели! Как же это? Зашли на минутку и сразу убегаете?
– Насмотрелись, кажется, – отозвался я. – Выведите нас отсюда.
– Да как же это так? Милые вы мои? Мы же тут днями для вас! Только вас же и ждем! Нельзя же вот так сразу! – продолжала охать и причитать бабка.
Я не выдержал, крепко взял ее под локоть, потянул:
– Покажите дорогу, и дело с концом.
Я хотел поднять ее, а вернее, думал, что она поднимется сама, но старушка не двинулась с места и все продолжала бормотать что-то, охать, ахать, хвататься свободной рукой за сердце. Волосы растрепались и рассыпались по морщинистому лбу. Я потянул с силой, но ничего не произошло. Старуха как будто вросла в стул.
– Чтоб тебя!
Дернул еще раз с силой, не заботясь о правилах приличия.
– Вам… что вы делаете… по коридору… прямо… хватит уже… налево… налево, слышите?!
Раздался чавкающий звук, резко дыхнуло смрадом. Задние ножки стула приподнялись, будто отрывались от чего-то мягкого и липкого, и я увидел под ними дырки, из которых вдруг толчками выбилось и растеклось по полу что-то желтовато-бурое, склизкое и мерзко пахнущее.
– Я же говорила, милые мои, дорогие! – заверещала бабушка, то поправляя прическу, то хлопая ладонью по сердцу. – Говорила же, прямо идите! По коридорчику! Экспозиция! Одним глазком!..
Аня ухватила меня за свободную руку. Я увидел ее большие испуганные глаза, отступил от старушки на шаг, едва не запнулся. Свет подмигнул, на секунду макнув нас в темноту, а когда загорелся вновь, бабушка сидела на стуле как ни в чем не бывало, сложив руки на коленях и чуть склонив голову. Волосы аккуратно собраны в пучок на затылке. В морщинках на лице блестят капельки пота. А под старушечьими ногами, обутыми в дряблые коричневые ботинки, разлилась желто-бурая жижа, от которой воняло.
– На экспозицию, милые? – спросила она надтреснутым голосом.
– Что?
– Билетики предъявляем! – сказала старушка, и посмотрела на меня большими водянистыми глазами. – Билетики есть?
А ведь глаза у нее точно такие же, как у всех смотрительниц тут…
Мы почти побежали по коридору в противоположную от старушки сторону. Я толкнул плечом следующую дверь, первым оказался в коридоре, поскользнулся на чем-то влажном и темном, едва не упал. Здесь все вокруг было влажное. С потолка гулко капало. Старушка на стуле, в пенсне и с папироской в зубах, закричала обрадованно ломающимся до хрипа голосом:
– Явились! Желают посмотреть! Всех к нам! Туристы, туристы!
Я ударил ее по щеке ладонью скорее от испуга, чем от злости. Голова старушки дернулась, пенсне слетело, а за пенсне оказалась черная пустая глазница, из которой вдруг толчками потекла та самая желто-бурая жижа. Аня за моей спиной вскрикнула. Бабушка принялась растирать жижу ладонями, втирать в морщины, размазывать по подбородку и вокруг носа, облизывать серым языком, продолжая бубнить:
– Заблудились, что ли? Ну так мы вам подскажем! Нам все равно делать нечего! Сидим тут целый день! Наша работа – подсказывать и наблюдать! Вот мы и наблюдаем, ага.
Неожиданно стены коридора изогнулись, вздрогнули, будто были сделаны не из кирпича или бетона, а, например, из желе. В некоторых местах набухли пузыри, с которых сочилась влага.
Нас толкнуло вперед, я едва не упал. Аня ударилась плечом о стену, стена мягко подалась под ее весом и лопнула с громким хлопком и чавкающим звуком. Из дыры Аню окатило мощной струей густой желтой жидкости, в нос ударила невыносимая тошнотворная вонь, от которой сделалось дурно, перед глазами потемнело. Аня закричала. Из дыры в стене вывалилась старушка на стуле – мы ее уже видели, остроносую, злую. Она не падала, а так и повисла горизонтально, как приклеенная, вертя головой и размахивая руками:
– Не убегать, не убегать, кому говорят!
Я бросился к Ане, едва сдерживая позывы рвоты. Хотел схватить, прижать к себе, вытащить из этого места. Густая жижа, облепившая ее, медленно стекала, как раскаленный воск или мед – сдирая вместе с собой кожу. Аня не просто кричала, а орала. Я никогда не слышал такого жуткого болезненного крика:
– Жжет! Жжет! Я не могу двигаться! Помоги! Помоги мне! Жжет!
Желудок как будто проткнули железкой. Я упал на колени в полуметре от Ани. Меня вырвало. Глаза залило слезами. Невыносимая вонь, казалось, забралась через нос в желудок, в мозг, в сознание.
– Вам направо, милые!..
– Вертайтесь к двери с табличкой! Ни шагу назад!..
– Недолго осталось, два поворота налево, по коридору, мимо МарьИванны…
– Это же наша работа – подсказывать!..
Аня упала. Кожа слезала с нее рваными окровавленными лохмотьями. Сползали волосы, обнажая череп. Жижа дымилась и растекалась вокруг. Она протянула ко мне руку – ее тонкие красивые некогда пальцы оказались в нескольких сантиметрах от моего лица. Я видел, как растворяется кожа, сползают ногти, плавятся золотые кольца, как кровь и мясо перемешиваются с желтой жижей и все это капает на пол. Вывалились глаза, отслоились мышцы, глазницы наполнились жидкостью.
– Помоги! Пом…о…ги…
Я стоял на коленях и наблюдал, как Аня растворяется. Ее нижняя челюсть отвалилась с чавкающим звуком, повисла на лоскуте мышц и упала. Хлюпнул на ковер язык.
Старушки разом захохотали. Коридор пришел в движение, содрогнулся в спазме, сжался и с силой протолкнул вопящую Аню куда-то вглубь себя, в темноту. Я вскочил было следом, но желудок свело вновь, голова закружилась, меня стошнило раз, второй, третий, пока изо рта не потекла тонкая струйка едкой желчи.
Дрожащей рукой вытащил из кармана мобильник – связи не было. Отшвырнул. Схватил зажигалку. Чиркнул. Пламя дрожало, но не гасло. Повернулся к сидящей в углу старушке. Она продолжала хохотать.
Коридор задрожал, сжался и разжался вновь, будто это был пульсирующий сосуд. Анин крик оборвался. Я повернулся и понял, что Ани больше нет. Куда-то в черноту уходил кроваво-желтый след, тянулись ошметки кожи и волос – и все.
– Ну, с-суки, получайте! – Я поднялся, пошатываясь, подошел к старушке и ткнул огнем прямо ей в волосы.
Пламя схватилось мгновенно. Старушка продолжала хохотать. Огонь пожирал ее волосы, с хрустом проглатывал вязаный свитерок, перекинулся на подол старого платья, на руки и лицо. Я стоял и смотрел. Когда же она заткнется? Когда перестанет смеяться?
Старушка уже превратилась в сплошной комок огня. Из-за моей спины кричали:
– Не положено людей убивать! Это же музей, а не Патриаршие!
К этому голосу присоединились другие голоса, скрипучие, кашляющие и хрипящие.
– Вызовите пожарную!
– Тут вандалы! А еще культурные люди, по музеям ходят!
– Зажигалку кто разрешил? Билет предъявите, говорю!
Внезапно старушка начала медленно погружаться в пол. Как будто ее заглатывали – резкими толчками, сантиметр за сантиметром.
Точно.
Заглатывали.
За спиной хохотали.
Я обернулся и увидел, что коридор был забит старушками. Какая-то безумная, сюрреалистичная картина. Старушки, сидящие на стульях и табуретках, свисали с потолка, торчали из стен, из пола, между углов, запутавшиеся в проводах и задевающие головами лампы. Некоторые выглядывали из-за штор. Другие сидели спиной или наполовину вылезали из стен. У самых ног из пола торчала голова с седыми редкими волосами и добрым лицом.
– Не надо мусорить!
– Смотрели уже экспозицию?
– Вам налево сейчас!
– В следующем зале реставрационные работы!
– Приносим извинения за неудобства!
– Ахаха! Ахаха! Ахаха!
Горящая старуха всосалась в пол с чавкающим и хлюпающим звуком. Бубнеж старушечьих голосов слился в один монотонный гул, от которого заложило уши.
Я бросился бежать.
Пол под ногами дрожал. По стенам прошла волна. Дыхнуло смрадом и гнилью. Старушки протягивали в мою сторону морщинистые руки в пятнах, усеянные густыми темно-синими прожилками, с зажатыми кроссвордами, очками, ручками, карандашами, вязальными спицами, перьями.
Я прыгнул на дверь, вышиб ее, вкатился в следующий коридор и обнаружил, что он пуст и чист. На стенах здесь висели картины. Где-то вроде бы даже играла тихая музыка. Страшные звуки как отрезало, а от резкой тишины заболели уши.
Я поднялся, не в силах надышаться и прийти в себя, потом дрожь немного унялась, я пошел вперед. Ботинки оставляли на зеленом ковре темные и грязные следы.
Картины были спокойные и красивые. В основном пейзажи. Я разглядывал их и чувствовал, как гулко бьется в груди сердце. Во рту пересохло, очень хотелось пить.
– Вам немного осталось, – проворковал откуда-то старческий голос.
Коридор заканчивался дверью, а у двери на табурете сидела маленькая сгорбленная бабушка. Она была очень стара – морщины искромсали ее лицо, а волос на голове осталось немного. Нижняя челюсть у бабушки дрожала, будто была на шарнирах, а глаза были водянистые, как у всех здесь.
– За дверью направо, и окажетесь прямо в экспозиции, – сказала она тихо.
Я подошел ближе.
– Это сон, или я просто сошел с ума?
– А вы можете проснуться? – спросила старушка.
Я пожал плечами:
– Есть сны, в которых кажется, что проснуться не получается.
– Тогда я не смогу вам помочь. Разве что давайте проведу, куда положено. В последний путь.
Она протянула руку. Я не без сомнений взял ее влажную и холодную ладонь и сжал. Старушка ответила. Это было знакомое рукопожатие.
– Аня?
В ее седых волосах все еще оставались клочья вязкой желтой жижи. Она подняла на меня выцветшие глаза, рассматривала несколько секунд, потом сказала:
– Пойдемте! – и повела за дверь.
Мы вышли в квадратный холл, и на мгновение меня ослепил яркий солнечный свет, врывающийся в единственное окно. Я сощурился, стер выступившие слезы, увидел сквозь окно вход в музей. Туда мы вошли бесконечно долгое время назад…
Вход был укрыт от посторонних глаз густыми изумрудными деревьями, колоннами и кирпичной аркой с забором. Со стороны дороги можно было разглядеть только крыльцо и стеклянные двери. Отсюда же я видел гораздо больше.
Я различил огромный немигающий глаз, прячущийся в листве. И еще изгиб стен, похожий сначала на гигантскую приплюснутую голову, а затем на изгибающееся тело. И еще я увидел, что вход в музей был распахнутой пастью. Крыльцо – нижняя челюсть. Перила – ряд зубов. Красный кирпич на входе – раздвоенный язык.
Сейчас кто-то шел к музею, держа одной рукой велосипед. Оксана. Приехала за нами. Склонилась над телефоном и, видимо, пыталась до нас дозвониться. Она остановилась у крыльца, прямо на красном языке, прицепила велосипед к перилам, небрежно убрала телефон в задний карман и поднялась по ступенькам.
– Не надо…
Она зашла за стеклянную дверь. Пол под ногами вздрогнул в очередном спазме. Я увидел, как стремительно сомкнулись челюсти-вход, а когда разомкнулись, велосипеда у перил уже не было.
– Пойдемте, – сказала старушка знакомым голосом и потянула.
У меня не было сил сопротивляться и соображать. Мы прошли через еще одну дверь и остановились в ярком проходе перед дверью с табличкой, на которой было написано: «Экспозиция № 1».
Старушка отпустила мою руку и села на табурет в углу.
– Пойдем со мной, – предложил я. – Ань, пойдем. Тебе здесь делать нечего. Только посмотри, что оно с тобой сделало…
– Ходят тут, ходят, работать мешают. А в искусстве ноли без палочек, – пробормотала Аня скрипучим голосом, достала откуда-то из тряпья моток ниток и принялась его распутывать. С кончика ее носа капала на подол густая жижа. Капля за каплей.
Я взялся за ручку, понимая, что выхода больше нет, и потянул. Дверь отворилась. Проход наполнился звуками. Это были крики, вопли, хрипы, треск, кашель, безумный истеричный смех. Тяжело дыхнуло смрадом. Сначала я не увидел ничего, но потом в густой бордовой темноте проступили овальные стены и овальный же потолок, закругленный порожек, заканчивающийся чернотой, а еще вокруг были силуэты. Множество силуэтов. Они изгибались, извивались, дрожали, размахивали руками, вертели головами, выгибались в криках, стонах и воплях. Они лежали, стояли, сидели, будто сваленные в кучу, набросанные друг на друга, сцепленные в общий клубок тел.
Кто-то мягко толкнул меня внутрь. Я сделал шаг-второй по мягкому и податливому полу, а затем ноги запнулись, и я упал. Мир закружился. Я падал к другим людям, на мне сгорала одежда, а зловоние раздирало ноздри и легкие. Я закричал. Мой крик слился с остальными.
Прежде чем упасть в переплетение обнаженных, потных, сочащихся кровью, обезвоженных и умирающих людей, я вдруг понял, куда попал.
Это и была экспозиция.
Она могла переварить всё.
Восхищение
