– Ну, кто поставит?
– Я, сэр.
– Я, сэр.
– Я, сэр.
– На какой номер ставите?
– Восемь.
– Пятнадцать.
– Семьдесят один.
– Так, что у нас тут? – Пауза. Бригадир устроил целый спектакль – прикинулся, что плохо видит, оснастился моноклем. – Кажется, я слышал номер семьдесят один? А мы имеем номер семьдесят… Семьдесят… Семь! Еще немного, и мы…
– Трясите!
В половине одиннадцатого бригадир распорядился:
– Ну, джентльмены, вам пора баиньки. А мне надо еще поработать. У нас до сих пор нет программы боевой подготовки.
И он увел свою свиту под табличку «Штаб бригады». Гай не спал и слышал, как расходилось отдыхать начальство, – было два часа ночи.
* * *
При разработке программы боевой подготовки учебники были Ричи-Хуку не указ. Его тактика, от альфы до омеги, состояла в искусстве язвить врага. Курс обороны Ричи-Хук предельно сократил, ибо полагал ее необходимым злом на период перегруппировки между яростными атаками. Отступление как таковое вообще игнорировал. Изучали только Наступление и Элемент Неожиданности. Погода установилась сырая, туманная. Офицеры, оснащенные картами и биноклями, практиковались на местности. То, закрепившись на берегу, они теснили воображаемого противника к холмам, то, наоборот, с холмов сгоняли в море. Они окружали деревушки в долинах и беспощадно язвили захватчиков. А иногда просто вступали в жестокую схватку за шоссе, и оккупанты жалели, что на свет родились.
Гай обнаруживал явные способности к такого рода приемам ведения войны. Он легко читал карту и ориентировался на местности. Пока недотепы-горожане вроде Сарум-Смита хлопали глазами, Гай находил «мертвое пространство» и «прикрываемые подступы». Иногда работали поодиночке, иногда группами; Гаевы предложения, как правило, совпадали с «рекомендациями штаба». Во время ночных учений их выбрасывали в незнакомом месте и снабжали только компасом – Гай обычно одним из первых подходил к пункту общего сбора. Вот когда он радовался, что детство провел в сельской местности. Так же успешно проявлял он себя и на «дискуссиях». Дискутировали о более изощренных способах уничтожения противника. Тема давалась заранее, чтобы офицеры успели подготовиться. К вечеру почти все офицеры клевали носом, и Эпторпов завидный запас аббревиатур и терминов только еще больше нагонял сон. Зато Гай говорил простым и лаконичным языком – и его слушали и одобряли.
Оттепель уступила место погоде ясной и прохладной. Стрельбы в Мадшоре возобновились, только теперь командовал бригадир. «Школ ближнего боя» тогда еще не было. Гай хорошо знал, что стрельбе боевыми патронами придается большое значение – и что применяется она с тою же осторожностью, что салют на похоронах, – повсеместно, где нет бригадира Ричи-Хука. Свист пуль звучал для него сладчайшею музыкой, возносил на вершины блаженства.
Ричи-Хук устремился к мишенному валу, чтобы организовать стрельбу навскидку – отметчикам следовало вскидывать мишени в самых неожиданных местах, офицерам – палить из «Бренов». Вскоре бригадиру это наскучило. Он нацепил на трость свою фуражку и пустился бегать по окопу, поднимая трость, опуская трость и размахивая тростью. По телефону он сообщил, что попавшему в фуражку даст соверен. Никто не попал. В ярости бригадир высунулся из окопа и прокричал:
– Эй вы, мазилы косоглазые, а слабо в меня попасть?
И снова забегал по окопу, теперь уже подставляя под пули собственную голову, хохотал, подпрыгивал, приседал на корточки, пока не выдохся. Стоит ли говорить, что и теперь бригадир был совершенно невредим.
В те годы боеприпасы экономили. На стрельбах на одного человека приходилось пять патронов, не больше. У бригадира Ричи-Хука все «Брены» палили одновременно и безостановочно, стволы дымились, заменялись, с шипеньем остывали в заранее принесенной воде, сам же бригадир Ричи-Хук на четвереньках вел своих курсантов под яростным пулеметным огнем, и расстояние между их спинами и смертоносною полосою составляло считаные дюймы.
2
Газеты пестрели сообщениями о победах Финляндии. Гай по диагонали читал одно и то же: как лыжные отряды-невидимки гонят механизированные советские дивизии по бессолнечным северным лесам – дивизии, стало быть, оснащенные портретами Сталина, раскатавшие губу на распростертые финские объятия. Русские военнопленные, утверждала пресса, все как один обморозились, оголодали, и вдобавок очень слабо представляют, против кого воюют и чего ради. Ввод английских войск отсрочен только издержками дипломатии; англичане уже спешат на помощь. А пожалуй, никаких русских и в природе нет. В сердцах британцев Маннергейм занял то же место, что бельгийский король Альберт во время Первой мировой. И вдруг оказалось, что финны разбиты.
В Кут-эль-Имаре новость эта, похоже, особого впечатления не произвела. В Гае же усилила тошнотворную догадку (которую он пытался отметать – и в отметании которой весьма преуспел, едва вступил в Полк алебардщиков) – догадку, что на этой войне мужество и справедливость веса не имеют.
– Что и требовалось доказать, – заметил Эпторп, прочитав о капитуляции Финляндии.
– Так ты знал? Эпторп, ты с самого начала знал, что они проиграют? Что ж ты молчал?
– Капитуляция Финляндии была очевидна, дружище, для всякого, кто хоть изредка дает себе труд взвесить за и против. Польша номер два, без вариантов. А трезвонить об этом действительно не стоило. Только панику да уныние среди слабой духом братии сеять. Лично я вижу в данной ситуации даже некоторые преимущества.
– Это какие же?
– Например, стратегия теперь упрощается, если, конечно, сечешь, о чем я толкую.
– Скажи, Эпторп, следует ли считать данное заявление твоим личным вкладом в кампанию против паники и уныния?
– Считай чем хочешь, старина. У меня своих забот полон рот.
Гай понял: личная Эпторпова драма, что на протяжении всего Великого поста разворачивалась на фоне новых порядков, введенных бригадиром, теперь получила новый виток. Самая острота драмы обуславливалась новыми порядками и их же куда как ярко иллюстрировала.
А началась она в первое при новых порядках воскресенье.
После обеда учебный корпус Кут-эль-Имары опустел – курсанты либо спали в своих комнатах, либо развлекались в городе. Гай, по обыкновению, читал в холле еженедельные газеты. На шорох шин поднял взгляд и в зеркальное окно увидел, как Эпторп вместе с таксистом тащит что-то большое и квадратное. Гай поспешил на крыльцо – помогать.
– Спасибо, я сам, – весьма нелюбезно отказался Эпторп. – Просто передислоцирую кое-какие вещи.
– И где ты наметил дислоцировать эту конкретную вещь?
– Я пока не наметил. Но справлюсь без посторонней помощи.
Гай вернулся в холл и стал смотреть в окно. Смеркалось; читать без электричества было уже нельзя, а денщик, ответственный за затемнение, все не шел. Вдруг из парадной двери появился Эпторп, крадучись пробрался по двору и стал рыскать в кустарнике. Гай смотрел как завороженный. Минут через десять Эпторп двинулся назад. Парадная дверь вела прямо в холл. Сначала показался Эпторпов тыл, за ним – все остальное, включая загадочный и явно очень тяжелый ящик.
– Эпторп, может, все-таки помочь?
– Нет, спасибо.
Под лестницей имелся довольно большой чулан. Туда-то Эпторп не без труда запихнул свою ношу. Снял перчатки, шинель и фуражку и с деланно беззаботным видом приблизился к огню.
– Командор тебе привет передает. Сказал, без нас с тобой в клубе скучно.
– А ты разве не из клуба?
– Не совсем. Я просто заглянул к старику за одной вещицей.
– Уж не за этой ли?
– В общем, да.
– Там, в ящике, должно быть, что-то очень личное. Верно, Эпторп?
– Да уж, вещь не из тех, что можно всякому показать. Далеко не из тех.
В этот момент вошел денщик, ответственный за затемнение.
– Эй, Смизерс! – окликнул Эпторп.
– Слушаю, сэр.
– Тебя ведь Смизерс зовут?
– Нет, сэр. Крок, сэр.
– Не суть. Я хотел, гм, узнать насчет, гм, подсобных помещений.
– Сэр?
– Видишь ли, мне нужен сарай, или кладовка, или времянка для садовника. Сгодится прачечная или маслобойня – что-нибудь в этом роде. Есть такие помещения?
– Вам только на сейчас, сэр?
– Нет: на все время, что мы здесь пробудем.
– Право, не знаю, сэр. Я не уполномочен. Вам лучше обратиться к интенданту, сэр.
– Ладно, разберусь. Я только спросил.
Денщик ушел, и Эпторп дал себе волю:
– Редкий болван. Всегда думал, что его фамилия Смизерс.
Гай снова уткнулся в газету. Эпторп сидел подле, изучал свои ботинки. Внезапно он встал, прошелся до чулана, приоткрыл дверь, заглянул и возвратился в кресло.
– Пожалуй, для хранения чулан сойдет, а вот для пользования… Для пользования вряд ли. Твое мнение, Краучбек?
– По поводу чего?
– По поводу удобства пользования.
Последовала пауза, в течение которой Гай прочел статью о том, как не сдаются врагу болота Миккели (стояли золотые деньки оптимистических новостей из Финляндии). Наконец Эпторп продолжил мысль:
– Хотел спрятать в кустах, да оказалось, они не создают никакой защиты от погодных явлений.
Гай не ответил – только перевернул страницу «Тэблет». Было ясно: еще минута – и Эпторп расколется.
– К интенданту идти никакого смысла. Где ему понять. Дело тонкое – не всякому объяснишь.
Эпторп выдержал еще одну паузу и проговорил:
– Если тебе до сих пор интересно, речь о моем бушбоксе.
Гай на такое и не рассчитывал. Он думал, в ящике провиант, или медикаменты, или огнестрельное оружие; максимум – ботинки из кожи муравьеда.
– А мне можно посмотреть? – замирая от благоговения, попросил Гай.
– Почему бы и нет? – расщедрился Эпторп. – Ты-то, пожалуй, относишься к числу людей понимающих. Вещь, доложу я тебе, раритетная – таких больше не выпускают. Видимо, потому, что производство слишком дорогое – нерентабельно выходит.
Эпторп проследовал к чулану и выволок свое сокровище – дубовый ящик с медными накладками.
– Сам теперь видишь: работа тончайшая.
Эпторп снял крышку, и Гаю открылось устройство, комбинирующее медное литье и расписной фаянс – тяжелое наследие Эдвардианства. На внутренней стороне крышки была гравированная табличка следующего содержания: «Клозет с химической стерилизацией фирмы Коннолли».
– Ну, Краучбек, что скажешь?
Гай не знал, в каких выражениях принято восторгаться подобными артефактами.
– Сразу видно, что за вещью был надлежащий уход, – вывернулся Гай.
Кажется, он угадал с терминологией.
– Он достался мне от верховного судьи. Дело было в Каронге. В тот год как раз правительственные здания оборудовали канализацией. Я за него пять фунтов выложил. Нынче такой и за двадцать не купишь. А все почему? Мастера перевелись, секрет утерян.
– Ты, должно быть, гордишься, что у тебя такой раритет?
– Горжусь, – потупился Эпторп.
– Я только не понимаю, зачем он тебе в Кут-эль-Имаре.
– Нет, ты серьезно? – Нездешний свет счастливого обладания померк, на Эпторповом лице застыла смесь благоговения с недоумением. – Разве не знаешь, как оно бывает: трах-бах, и пожалуйста, триппер тут как тут. А ты говоришь – зачем!
Гай выпучил глаза.
– Бедняга Эпторп. Мои соболезнования. Мне и в голову не приходило. Вот, значит, как ты со своими зенитчиками в Лондоне развлекался. Перебрали, загуляли – вот тебе и трах-бах. Слушай, а ты у врача был? Может, тебя госпитализировать надо?
– Нет, Краучбек, нет, нет и еще раз нет. Триппер не у меня.
– А у кого?
– У Сарум-Смита.
– Откуда ты знаешь?
– Я не знаю. Я назвал Сарум-Смита для примера, потому что он идиот, с него станется и не такое подцепить. Вообще, с любого из наших молодых друзей станется. А мне лишний риск ни к чему.
Эпторп бережно опустил крышку и задвинул бушбокс обратно в чулан. По всему было видно: он взбешен.
– А еще, старина, по-моему, ты сейчас говорил неподобающим образом. Заподозрить в триппере меня – меня! Это очень серьезное обвинение, старина, так и запомни.
– Прости, Эпторп. По-моему, учитывая обстоятельства, это было вполне естественное предположение.
