Гай обнял ее.
– Не сердись. У нас так мало времени.
Вирджиния взглянула на него взглядом еще не нежным, но уже безгневным. К ней вернулось шаловливое настроение.
– Убери руки и сядь. – Она чмокнула Гая в щеку. – Я еще не все сказала. Возможно, у меня вид доступной женщины. По крайней мере, многие считают меня таковой. Думаю, сетовать тут не на что. Но ты, Гай! С тобой-то что случилось? Ты же всегда отличался моральной устойчивостью. А теперь хочешь банальную интрижку завести?
– Не банальную. То есть не интрижку.
– Ты ведь набожный у нас, заповеди соблюдаешь. Меня этот момент всегда в тебе подкупал. А теперь куда что девалось?
– Никуда не девалось. Я по-прежнему набожный и заповеди соблюдаю. Даже строже, чем раньше. Я ведь тебе говорил – тогда, после Рождества.
– Ну а что твои святые отцы о твоем поведении сказали бы? Хорош гусь – клеит в гостинице разведенную женщину с дурной репутацией.
– Святые отцы не стали бы возражать. Ты моя жена.
– Чушь.
– Ты спросила про святых отцов – я ответил. Они бы сказали: «Действуй».
Свет, едва начавший прибывать, погас внезапно, будто по сигналу «Воздушная тревога».
– Какая гадость, – прошептала Вирджиния.
– Что – гадость? – опешил Гай.
– Ты еще спрашиваешь? Да ты даже Огастаса переплюнул, с мистером Троем в придачу. Гадость сказал и сам не понял. Свинья, вот ты кто.
– Вирджиния, я правда не понял, – с обезоруживающей искренностью признался Гай.
– Да лучше бы меня и впрямь за шлюху приняли! Да лучше «шпильки» напялить и в конской сбруе по комнате бегать, или о чем там еще в бульварных романах пишут! – Вирджиния, не сдерживаясь, плакала от гнева и обиды. – Я-то думала, ты старое забыл, зла не держишь. Я думала, почему бы не провести время со старым… другом, а ты!.. Думала, я для тебя – особенная, и, Бог свидетель, так оно и есть. Потому что я – единственная женщина в мире, с которой тебе дозволяется лечь в постель. Святошами твоими дозволяется, заметь! Вот и вся твоя хваленая любовь. Ты похотливое, чопорное, грязное, напыщенное животное! Да ты вообще не мужчина! Тебе лечиться надо!
Гаю на ум почему-то пришел скандал с Триммером.
Вирджиния направилась к двери. В ушах у Гая звенело – он не сразу сообразил, что звон вызван причиной вполне материальной. Вирджиния взялась за дверную ручку, но вдруг порывисто повернулась. И в третий раз им помешал телефон.
– Слушай, Краучбек, старина, я тут в переплет попал. Я только что взял человека под строгий арест.
– Это ты погорячился.
– Он – штатский.
– Значит, ты не имеешь права его арестовывать.
– Вот-вот, и он то же самое твердит. Надеюсь, ты мою сторону примешь?
– Вирджиния, постой.
– Что-что? Повтори, не понял. Это Эпторп звонит, твой приятель Эпторп. Ты сказал: «Пустой»? Кто пустой? Вопрос?
Вирджиния ушла. Эпторп остался.
– Краучбек, это ты говорил или на линии помехи? Послушай, дело серьезное. У меня нет при себе боевого устава. Потому я тебе и звоню. Как думаешь, мне поискать старшего по званию и пару крепких ребят ему в помощь, чтобы арестованного препроводили? В городе затемнение, поди найди хоть одну живую душу. А может, просто передать его в руки полиции и пускай сами разбираются? Краучбек? Краучбек, ты слушаешь? Ты, кажется, не понял: я к тебе обращаюсь как офицер к офицеру. Я тебе звоню как офицер его королевского величества…
Гай повесил трубку, прошел в спальню, позвонил портье и попросил до утра его ни с кем не соединять, если только звонок будет не из номера 650 гостиницы «Клэридж».
Он лег в постель и полночи промаялся с прыгающим сердцем. Телефон, правда, больше не беспокоил.
На следующий день, в поезде, Гай сказал Эпторпу:
– Ну как, выпутался вчера?
– О чем это ты?
– О телефонном звонке. Ты говорил, что попал в переплет. Не помнишь?
– Разве? Ах да, дело касалось отдельных положений военного права. Я отчасти рассчитывал на твою помощь.
– Так я не пойму – ты выпутался или нет?
– Все уже в прошлом, старина. Все в прошлом…
Через некоторое время Эпторп произнес:
– Краучбек, не сочти за навязчивость – где твои усы?
– Их больше нет.
– Сам вижу. А почему их нет?
– Потому что я их сбрил.
– Да ну? Вот это жаль. Они были тебе к лицу, старина. Очень, очень к лицу.
Книга вторая
Эпторп неистовый
1
Согласно приказу курсантам надлежало вернуться в Кут-эль-Имару 15 февраля к 18:00.
Гай ехал и смотрел в окно. Местность не радовала. Морозы отпустили, дороги раскисли, перспектива была желтоватая от мороси. Саутсенд встретил Гая глобальным затемнением. Ничего похожего на возвращение домой. Гай скорее чувствовал себя бродячим котом, что прокрался с крыши на помойку и устроился за мусорным ящиком зализывать раны.
Как несчастный кот не считает помойку домом, а лишь надеется «пересидеть», так и Гай думал пересидеть, оклематься в Саутсенде. «Гранд» и яхт-клуб предоставят ему крышу над головой; Джузеппе Пелеччи станет кормить и льстить; мистер Гудолл разговорами о славной старине поднимет самооценку, туман с моря укроет, тающий снег уничтожит следы. А Эпторп – Эпторп оплетет паутиною и в виде кокона утащит в дальний сад, взращенный полубольным воображением.
Грустный Гай совсем упустил из виду Ричи-Хука и его Семидневный План.
Лишь много позже, понабравшись опыта в военном деле и понасмотревшись на чиновников в военной форме и с иконостасами, которые одни решали, пора уже или не пора протыкать штыком ближнего; убедившись в их способности сколь угодно долго тормозить всякое начинание, Гай в полной мере оценил масштабность и скорость бригадировых достижений. Пока же он наивно полагал, что некто чуть выше бригадира чином просто высказал свои пожелания, дал приказ – и все само собою сделалось. Но даже в этом своем неведении Гай не мог не восхищаться степенью преобразований, за семь дней свершившихся в Кут-эль-Имаре, – преобразований как материального, так и нематериального характера.
В неизвестном направлении исчезли майор Маккинни, прежнее руководство и снабженцы из штатских. А также Триммер. На доске объявлений красовался клочок бумаги, озаглавленный «Личный состав, сокращения», извещавший, что Триммер лишен временного офицерского звания. С Триммером за компанию выбыли Хэмп и еще один беспутный тип, молодой офицер из центра подготовки – его фамилию Гай видел впервые по причине злостной неявки последнего в Саутсенд. Зато к ним направили несколько кадровых офицеров, в том числе майора Тиккериджа; впрочем, и остальных Гай помнил по городку алебардщиков. Все они к шести вечера собрались в столовой, подле бригадира, и были бригадиром честь по чести представлены.
Целую секунду бригадир единственным своим глазом гипнотизировал аудиторию, наконец изрек:
– Джентльмены, присутствующие здесь офицеры будут командовать вами в бою.
При этих словах Гай забыл о недавнем унижении и воспрянул духом. На некоторое время образ человека одинокого и никчемного, ущербного рогоносца не первой молодости, зажатого раба привычек, что еще нынче утром умывался, брился и одевался в «Клэридже», обедал в «Беллами», а после трясся в поезде, – образ, ненавидимый Гаем – отступил. Гай был теперь одно со своим полком, и все подвиги, уже свершенные алебардщиками, были и на его личном счету, и все подвиги будущие автоматически записывались и на его счет. От этих чувств Гая потряхивало, как от разрядов гальванического тока.
Далее Ричи-Хук распространялся по организационным вопросам. Бригада на первой стадии формирования. Офицеры, имеющие временный чин, разделены по двенадцать человек на три батальонные группы, каждая из которых подчиняется кадровому майору и капитану; майор и капитан в перспективе станут командиром и начальником штаба соответствующего батальона. Все офицеры на казарменном положении. Ночевать в городе разрешается только семейным, и только в субботу и воскресенье. Каждый обязан ужинать в офицерской столовой не реже четырех раз в неделю.
– Пока все, джентльмены. Встретимся за ужином.
В холле выяснилось, что столешница за неделю обросла новыми распечатками. Гай продрался сквозь строй аббревиатур и узнал, что зачислен во второй батальон под начало майора Тиккериджа и капитана Сандерса – того самого, с которым Эпторп провел столь памятную игру в гольф. Сам Эпторп тоже попал во второй батальон, а также Сарум-Смит, де Суза, Леонард и еще семеро алебардщиков. Спальные места тоже были перераспределены. Теперь жить надлежало по батальонам, по шесть человек в комнате. Гай остался в «Пашендале»; туда же перевели Эпторпа.
Скоро стало известно и о других изменениях. Запертые комнаты открыли. Явилась табличка «Штаб бригады» – под нею подразумевались начальник оперативно-разведывательного отделения и двое писарей. Кабинет директора вместил три батальонные канцелярии. Появились также интендант с писарем, трое батальонных старшин, повара-алебардщики, новые денщики, моложе прежних, три грузовика, бронеавтомобиль «хамбер», три мотоцикла, водители и горнист. Теперь с восьми утра до шести вечера офицеры занимались строевой подготовкой и слушали лекции. По понедельникам и пятницам после ужина имели место «дискуссии». «Ночные операции» также проводились два раза в неделю.
– Не представляю, как Дэйзи воспримет нововведения, – поделился Леонард.
Дэйзи, как позднее стало известно, восприняла нововведения как нельзя хуже – уехала к своим родителям, несмотря на беременность.
Зато Гай нововведения только приветствовал. В Лондоне он поиздержался и теперь не без трепета попросил в «Гранде» счет. Впрочем, в похожем положении были почти все молодые офицеры. Эпторп же, который еще в поезде пожаловался на очередной приступ бечуанской лихорадки, и вовсе места себе не находил.
– Дело касается моего багажа, – пояснил Эпторп.
– Оставил бы в съемной комнате.
– У командора? Нет, старина, это неудобно – а вдруг придется сняться с места? Пожалуй, потолкую с нашим интендантом.
Позднее Эпторп отчитался:
– От интенданта никакой помощи. Заладил как попугай: «занят» да «занят». Наверно, подумал, что речь об одежде. Избавьтесь, говорит, от этого хлама – все равно, когда в палатки переберетесь, не до тряпья будет. Впечатляет? Какой-то коммивояжер, а не интендант, честное слово. Ни малейшего представления о полевых условиях. Говорю ему: «Вы небось ни в одной путной кампании не участвовали?» А он: «А вот и нет, я служил в Гонконге». Ха! Гонконг – это же сущий курорт, это не Империю защищать. Ну, я все ему высказал – пусть знает!
– Эпторп, а почему ты, собственно, так трясешься над своими вещами?
– Мой милый Краучбек, да по той простой причине, что собирал их не один год.
– И что же такое ценное ты собирал?
– О, вопрос отнюдь не прост, старина, – в двух словах и не расскажешь.
В первый вечер все ужинали в столовой. Теперь там стояли три стола, по столу для каждого батальона. Бригадир, который садился с кем вздумается, постучал по столешнице черенком вилки и прочел предельно лаконичную молитву:
– Спасибо Тебе, Господи.
Нынче бригадир был в отличнейшем расположении духа – такой вывод сделали, во-первых, потому, что он предложил начальнику разведштаба складную ложку (начальник от неожиданности облился супом), а во-вторых, потому, что после ужина бригадир объявил:
– Сейчас со столов уберут, и сразу начнем козла забивать. Специально для молодых офицеров поясню: штатские эту игру называют бинго. Как всем вам, без сомнения, должно быть известно, бинго – единственная игра на деньги, разрешенная в войсках его величества. Десять процентов каждого банка поступает в Фонд помощи ветеранам и вдовам и в Ассоциацию боевых товарищей. Стоимость любой фишки – три пенса.
– Забивать козла?
– Бинго?
Младшие офицеры переглядывались. Ясно было: они подозревают худшее. Один только Пузан Блейк, ветеран центра формирования и подготовки, заявил, что играл в бинго, когда плыл в Канаду.
– Игра простая. Нужно зачеркивать номера по мере того, как их объявляют.
– Какие номера?
– Которые объявляют.
Заинтригованный Гай вернулся в столовую. Начальник разведштаба, оснащенный жестяною коробкой и грудой карточек с цифрами и квадратами, забился в уголок. К нему подходили по очереди, покупали карточки. Бригадир, с дикою улыбкой и наволочкой, стоял подле. Наконец все расселись по местам.
– Одна из стратегических целей этой игры – выяснить, многие ли из вас имеют при себе карандаш, – изрек бригадир.
Карандаши имела при себе примерно половина личного состава. Ко всеобщему удивлению, у Сарум-Смита обнаружилось сразу три или четыре карандаша (в том числе один механический), все с разноцветными колпачками.
– А чернильная ручка подойдет? – спросил кто-то.
– Каждый офицер должен постоянно носить с собой карандаш, – последовал ответ.
Призрак подготовительной школы расправил крылья; впрочем, был он симпатичнее того, что парил при майоре Маккинни.
Наконец, после обшаривания карманов и просьб об одолжении, внезапная, как раскат грома, раздалась команда:
– Всем смотреть на дом.
Гай непонимающе уставился на бригадира – тот запустил пятерню в наволочку и выудил квадратную пластинку.
– Туки-тук, – в довершение Гаева замешательства выдал бригадир. И добавил: – Шестьдесят шесть. – Далее пошел все ускоряющийся речитатив: – Номер десять – всех повесить, двадцать два – жив едва, пятьдесят пять – всем молчать, в шестнадцать не умеет целоваться, двадцать семь – мертв совсем, сорок пять – на мушку взять…
Наконец бригадир выдохся. Кадровые вместе с Пузаном Блейком закричали:
– Трясите!
Постепенно Гай усваивал непростую терминологию сего шумного развлечения. Он ставил крестики на своей карточке, пока не раздалась команда «Дом» от капитана Сандерса. Затем Сандерс прочел номера вслух.
– Все правильно, – подтвердил начальник разведштаба, и Сандерс собрал около девяти шиллингов, а игроки выстроились за новыми карточками.
Они играли часа два. Бригадировы клыки поблескивали – казалось, тигр вышел на промысел. Понимание сути происходящего согревало офицерские сердца детскою радостью. Бригадир веселился от души:
