– И сейчас никто, вернее, только вы. Раньше знали Кампанелла, Гострид, Абу-ль-Вефа, Соломон… Нас было трое, но наши товарищи не выдержали пытки жизнью, и теперь я совсем один, один вот уже около двух веков.
Ивонин недоверчиво посмотрел на голову Михаила без единого седого волоска. В глазах нового знакомого искрилась усмешка, он иногда во время разговора уходил куда-то в лабиринты своих чувств, в свою сверхранимую душу, которую пронизывали не видимые никем силовые линии бурлящей вокруг жизни. И каждое сотрясение отражалось на нём вспышкой боли! Как же он выдерживает?!
– Не знаю, – тихо и печально отозвался Михаил, хотя Ивонин и не задал вопроса вслух. – Для меня этот век самый жестокий, потому что во время войн я умираю тысячи раз… и воскресаю вновь. Не знаю зачем, но природа заложила в меня бессмертие. Может быть, скомпенсировав тем самым смертность остальных?.. Вы снова не верите. А я помню сожжённые Карфаген и Геркуланум, гибель Помпеи и Содом и Гоморру, провал Ниагары – там сейчас знаменитый Ниагарский водопад, и сражения Второй мировой войны, Хатынь и Саласпилс, Хиросиму и Нагасаки, Вьетнам и Гренаду… Я помню вспышку сверхновой в тысяча пятьсот шестом году и пожар Москвы в тысяча восемьсот двенадцатом, гибель Атлантиды и землетрясение в Чили в тысяча двести девяностом… Очень редко встречаются те, кто выслушивает меня до конца, ещё реже – кто верит. Да я и в самом деле привык к недоверию. Просто становится легче, когда есть с кем поделиться, тогда я отдыхаю.
– А вы не пробовали бороться? – невольно увлёкся Ивонин.
– Пробовал не однажды. В шестнадцатом веке я стал ради этого алхимиком, в девятнадцатом – фармацевтом.
– А к врачам не обращались?
– Я уже говорил, врачи не помогут, хотя я, конечно же, обращался к ним за помощью. Никто не верит, зато тут же заносят меня в списки сумасшедших. Штамп мышления… Только великие умы верили мне, но и они помочь не сумели. Саварина как-то предположил, что помочь мне может лишь мой двойник по психонатуре, тот, кто умеет сопереживать, принять на себя груз боли… Я встречал людей, с которыми мне становилось легче, вот как с вами, но чтобы полностью убрать экстрасенсорность, как теперь говорят…
– Подождите, – остановил его Ивонин, у которого голова кругом пошла от обилия сведений и разыгравшейся фантазии. – А вы не пробовали убедить компетентные органы… в… ну, чтобы в районы бедствий вовремя успела помощь? Скажем, произошла где-то катастрофа, и вы тут же сообщаете о ней, чтобы спасатели…
Михаил поморщился.
– Пробовал и такую глупость, но… – Он безнадёжно махнул рукой. – Давно… теперь смирился. Да и всем не поможешь.
– Ну не знаю… – не согласился Ивонин. Что-то в нём погасло. Жалость к собеседнику и интерес к разговору. «Что это я? – подумал он, вслушиваясь в гортанный голос Михаила. – Поверил? Конечно, в нём есть что-то заслуживающее доверия… и в то же время отталкивающее… вроде снисходительных интонаций и блеска превосходства в глазах. А может, так оно и есть – превосходство мудрости? Сколько же ему лет, если он помнит гибель Атлантиды? Тут он перехватил явно, не надо было всовывать мне Атлантиду. Шарлатан он, вот кто, увлёкся собственным красноречием, чтобы взамен что-нибудь попросить… И я уши развесил, лопух…»
– И вы как все, – с горьким смешком прервал свою речь Михаил. – Шарлатан… Оливер Лодж назвал меня «камертоном событий». И лет мне ровно двадцать три тысячи сто пять.
«Пророк! – хмыкнул про себя Ивонин. – Михаил – пророк… «ангел», так сказать… «камертон событий»… Обалдеть можно! Интересно, откуда он сбежал?»
Ивонин с сожалением посмотрел на часы, окончательно уверовав в свою гипотезу о сбежавшем больном.
– Извините, мне пора идти. Интересно было познакомиться. Так я ничем не могу вам помочь?
– Вы уже помогли, – пробормотал Михаил, щёку его дёрнул нервный тик. – Прощайте…
Он шагнул из ниши и растаял в шелестящей дождём темноте. Издалека, словно из-под моста, донёсся голос:
– Спасибо за участие!
И всё стихло, остался лишь шелест осеннего дождя, одевшего в блестящую под светом фонарей кольчугу асфальт тротуара.
Ивонин потоптался на месте, зачем-то заглянул через перила под мост, никого и ничего не увидел, выругался в душе и побрёл на светлое зарево огней вдоль набережной, которое сулило сухое тепло и отдых. Его вдруг начала колотить дрожь, как и странного собеседника на мосту, и, словно отзвук жуткого колодца, в голове засела заноза боли. «Заболел! – с долей удивления подумал он. – Простудился и заболел, вот и всё. Отсюда и сегодняшние приключения, встреча с «камертоном событий»… Бред собачий! По словам мамы, я всегда был излишне впечатлительной натурой, вот и нафантазировал…»
На встречу с Ингой он опоздал…
Ночь провёл плохо.
Боль не отпускала, пульсирующая, скачущая, колющая боль.
Ивонин снова и снова вспоминал незнакомца на мосту, снова и снова анализировал его слова, поведение и утром вдруг с пугающей ясностью понял – он не просто простудился, а заразился от Михаила! Тот существовал наяву, а не в горячечном бреду сна.
«Подходящая психонатура, – горько думалось Ивонину. – Неужели всё это мне не привиделось? Не сон, не бред, не галлюцинация? Что же делать? Если у «камертонного» вируса большой инкубационный период, то, может быть, я успею посоветоваться с… с кем? Кто мне поверит?»
Приступ боли, зародившийся где-то в области сердца, свалил его на пол, и он отчётливо увидел стену урагана, поднявшую в воздух деревянные дома какого-то посёлка…
«Так! – сказал сам себе Ивонин, лёжа на полу и пытаясь унять боль мысленным усилием. – Человек слаб… Человек слаб, если у него нет друзей и он остался один… Но у меня-то они есть! Инга! Ребята в институте… они поверят. Правда, придётся разговаривать с ними на расстоянии, чтобы и они не заразились, и мы поборемся! В первую очередь надо будет научиться определять географические координаты районов бедствий, но с этим я справлюсь, по географии когда-то пятёрки были. Михаилу было труднее, у него не оказалось никого, кто хотя бы просто посочувствовал ему. Вот в чём его беда – отсутствие друзей! Вот в чём его трагедия! Плохо, что он опустил руки, отделил себя от всех, «закуклился» в себе самом… бессмертный эгоист! Попробую отыскать его, вместе с нами ему будет легче…»
Ивонин привстал, но жёсткий приступ боли затуманил сознание – где-то далеко падал в океан горящий пассажирский самолёт.
Ивонин, упорно цепляясь за стол, встал, пошатываясь пошёл к телефону.
– Ничего! – выговорил он в три приёма, кусая губы. – Мы ещё посмотрим, кто кого! Я тоже – стихия!
1982 год
Мальчишка из 22-го
Пушку привезли под вечер, когда старшина Агабаб Джавахишвили забеспокоился и собрался послать Курченко к комбату справиться – оставаться ли им на высотке или возвращаться в расположение батареи.
Новенькое стомиллиметровое орудие с трудом уместилось в естественном каменном окопчике, и пришлось сдать его назад, за нагромождение известняковых глыб, испятнанных сухим мхом.
Чёрная от грязи и копоти тридцатьчетверка, разворачиваясь, задела пушкой скалу, и пожилой, промасленный до костей танкист зло и неслышно заорал что-то в люк.
– Нервничает, – философски заметил Антон Осинин, передвинув автомат на грудь, чтобы удобнее было лежать. – А чего, спрашивается, нервничать? Пешком не топать, как нашему брату.
– Мели, Емеля… – Коренастый, заросший до бровей Сандро Куцов потянулся всем телом и встал. – Нашёл кому завидовать. Ты везде себе укрытие найдёшь, а он сидит, как в консервной банке, и лупят по нему все, кому не лень… Пошли поможем ему, разлёгся тут.
Осинин лениво повернул голову и посмотрел на суетившийся у пушки расчёт лейтенанта Белова. Самого лейтенанта ещё не было, и командовал расчётом старшина Джавахишвили, которого никто никогда не называл по фамилии, даже комбат. Агабаб да Агабаб, в крайнем случае старшина Агабаб. А исполнилось старшине всего девятнадцать лет.
– Да-а-а, – пробормотал Осинин, – ежели такая дура по танку плюнет… Эй, дядя Сандро, а пулемёт?
– Никуда не денется, не отставай.
До позднего вечера они устанавливали и маскировали пушку, выбирали позицию для пулемётчиков и рыли окопы. Лейтенант пришёл, когда совсем стемнело. Был он не то чтобы юн, но достаточно молод, хотя до войны успел жениться и окончить институт, а за глаза его звали Профессором. Но то была не насмешка, а дань его знаниям, не раз приводившим в удивление бывалых солдат.
Он быстро оглядел усталых бойцов, освещённых пламенем костра, кивнул «вольно», похвалил за работу и отозвал в сторонку старшину.
Докладом Агабаба Белов остался доволен, насколько это было возможно в его положении. Пушку установили так, что вход и выход из лощины, похожей на ущелье, виден был как на ладони. Кроме того, слева и справа вставали крутобокие каменистые холмы, заросшие сосняком, а впереди склон был завален глыбами известняка. Танки подойти близко не смогут, а против пехоты у них имелись «станкач» и лучшие пулемётчики полка. Правда, смущало одно обстоятельство: вся батарея занимала позицию в пяти километрах отсюда, на берегу речки Ключевой, а они поставлены здесь были только на страх и риск комбата, узнавшего от разведчиков, что через расположение его батареи немцы наметили танковую атаку. Сведения эти впоследствии как будто не подтвердились, но комбат представил, что будет с батареей, если внезапно пойдут танки, и решил подготовить артзасаду в наиболее выгодном для атаки фашистов месте обороны. Белов знал об этом всё, и тем не менее его не покидала тревога.
Агабаб понял его несколько прямолинейно. Сверкнув рысьим глазом, он стал перечислять достоинства позиции, нарочно усиливая свой природный грузинский акцент: он знал, что лейтенанту нравится его «русская» речь.
Издали они походили друг на друга, как братья: тонкие, гибкие, перетянутые в талии ремнями до скрипа, – но насколько Агабаб был смугл и черноволос, настолько лейтенант светился соломенно-белой головой, как одуванчик в поле.
– Ну вот что, – сказал он, прищурясь, внимательно выслушав доводы старшины. – Ты за упокой раньше времени не пой, не к тому я тебе всё рассказал, понял?
– Так точно, – виновато ответил Агабаб, вытягиваясь. – Нервничаю я, а? Может, сделать ложную позицию, для самолётов?
– Вот и займись. – Белов присел на снарядный ящик и достал планшет.
Агабаб постоял немного рядом и отошёл.
– Курченко, Помозков, Осинин, срубите сухую сосну, очистите от сучьев и сделайте ложную позицию на соседнем холме.
– Темно уже… – начал было Осинин, но осёкся, встретив тяжёлый взгляд Куцова.
– Сержант, как позиция? – спросил Белов, искоса поглядывая на него.
– Да так, ничего, – неопределённо ответил Куцов, докуривая папиросу.
Под утро почти не спавший Белов спустился к пулемётчикам и намётанным взглядом окинул и умело вырытый окоп, и ход сообщения, оценил и правильность выбора сектора обстрела. Хозяйская обстоятельность сержанта, спавшего чутко, вполуха, была ему по душе.
Куцову недавно исполнилось пятьдесят. В полку его звали просто – дядя Сандро, молодые бойцы слушались беспрекословно. Славился он не только медвежьей силой, но и неожиданной для его громоздкого тела реакцией и ловкостью. Говорили, что в прошлом он не то знаменитый охотник, не то не менее знаменитый борец. Но главное, конечно, было не в этом: от него исходила та спокойная внутренняя сила и уверенность, которая подчиняет даже таких острых на язык и одновременно ленивых людей, как Антон Осинин.
– Не спишь, дядя Сандро? – тихо спросил Белов, закуривая, и, опустившись на корточки, протянул вторую папиросу Куцову.
Тот взял папиросу короткими толстыми пальцами, размял и высунул голову из окопа.
– Гудят, гады, на левом крыле гудят… А нас не скоро снимут отсюда, лейтенант? Похоже, отдыхать сюда прислали… неизвестно за какие заслуги.
Белов докурил папиросу и вдавил окурок в землю.
– Боюсь, отдыхать не придётся, старшина, – сказал он, выпрямился и вернулся к орудию.
– Слухай, дядя Сандро, – раздался из окопа голос проснувшегося Осинина. – На фига надо было такую здоровенную пушку в засаду ставить? У ней же скорострельность – что у меня чих. Два раза выстрелит – и кранты, засекут.
Куцов помолчал, глядя, как загораются лёгким золотом верхушки сосен на дальних холмах.
– Готовь гранаты, парень. Может быть, и нам придётся поиграть с танками в кошки-мышки.
– А мы так не договаривались, – протянул обескураженно Осинин.
В пять утра расчёт был готов к стрельбе.
Белов прищурился на Помозкова, который вдруг затрясся в нервном ознобе, подмигнул ему:
– Тебя можно использовать вместо вибратора в лабораторных опытах, Толя.
– Не дрейфь, Помозок. – Курченко шлёпнул подносчика по спине широкой ладонью. – Открой-ка лучше ящик с бронебойными.
– Туман не помешает? – пробормотал Агабаб, протирая окуляры дальномера.
Белов хотел ответить, но не успел.
Совсем рядом вдруг прозвучал треск, словно рухнуло дерево. А потом из-за кустов к пушке вышел юноша, почти мальчик, в новенькой гимнастёрке с погонами сержанта и в залатанных на коленях галифе.
Оглянувшись, Осинин издал сиплый возглас и вскинул автомат. Куцов резко пригнул ствол вниз: человек без оружия.
Несколько мгновений солдаты и юный незнакомец стояли, вглядываясь друг в друга. Потом лейтенант вышел из-за щита пушки и отрывисто спросил:
– Кто такой? Как сюда попал?
Лицо сержанта побледнело, странным прерывающимся голосом он медленно проговорил:
– Я отстал от своих… разрешите… остаться с вами?
– А где оружие? – всё так же резко спросил Белов.
Незнакомец на секунду замешкался, стал вдруг краснеть.
– У меня нет… оружия.
– Как это нет?! Бросил?!
– У меня… не было. – Незнакомец опустил голову, у него горели уши.
– Во даёт! – сказал Осинин и покосился на Куцова. – Говорит вроде по-русски, а акцент фрицевский. Может быть, это фашист переодетый? Разведчик? Ну-ка, руки вверх, Ганс, или как там тебя!
– Я не разведчик, – не оборачиваясь в его сторону, сказал странный сержант. – Меня зовут Дан.
Белов хмыкнул. Поведение юноши казалось лишённым элементарного правдоподобия. Кто он? Немецкий разведчик? Не похоже. Стал бы разведчик краснеть и молоть чепуху… Парнишка, случайно переодевшийся в форму сержанта? Убежал от мамы на войну? Тоже не очень похоже…
– Курченко, обыщи его, – велел Белов, наблюдая за действиями незнакомца. Тот вздёрнул голову, но обыскать дал себя безропотно.
Курченко покачал головой:
– Гол как сокол. В карманах ничего.
– Так, – усмехнулся лейтенант. – Приключений захотелось? Сколько тебе лет?
Дан смутился, снова краснея, мучительно, до слез.
– Восемнадцать…
– Что-то мало верится. Придётся доставить тебя… – Белов не договорил.
– Танк! – крикнул Куцов из своего укрытия.
В дальнем конце лощины показалась тупорылая пятнистая машина и с рёвом покатилась вперёд.
– Ложись! – рявкнул лейтенант. – Помозков, возьми его под своё командование, пусть подаёт снаряды. Бронебойным – заряжай!.. Да, как твоя фамилия, малый? Уж больно знакомая физия у тебя…
