– До этого случая я их не знал, сужу только с чужих слов.
– Этого достаточно.
– Тогда… Пановский. Ему сорок один год. Ю-физик. Начинал работать над Юпитером в числе первых исследователей на стационарных комплексах. Три экспедиции глубинного зондирования планеты, последняя едва не закончилась трагически, их вытащили в момент падения. Спокоен, малоразговорчив, необщителен, но всегда готов помочь товарищу… Извините за путаную речь, я волнуюсь, а последняя характеристика универсальная для всех космонавтов. Вот, пожалуй, всё, что я о нём знаю.
Изотов молод, он почти мой ровесник, по специальности – инженер-молетроник. Хороший спортсмен – мастер спорта по горным лыжам («Он спортсмен во всём, – вспомнил врач, – в работе, в увлечении… в жизни…»). Честолюбив, упрям, любит риск, излишне самонадеян…
В глазах Банглина зажглись иронические огоньки, но перебивать Наумова он не стал.
– С женой не живёт два года, – продолжал врач. – Но у меня сложилось впечатление, что некоторым образом это устраивало обоих, хотя они и любят друг друга… любили.
– Интересное заключение.
Наумов нахмурился:
– Самого Изотова я не знаю, но с его женой…
«Стоп! – подумал он. – Что ты плетёшь, приятель? Двусмысленность видна невооружённым глазом, следи за речью… чёрт тебя дёрнул позвонить!»
– Я верю. – Банглин на несколько секунд задумался, мысль его ушла в дебри памяти, в прошлое. Наумов определил это интуитивно. – Мне кажется, вы преувеличиваете размеры проблемы. И недооцениваете себя. Я не чувствую в вас уверенности, профессиональной уверенности врача, не говоря уже об уверенности психологической, гражданской. Даже не зная всех событий, могу предположить, что вы задумались над шкалой общественных ценностей, так? Но и не имея понятия о существовании определённых нравственных норм, присущих обществу на данном этапе развития, норм врачебной этики, право врача решать – какой метод использовать для лечения больного, можно принять решение исходя из одного простого принципа, вы его знаете: мера всех вещей – человек! Человек – и никто и ничто другое! Да, было бы интересно раскрыть тайны Юпитера «одним ударом», и этот интерес общечеловечески понятен: кто бы мы были, не имей страсти к познанию? Любопытства? И всё же пусть вас не смущают доказательства и примеры прошлого. К сожалению, кое-кто прав: как и сотни лет назад, человек иногда рискует жизнью во имя неоправданных целей, а тут – познание открытой внеземной цивилизации, случай беспрецедентный в истории человечества! Плюс к этому возможное предупреждение гибели исследователей. Поневоле задумаешься, я вас вполне понимаю. Ведь мы не отступим, нет? Да и куда отступать? За нами – мы сами. Вот и подумайте, разберитесь в себе, а когда придёт уверенность, когда вы будете убеждены в своей правоте – позвоните мне, и мы вернёмся к этой теме. Только времени у вас мало. Заседание Совета послезавтра, и к этому сроку вы должны быть готовы.
Наумов кивнул. Банглин помолчал, медля выключать связь, выжидательно глядя на врача. Наконец Наумов шевельнулся.
– Я не буду звонить… должен решить сам. Извините, если… А ещё вопрос можно? Совет собирается из-за случая с космонавтами?
Банглин вдруг улыбнулся по-настоящему: улыбка у него была хорошая, добрая и немного грустная.
– Я же сказал: не преувеличивайте проблемы до масштабов, способных потрясти человечество. Нет, Совет будет решать множество задач, и лечение поражённых излучением учёных – одна из них. Но для вас, – Банглин погасил улыбку, – для вас она остаётся главной. Это именно тот экзамен, не сдать который вы не имеете права. Всего вам доброго.
Виом погас.
«А ведь он решил, – понял Наумов. – Он решил, это заметно. И Зимин решил – по-своему, и Молчанов… А я… Я – врач? Чего я боюсь больше всего: принять неправильное решение или оперировать? Не знаю… не знаю!»
Наумов убрал одну из прозрачных стен кабинета и подошёл к образовавшемуся проёму.
Как странно: один говорит – проблема серьёзней, чем ты думаешь, и он прав. Другой – не преувеличивайте масштабы проблемы, такие тысячами встают перед человечеством, и он тоже прав! Наверное, всё дело в том, что проблема, мизерная для всего рода людского, оборачивается макропроблемой для одного человека, перед которым она встала, превращается в такую ношу, что выдерживает далеко не каждый. Но чёрт возьми, каким же образом из тысяч субъективных мнений формируется одно объективное знание? Маленькая задачка, слишком ординарная для цивилизации, и как же она велика, когда выходишь на неё один на один!.. Как сделать, чтобы не ошибиться? Как спасти двоих, стоящих на грани вечности, и уберечь живых, рискующих жизнью каждый день, идущих на подвиг и не знающих этой своей добродетели? Как?..
Над чёрным остриём вулкана на другой стороне бухты всплыл узкий серп месяца – чаша амриты, из которой боги извечно пили своё бессмертие. Бухту пересекла зыбкая, блещущая рассыпанным жемчугом полоска. Кричала птица, вздыхал ленивый прибой…
Наумов подставил лицо прозрачному свету, а в ушах вдруг раздался басовитый гул юпитерианских недр, свисты и хрипы радиопомех, писк маяков и исчезающий, задыхающийся человеческий голос: «Падаю! Не могу… Прощайте!..»
Спасти тех, кто сейчас идёт на штурм Юпитера и кто пойдёт завтра… и спасти двоих, перегруженных чужим знанием, – на каких весах это измерить? И если спасти облучённых, если поставить задачу – любой ценой спасти космонавтов, то кто-то снова будет падать в Юпитер?..
«Падаю!.. Не могу… Прощайте!..»
«А я могу?!» – крикнул Наумов в лицо ночи. Неслышно крикнул, сердцем, страстно желая, чтобы пришло к нему ощущение будущей удачи. Кто он – без права на ошибку? Мыслящая система, загнанная в тупик логикой трезвого расчёта. Но с другой стороны – имеет ли он право на ошибку? Выходит, цена ошибки – тоже человек? Его жизнь и смерть? Быть самим собой – не в этом ли главное твоё достоинство, человек?
Проклятая птица под окном перестала кричать, но она могла себе позволить снова и снова будоражить ночь криком. Лишь Наумов не мог позволить себе криком показать своё отчаяние и бессилие. Или, может быть, наоборот – силу?..
Он позвонил домой и сказал, что остаётся готовиться к операции.
Колебания его не умерли, но умер прежний Наумов, не испытывавший неудач и поражений и потому ещё не знающий, что такое жизнь…
1981 год
Операция «Терпение»
С башни открывался вид на всхолмлённую искусственными землетрясениями, обугленную излучением давних ядерных взрывов равнину полигона, на котором царили два цвета: чёрный и оранжевый. Чёрный – от сгоревших лесов и трав саванны, оранжевый – от проплешин ржавого песка. На Земле всё больше чёрного и красного и меньше зелёного и голубого. А природа всё терпит, терпит, и нет конца этому терпению…
Каудери обратил внимание на то, что склоны невысоких холмов кое-где отбрасывают яркие блики, подобно разбросанным в чёрной пустыне зеркалам, и полковник из бригады инженерного обеспечения пояснил:
– Это регистрирующая аппаратура, господин генерал. Датчики частиц, всеволновые измерители и всё такое прочее…
Каудери кивнул, угрюмое лицо его с бойницами глаз не дрогнуло. В последний раз кинув взгляд на белёсое небо, на плавящийся над горизонтом багровый шар солнца, бросающий алые стрелы на приземистые купола дотов, он резко повернулся и шагнул в кабину лифта.
Через две минуты скоростной лифт унёс его с двухсотметровой высоты наблюдательной вышки на полукилометровую глубину поста управления полигоном.
Пост представлял собой квадратный зал, три стены которого пестрели циферблатами и индикаторными панелями, а четвёртая – экранами разного калибра и назначения. За пультами управления сидели всего пять человек – операторы связи, инженеры технического контроля и начальник полигона. Испытания проходили в условиях дикой секретности, поэтому в зале не было даже обычных военспецов, представляющих различные рода войск.
На лицах обслуживающего персонала, свыкшегося с постоянным риском ошибки в расчётах, лежала печать тщательно скрываемого страха, неуверенности и ожидания чего-то ужасного и непоправимого, от чего нет спасения и чему нет названия.
Очередная группа РУМО[3], подумал Каудери, не отвечая на приветствия. всё равно о результатах испытаний станет известно – и даже раньше, чем об этом думают разини из корпуса спецопераций. Если мощность гравитационной бомбы хотя бы вполовину такова, как обещали яйцеголовые[4], то твердь земная отзовётся не хуже, чем «Нью-Йорк таймс» на появление прыщика на носу тёщи президента. Толчок отметят все сейсмостанции мира, а заодно станут известны и координаты эпицентра, и – прости-прощай секретность.
– Всё готово, сэр, – доложил длинный и худой, как антенна высокочастотной радиосвязи, генерал Баум, командующий испытаниями. – Старт по команде или вы…
– По расписанию, – отрывисто бросил Каудери, со вздохом облегчения опускаясь в центральное кресло.
Генерал Баум остался стоять рядом, молча радуясь, что инспектором Пентагона оказался старый знакомый – педантичный, неразговорчивый, вечно угрюмый бригадный генерал Генри Каудери, слывший самым объективным из генералов комиссии по контролю за вооружением.
– Кто лётчик? – спросил Каудери, поглядев на часы. До старта В-III оставалось ещё пятнадцать минут.
– Майор Киллер.
– Дайте его на связь.
– Он, наверное, уже в самолёте…
Каудери повернул голову к Бауму, и генерал, пожав плечами, дал команду оператору. Через две минуты на экранчике видеофона появилось взволнованное, слегка удивлённое лицо майора.
«Совсем юнец! – подумал с долей досады и разочарования Каудери. – Ещё не взлетел, а уже чувствует себя национальным героем!»
Полковник Тиббетс, наверное, когда-то тоже чувствовал себя героем, когда сбросил атомную бомбу на Хиросиму… И ничуть не терзался, узнав, чем кончился его налёт… Судя по виду, майора Киллера тоже не станет мучить совесть, такой сбросит, не задумываясь, всё, что угодно и куда угодно…
– Вот что, сынок, – пробормотал генерал. – Тебе уже всё объяснили, не буду повторяться. В случае… сам понимаешь, всякое может случиться… В общем, желаю удачи.
– О’кей, генерал, – несколько развязно ответил пилот. – Всё будет о’кей! – Удивление в его глазах не ушло.
– Тогда с нами бог, сынок! Не промахнись.
Киллер покривил губы, и оператор поспешно вырубил связь, опасаясь за не слишком сдержанный язык майора.
Спустя несколько минут с одного из аэродромов Невады стартовал стратегический бомбардировщик В-III с первой гравитационной бомбой на борту. Операция «Терпение» началась.
В посту зажглись все экраны, и генералы вместе с немногочисленной свитой могли теперь видеть пустыню Мохаук (бывшую плодородную саванну Мохаук) во всём её великолепии, со всех ракурсов и высот, хотя изображения на экранах почти ничем не отличались друг от друга: на них были всё те же чёрные с красным увалы, холмы и хаос чёрно-бурых теней.
И над всем этим мрачным миром, невольно воскрешавшим в памяти картины Дантова ада, раскинулся голубой невесомый купол неба с багровым шаром солнца, стремящегося скрыться за горизонтом до начала «эксперимента».
– Две минуты до цели, – доложил инженер радарного сопровождения. – Высота тридцать четыре пятьсот.
– Он что же – с такой высоты и будет бросать? – поинтересовался Каудери, расстёгивая воротничок: ему вдруг стало жарко.
– Нет, бомба автоматически отделяется на высоте девяти километров и планирует на цель самостоятельно. – Баум подумал и добавил: – Самолёт как раз будет выходить из пикирования.
– Мы его увидим?
– Что?.. Нет, только на экране радара.
– Хорошо. Как далеко эпицентр?
Баум ухмыльнулся одной половиной лица.
– Триста километров. По расчётам, сейсмические волны от бомбы образуются только поперечные, пойдут в глубь земли, а к нам придёт один-два балла, пустяки.
– Я не о том, – буркнул Каудери, недовольный, что позволил посторонним усомниться в собственной храбрости. – Жаль, что ничего не будет видно с вышки.
– Мы все увидим на экранах. – Баум пустился в объяснение тонкостей работы систем контроля, но в это время инженер оповестил:
– Самолёт над целью! Ноль с момента пуска!
– Один, два, три… – начал отсчёт оператор за пультом…
На счёте «тринадцать» чёрная равнина на экране вдруг встала вертикально, в месте падения супербомбы поднялся гигантский чёрный столб, окутанный странной светящейся сеткой. Это были электрические разряды. Вздрогнул пол центра управления, динамики донесли страшный вопль потревоженной взрывом атмосферы.
Экраны погасли один за другим, динамики смолкли, и в наступившей тишине люди услышали отдалённый подземный гул, последовавший за первым толчком. А затем снова качнулся пол зала, новый мощный толчок расколол пульт и стену напротив, и началось светопреставление!
– Ничего не понимаю! – кричал, стоя на коленях у пульта, генерал Баум. – Мощность бомбы мизерная, такого эффекта не должно было быть!..
– С базы передают – там творится нечто невероятное! – вторил ему оператор связи. – Рушатся дома, землетрясение силой до десяти баллов!
В зал ворвался полковник охраны.
– Все наверх, живо! Господин генерал, надо немедленно покинуть пост! Здесь нас задавит в два счёта, не поможет и двухметровая броня!
– Они передают – землетрясение распространяется по всей Америке! – рыдал сквозь грохот ломающихся конструкций и бьющейся аппаратуры связист. – Города погребены под обвалами, идёт цунами… Всё, нет связи!
– Этого не должно было быть, не должно! – причитал генерал Баум, ползком направляясь к шахте лифта. За ним, цепляясь за неровности пола, потянулись объятые ужасом операторы и инженеры, в глазах которых росло безумие.
«Не должно!» – подумал Каудери, хватаясь за протянутую руку полковника. Он вдруг вспомнил когда-то прочитанный им доклад ученого-эколога Артура Блисса на Ассамблее ООН по вопросам охраны экологической среды. «За последние тридцать лет, – докладывал Блисс, – увеличилось не только количество землетрясений, но и их сила и соответственно ущерб, наносимый человечеству. Замечена тенденция роста количества землетрясений из года в год, и невольно напрашивается вывод – не связано ли это с деятельностью человека?»
Вот и ответ.
Каудери смотрел на единственный уцелевший экран, на котором ворочались жуткие багрово-чёрные тени: землетрясение словно нарочно пощадило его: мол, смотрите, что вы натворили. Генерал не мог отвести взгляда.
Реакция природы на нашу «цивилизационную» деятельность когда-нибудь должна была превысить безобидный уровень. Мало мы её били, кромсали, резали и рвали своими взрывами? Ядерными, термоядерными, нейтронными, лазерными… А теперь и гравитационными! Последняя капля… Надо же, как «удачно» подобрали яйцеголовые название испытаниям – «Терпение»! Вот и лопнуло терпение природы… Господи, неужели это конец?!
Зал разорвала ещё одна трещина, и генерал Баум с воплем исчез в её алой глубине вместе со свитой. Та же участь постигла и полковника безопасности вместе со взводом охраны.
«Всё кончено. Всё!..» – Каудери в оцепенении смотрел, как сближаются стены. Со всем миром покончено! Происходит очищение цивилизации!.. В огне и разгуле стихий родится новый мир, который, возможно, будет счастливей… Что ж, тем лучше, не надо теперь постоянно ждать конца света и мучиться этим ожиданием. Права была жена, предупреждая, что вся жизнь военного эксперта – ожидание конца…
Всё, ждать больше нечего!
Отколовшаяся от стены плита придавила генерала к полу, и он закричал…
…и почувствовал, что его трясут за плечо. Он открыл глаза и увидел над собой испуганное лицо жены.
– Проснись, Генри, что с тобой?
– Я… кричал? – вяло спросил Каудери, возвращаясь к действительности из кошмарного сна. – Который час?
– Три часа ночи.
Генерал откинул одеяло и сел в кровати, через пижаму помассировал сердце, посидел, глядя на выключенный ночник.
– Опять снилось, что я на полигоне, – пробурчал он наконец. – На испытании бомбы… будь она неладна!
– Но ведь ты же отказался от инспекции. – Успокоенная жена присела рядом, кутаясь в плед.
– Отказался, – усмехнулся Каудери. – И в результате я – генерал в отставке. Разве это меняет дело? Кто-то другой в это время… Кстати, который час, ты сказала? Ага, вот мои часы, упали… Так, пять минут четвёртого. А в три вылет… сейчас самолёт над пустыней… Дай бог, чтобы её терпение оказалось беспредельным!
– Чьё? – не поняла жена. – Чьё терпение?
В тот же момент слабо дрогнул пол комнаты, качнулась и упала с тумбочки ваза с цветами.
– Что это?! – шёпотом спросила жена.
– Что? – глухо повторил генерал и вдруг с ужасающей отчётливостью представил себе, как за тысячи километров от Индианаполиса, в центре чёрно-оранжевой пустыни вырастает ослепительно-белый, с жёлтым, смерч и голубизна неба сменяется багрово-чёрной, грохочущей, ядовитой для всего живого мглой…
1979 год
Волейбол-3000
Этот парень привлёк внимание Устюжина едва ли не с первого своего появления в зале. За двенадцать лет тренерской работы Устюжину пришлось повидать немало болельщиков волейбола – игры красивой, зрелищной и элегантной. Он видел разные лица: заинтересованные, радостно-увлечённые, спокойные, иногда скучающие или откровенно равнодушные – у случайных гостей, и всё же лицо юноши поразило тренера сложной гаммой чувств: оно выражало жадный интерес, напряжённое ожидание, горечь и тоску, мерцавшую в глубине тёмно-серых внимательных глаз.
Юноша приходил на каждую тренировку сборной «Буревестника», появлялся в зале обычно за полчаса до начала и устраивался на верхней смотровой галерее зала, стараясь не очень привлекать внимание. Опытный глаз Устюжина отметил его рост – метра два или около этого, широкие плечи, длинные руки, и у тренера даже мелькнула мысль проверить юношу на площадке, однако с началом каждой тренировки он забывал о своём желании и вспоминал только после очередной встречи с поклонником волейбола, не желавшим, судя по всему, чтобы его замечали.
Через месяц Устюжин так привык к этому болельщику, что стал считать его своим. Случай познакомиться с ним пришёл в руки неожиданно.
В субботу, отработав с женской сборной «Буревестника», Устюжин заметил своего заочного знакомого у выхода из зала и подошёл:
– Здравствуйте, давайте знакомиться: Устюжин Сергей Павлович, тренер. Вас заметил давно, с месяц назад. Студент?
Юноша, ошеломлённый появлением незнакомого человека, кивнул:
– Медицинский, второй курс.
– А на вид вам больше двадцати.
– Двадцать шесть. Я работал, потом поступил…
– Ясно. Как вас звать?
– Иван… Иван Погуляй.
– Знаменательная фамилия. – Устюжин усмехнулся, продолжая изучать парня. Теперь, стоя рядом, он понял, что недооценил его рост. Пожалуй, два десять – два пятнадцать, прикинул он с долей удивления. Неплохо! И всё же чего-то ему не хватает… и взгляд у него напряжённый, будто он боится… Чего?
– У меня предложение, Ваня, – продолжал тренер. – У вас идеальное сложение для волейбола. Не хотите заняться волейболом? Может быть, вы станете…
Устюжин замолчал, увидев, какое впечатление произвели его слова на молодого человека.
Лицо того побледнело, потом жарко вспыхнуло – до слёз, губы дрогнули, раскрылись, напряглись.
– Если не играли раньше, не беда, – поспешил Устюжин. – Главное, что вы любите волейбол, это я уже заметил. За год мы с вами войдём в дубль-состав «Буревестника», даю слово.
Юноша покачал головой, сжав губы так, что они побелели, повернулся и пошёл к выходу. Устюжин молча смотрел ему вслед, сразу всё поняв: парень хромал. Нога не сгибалась в колене, и он относил её чуть в сторону и ставил на полную ступню, всё быстрей и быстрей, раскачиваясь из стороны в сторону, будто чувствуя взгляд.
Кто-то за спиной сожалеюще цокнул языком. Устюжин вернулся в зал и задумчиво присел на горку поролоновых матов, вспоминая отчаянное лицо и глаза парня, в которых бились боль, и ярость, и отчаяние.
Вернувшись домой, Иван дал слово больше на тренировки студенческой сборной не ходить, поужинал без аппетита, односложно отвечая на вопросы матери, потом заперся в своей комнате и долго стоял у окна, прижимаясь лбом к холодному стеклу и вспоминая минутный разговор с тренером. В душе царило странное спокойствие да сожаление, и он даже удивился этому, хотя тут же подумал: «Реакция? Или я действительно смирился с положением, привык? Угораздило меня прийти сегодня. Но кто же знал, что тренер подойдёт с таким предложением! Неловко вышло… И всё же как сказал тогда хирург после операции? «Терпение – это та скала, о которую разбиваются волны человеческого безрассудства». Слова Дюма-отца. Оба они безусловно правы. Терпение и ещё раз терпение – вот моя дорога, и лет через тридцать-сорок, к пенсии, – тут Иван усмехнулся, – я найду способ лечения раздроблённого коленного сустава. А тогда милости прошу приглашать в сборную…»
Остаток дня он провёл в библиотеке. Дома почитал на ночь «Трёх мушкетёров», ощущая себя таким же ловким и сильным, как д’Артаньян, разделся, собираясь лечь спать, и в это время почувствовал, что не один в комнате.
Оглядевшись – тишина, мягкий свет торшера, тени от шкафов с книгами, тиканье маятника старинных часов, – он, сомневаясь в своей трезвости, тихо спросил:
– Кто здесь?
– Простите, – раздался из воздуха мягкий приглушённый голос. – Разрешите вас побеспокоить?
– Пожалуйста, – хрипло ответил Иван, откашлялся. – Входите.
– Спасибо. – В комнате без всяких световых и шумовых эффектов появились двое незнакомцев в плотных белых комбинезонах. Оба были высокими, под стать Ивану, хорошо сложенными, с живыми человеческими лицами, на которых легко читались смущение и озабоченность. Оба держали в руках тонкие чёрные стержни с пылающими алым светом шариками на концах.
Иван поборол искушение закрыть глаза и потрясти головой и жестом радушного хозяина указал гостям на диван:
– Прошу садиться.
– Не пугайтесь, ради всего святого! – сказал один из незнакомцев тем же приятным голосом. – Нас проинформировали, что вы любите волейбол.
– Люблю, – улыбнувшись, сказал Иван и пошевелил искалеченной ногой; ситуация забавляла, сон был любопытен и навеян, очевидно, взволновавшей его встречей с тренером.
– Извините, – вмешался второй, на лице которого отразилось беспокойство. – Мы понимаем, физический дефект не позволяет вам реализовать себя в настоящем, но всё же – вы были бы не против?
Иван пожал плечами:
– Если бы не… дефект, как вы говорите, я бы, конечно, играл.
– Тогда всё в порядке. – Гость облегчённо вздохнул.
– А откуда вы? – полюбопытствовал Иван. – Из какого уголка Галактики?
Незнакомцы переглянулись.
– Мы такие же земляне, как и вы, – сказал первый. – И всё сейчас объясним. Но сначала позвольте провести небольшое медицинское обследование – я правильно выразился?
– Правильно-то правильно. – Иван покачал головой. – Только в больницу я не…
– Этого не потребуется. Станьте так: ноги на ширине плеч, руки опустите, дышите ровно и глубоко.
Иван повиновался, удивляясь тому, что начинает верить в реальность происходящего, хотя временами спохватывался и улыбался в душе: сон ему нравился.
Гость провёл концом стержня окружность в воздухе, и вместо стены с ковром Иван увидел длинный зал с рядами вычурных пультов, то и дело меняющих форму и цвет. От одного из пультов протянулись к нему десятки световых нитей, коснулись тела, головы, рук, ног… стало трудно дышать. Иван мотнул головой, шагнул с места, пытаясь набрать в грудь воздуха, и почувствовал, что его поддерживают сильные руки.
– Всё отлично, – извиняющимся тоном сказал один из гостей, второй в это время складывал гибкий чёрный шнур, пока тот не превратился в знакомый стержень с шариком на конце.
– А теперь поясним суть нашего появления. Дело в том, что вы являетесь потенциальным игроком в волейбол планетарного класса «хронопризрак», наблюдатель не ошибся. И у вас есть возможность участвовать в Олимпийских играх трёхтысячного года по вашему летоисчислению. Вы не хотели бы принять в них участие?
– В качестве кого? – с иронией произнёс Иван. – В качестве судьи?
– Игрока сборной команды Земли, – ответил гость без улыбки.
– Каким образом? Я же калека!
Незнакомцы снова обменялись беглыми, как бы летящими улыбками, видимо, это был их постоянный способ общения: они понимали друг друга с полувзгляда. Иван побледнел. Во рту мгновенно стало сухо. Он понял, что всё с ним происходит наяву.
– Ну да, конечно, медицина у вас не чета нашей… а я вернусь обратно?
– Разумеется, с точностью до миллисекунды.
– Тогда согласен.
Первый из гостей протянул руку:
– Смелее.
Комната имела привычные стены и чёрный матовый пол, но вместо потолка над головой пушистая пелена, похожая на облако белого пара.
– Не делайте резких движений, – раздался из этой пелены вежливый баритон. – Сядьте на пол.
Иван повиновался, оглушённый мгновенным переходом из своей вполне реальной квартиры с вещами, которых касался не раз, в комнату, сам вид которой говорил о другом времени.
Его охватила сладкая истома, тело потяжелело, каждая его клеточка налилась сонным теплом, щекочущие невидимые пальцы пробежали по коже, захотелось потянуться, принять удобную позу и спать…
Сколько времени длилось это состояние, он не знал. Пробуждение наступило внезапно: просто захотелось встать, размяться, тело было отдохнувшим, полным сил и энергии, но очень хотелось есть. Иван встал, постоял с минуту, ожидая команды, потом медленно обошёл комнату, прислушиваясь к своим ощущениям. И вдруг понял, что его искалеченная нога… сгибается в колене! Он замер, боясь поверить в случившееся, осторожно шагнул, перенёс всю тяжесть тела на больную ногу – никаких болезненных ощущений! Нога сгибается так же легко, как и до травмы; мало того, она стала сильнее!
Иван подпрыгнул на месте и чуть не достал головой до белой пелены потолка, повисшей от пола не менее чем в четырёх метрах. «Однако! – подумал он. – Медицина у них действительно на высоте! И никаких машин… если только я не нахожусь внутри одной из них».
– Как вы себя чувствуете? – напомнил о себе баритон.
– Отлично! – искренне отозвался Иван, краснея от мысли, что вёл себя не совсем сдержанно: за ним, несомненно, наблюдали.
– Пройдите в следующий зал.
Иван хотел спросить, где дверь, но тут одна из плотных, металлических на вид стен исчезла, будто её и не было, открыв вход в соседнее помещение.
Комната напоминала зал вычислительного центра: всё пространство занимали ряды странных пультов, уже виденных им однажды, а напротив висел над полом, ни на что не опираясь, гладкий чёрный диск. Из его глубины всплыла световая стрела и развернулась над ним в светящуюся надпись: «Внимание! Нулевой цикл».
В зале никого не было и стояла тишина, но стоило Ивану шагнуть вперёд, как рядом с диском возник, словно выпрыгнул из-под пола, высокий молодой человек в свободной белой рубашке и голубых брюках. У него было открытое весёлое лицо, загорелое до черноты, с внимательными ярко-зелёными глазами, держался он очень естественно и был гармоничен в каждом жесте. Иван невольно вздохнул, понимая, в какую эпоху попал: в то, что это не сон, он уже поверил.
– Зовите меня Даниилом, – улыбнулся незнакомец. – Хотя я всего лишь виомфант и не нуждаюсь в имени. Проходите, садитесь.
Диск превратился в кресло. Иван сел. Удобно, мягко. В душе зашевелилось любопытство.
– Виомфант – ваша профессия?
Даниил засмеялся:
– Я всего лишь машина, искусственный интеллект третьего поколения, инк, как говорят в обиходе, и нахожусь в действительности за сорок километров от этого места, а то, что вы видите, – «призрак», фантом.
Иван вспотел и больше не делал попыток заговорить. Даниил извлёк из воздуха лёгкий шлем с двумя штырями у висков, протянул Ивану. Шлем был ощутимо материален.
– Это ваш. Я отвечаю за вас во всех аспектах, от здоровья до накопления информации, знаний быта и профессиональных. Кстати, физика тела вас удовлетворяет? Нигде не «жмёт»?
Говорил «призрак» по-русски безупречно, хотя Ивану всё время чудился странный акцент – не то в интонации, не то в ударениях; в общем, даже машины говорили здесь хорошо, видимо, русский язык в третьем тысячелетии стал основой разговорного языка для всего человечества.
– А вас? – ответил вопросом на вопрос Иван.
Даниил снова засмеялся:
– Наверное, больше, чем вас лично, потому что вы ко многому не привыкли, а кое о чём и не догадываетесь. Ничего, сейчас пройдёт нулевой цикл – быт, особенности языка, жизненно необходимая информация, и всё станет на свои места. Небось хотите посмотреть, какой стала Земля?
Иван молча натянул шлем. Что-то щёлкнуло в наушниках, и он «поплыл» в дебри неведомых знаний…
Через три сеанса гипноучебы Иван освоился с жизнью Земли трёхтысячного года настолько, что не мыслил иной, а прошлую свою жизнь считал чуть ли не мифом. Но тут пошли тренировки в волейбол не только мысленно, через информационно-психологические комплексы, но и нормальные, на площадках и в залах, и он полностью отдался своей страсти, не имевшей выхода в реальности двадцатого столетия.
Волейбол тридцатого века отличался от волейбола двадцатого не только количественно-цифровыми показателями высоты сетки, размером площадки и так далее, но и качественно, соответственно всем раскрывшимся возможностям человеческого тела и технического гения человека. Единственное, что напоминало Ивану знакомую ему спортивную игру, – традиционно сохранившаяся форма игрового поля с размерами площадок десять на десять метров, сетка, разделявшая площадки, и мяч, напичканный, правда, современной молекулярной техникой – для облегчения судейства. Конечно, сетка была натянута гораздо выше, чем в его время, верхняя её кромка устанавливалась на высоте трёх метров шести сантиметров от пола, но всё же это была нормальная волейбольная сетка.
Однако, во-первых, изменилось инженерно-техническое сопровождение игры: сила тяжести на площадках устанавливалась равной девяносто трём сотым, вся зона игры охватывалась специальным барьером, и над ней свободно плавали в воздухе плоские диски кибер-судей; каждая ошибка игрока классифицировалась мгновенно, и тут же звучала определённая музыкальная гамма, по которой зрители без судьи-информатора могли узнавать вид ошибки.
Во-вторых, и это было главным, игра проходила как в пространстве, так и во времени! То есть игрок по желанию при подаче мяча мог посылать его не только в определённую точку площадки противника, но и «смещать» мяч «по оси времени» в будущее в пределах десяти секунд, для чего площадки ориентировались ещё и в хронополе. Если мяч при подаче перемещался и во времени, то игроки подающей команды имели право тут же подать мяч повторно, но уже без смещения во времени, что всегда и делалось всеми командами без исключения. Зрительно это выглядело так, будто мяч при подаче исчезал в никуда и возникал в пространстве игры в тот момент, когда кончалось время его посыла в будущее… Пока отыгрывалась обычная подача, могла прийти первая – со сдвигом во времени, и надо было успеть отреагировать, принять подачу, выдать пас и нанести нападающий удар, и были случаи, когда над площадками летали сразу два мяча и обе команды выпускали на поле седьмого игрока, так называемого «засадного». Поэтому остановок в игре почти не было, напряжение матча не спадало от начала до конца сета, завораживая болельщиков волейбола внезапностью и красотой комбинаций.
К концу третьей недели интенсивных тренировок по спецпрограмме с использованием уплотнения времени Иван вошёл в основной состав сборной команды Земли по волейболу. До начала Олимпийских игр оставалось чуть более трёх месяцев.
Волейбольный турнир Олимпиады проходил на Земле, в спортивном зале комплекса «Россия», старинном сооружении, начало которому дали спортивные постройки Москвы далёкого двадцать первого века.
Иван, стоя на километровой башне обозрения, смотрел на панораму города трёхтысячного года, по привычке называя эту цифру, в то время как по современному календарю шёл тысяча восемьдесят третий год, и думал, что фантасты его родного времени не ошиблись в главном: Земля Идеальной эры представляла собой сплошной город-лес, именно лес, первобытный, с буреломами, чащами и даже непроходимыми топями. Это не означало, конечно, что за лесом не ухаживали, но наряду с ухоженными парками, рощами, садами, очищенными от лесного мусора дендрариями, выращенными вокруг комплексов зданий, существовали неприступная тайга, джунгли, сельва и болота. Человек тысяча восемьдесят третьего года экологически чистой эпохи предпочитал видеть Землю естественной, такой, какой она была до него, разве что помогал быть ей красивой и первозданной, направляя эволюцию природы так, чтобы выгодно было обоим: и природе, и человеку.
Здание спортивного комплекса выделялось среди зелёного оазиса гигантским языком оранжевого пламени: архитекторы ландшафта вписали этот язык в пейзаж с таким мастерством, что издалека, с расстояния десятка километров, казалось, что горит настоящий костёр, вернее, олимпийский факел.
В воздухе то и дело «проявлялись» фигуры людей: человек давно научился с помощью мысленного усиления управлять механизмами мгновенного перемещения в пространстве сквозь десятки и сотни тысяч километров, научился и Иван, хотя привыкнуть к этому не мог. Люди спешили в спортзалы комплекса, несмотря на совершеннейшие видеопередачи с мест спортивных событий во все уголки Солнечной системы. Иван отметил сей факт для себя: болельщики на Земле не перевелись, просто возможности их выросли во сто крат, хотя пригласительных билетов, как всегда, не хватало.
Иван мысленно вызвал отсчёт времени – в медцентре восстановления и подготовки ему «разбудили» собственные биочасы – было без семи минут десять по среднесолнечному времени, что соответствовало и времени Москвы. Пора, подумал он, невольно ощущая сожаление: время его пребывания в будущем, в сказке, как он повторял про себя, подходило к концу. А что ждёт его на Земле ушедшего двадцатого века, он страшился даже и представить. Снова искалеченная нога? Муки неполноценности? Участливые взгляды друзей?.. Впрочем, как говорил некий мудрец, всё будет так, как должно быть, даже если будет иначе. То, что он пережил, – не пережить никому из его современников, и надо будет просить друзей, чтобы они оставили в памяти хотя бы эмоциональную сторону его приключения. Того же Даниила; судя по встречам, Иван ему понравился…
Иван сосредоточился и оказался в метре над белым кругом финишного поля, ближайшего к тому месту, куда он стремился попасть, мягко спружинил на ноги. Рядом возникали из ничего десятки улыбающихся людей: юношей и девушек, женщин и мужчин в расцвете лет, уступая место новым, прибывающим на соревнования. Впечатление было такое, будто шёл дождь из разноцветных тел и испарялся, не достигая земли. «Испарился» и Иван, ступив на синий квадрат конформного лифта, вознёсшего его в комнату психомассажа, где переодевалась сборная команда Земли по волейболу.
Переодеваясь и отвечая на приветствия товарищей, спешащих в объятия эмоционтектора бодрости, Иван вспоминал реестр сборных, участвующих в Играх. Команд было шестнадцать, пять из них из Солнечной системы: сборные Земли, Луны, Марса, Астрономического союза и сборная внешних планет, остальные – сборные поселений людей из систем других звёзд. Ещё во время знакомства с командами по видео Иван с трепетом ждал встречи с другими разумными существами, однако в этом вопросе прогнозы его любимых писателей не оправдались: по всей видимости, человеческая цивилизация была уникальна во Вселенной. Во всяком случае, человек, проникший за тысячу лет звездоплавания к центру Галактики, братьев по разуму не обнаружил.
Эта игра со сборной Марса была предпоследней и самой трудной: сборная Марса по волейболу была чемпионом Галактического спортсоюза тысяча восемьдесят второго года, и землянам предстояло в этом поединке доказать, что Кубок предыдущих Игр принадлежит им по праву.
Иван волновался, несмотря на защитный барьер психомассажа и месяц аутотренинга, мысли его всё чаще возвращались в родное время, он гнал их прочь и… ничего не мог с собой поделать. Возвращаться не хотелось.
Товарищи понимали, что с ним происходит, ибо человек третьего тысячелетия научился, кроме всего прочего, реагировать на чувства, ощущать боль соседа, сочувствовать, сопереживать, устанавливать мысленный контакт, хотя в последнем случае вступали в силу этические нормы мыслесвязи: никто не «читал» мысли собеседника без его разрешения на контакт; товарищи по команде понимали Ивана и с присущим им тактом «не замечали» его состояния. Он помощи не просил, не ждал, следовательно, мог сам справиться со своими переживаниями.
В десять минут одиннадцатого старший тренер-организатор сборной Земли построил игроков, вздохнул и сказал:
– Веселиться вы умеете, вижу. В нашем активе пять побед, так вот постарайтесь, чтобы их стало на одну больше.
Все засмеялись. Иван же вдруг почувствовал, как тает в душе айсберг напряжения. Он знал, что в других командах тоже есть выходцы из прошлого, в том числе и в команде Марса – Сергей Павлов, живший в двадцать втором веке: по правилам Игр разрешалось укреплять команды игроками прошлых веков, прошедшими адаптацию и давшими согласие на временное перемещение; парадоксы времени исключались, наука тридцатого столетия вычеркнула время из списков врагов человечества. Иван был знаком и с Сергеем, и с другими выдающимися игроками, преодолевшими бездну времени, и от мысли, что возвращаться в своё время придётся не ему одному, зависть к остающимся и неудовлетворение собственным положением отодвинулись на задний план.
Иван видел, чего ждали от него товарищи и тренеры, в него верили, и единственным способом отблагодарить их за эту веру мог быть только спортивный стресс – полная самоотдача в игре.
Конечно, и среди современников Олимпиады было немало великолепных спортсменов, в совершенстве владевших всеми приёмами волейбола трёхтысячного года, но надо было, кроме всего, ещё и любить волейбол, как любил Иван, жить игрой, забывая обо всём на свете, отдавать всю страсть, пыл, силы и эмоции, уметь подчинять тело до риска аутотравмы, чтобы понять тех, кто выловил эту находку из глубины времён. А что физические данные людей того времени и современников не были равны – никого не волновало. Медицина и физиология к тому времени «разбудили» многие «спящие» центры в мозгу человека, и «разбудить» их у Ивана не представляло сложности.
Игру он начал в четвёртом номере у сетки, в нападении – угрозе. Подавала сборная Москвы. Первый мяч был послан, как и ожидалось, в будущее, второй – на заднюю линию обороны площадки землян. Мяч принял игрок второй защитной линии Гвендолин, разводящий игрок-координатор во втором номере – Стан подкорректировал передачу и выдал мягкий скользящий пас невысоко над сеткой, так называемый классический полупрострел. Иван, подпрыгнув над блоком, пробил мяч почти вертикально вдоль сетки, в первую линию площадки сборной Марса. Но тут пришла первая подача, посланная в первый номер площадки землян и, как оказалось, на шесть секунд в будущее. Ошибся в приёме Сергей, при передаче нападающему во второй номер переиграл Иван, и мяч был утерян. «Белый балл». Подача осталась у марсиан, а игрокам сборной Земли засчитывалось лишь одно очко – половина оценки. Забей они оба мяча – заработали бы «красный балл» – очко и подачу.
С этого момента у землян явно не пошла игра. Резко, непонятно. Словно утратились навыки игрового контакта и пропали куда-то реакции и чутьё времени.
