Человек в капюшоне сжал зубы, с некрасивой ухмылкой кинул в шляпу мелкий медяк и двинул в сторону метро.
* * *
Прошла неделя.
Группа нашла им квартиру в северном районе Гамбурга, рядом со станцией метро «Кивитсмор». Первый этаж, балкон с выдвижным навесом – идеально для старшего с бутылкой «Францисканера» или стаканом «Чивас Регал» в руке. Майор наслаждался затянувшейся командировкой. Вечером вышвыривал из головы все эти разноцветные фасады, черепичные крыши и перекрестия линий метро и расслаблялся, глядя на перерытую кротами и облюбованную кроликами лужайку.
Иногда у балкона раздавалось просительное мяуканье полосатого кота. И тогда сердце Глеба тянулось к жене и коту Филимону. Сердце старшего, казалось, не имело магнитов для тоски, билось ровно и безупречно.
Скоро отзовут, думал без сожаления Глеб. След нуса потерян. Куплю Верочке сувениров и домой.
Иногда он думал о природе нусов. О людях с расстройством нервных клеток, экстрасенсорным феноменом. Думал поверхностно и некомпетентно, как думают об устройстве компьютера, ничего в этом не смысля.
– Медленно пьёшь, – сказал майор, вперившись взглядом в тяжёлые от дождя липовые соцветия. – Что, не угодили гитлеровские пивовары?
– Вкусное, – причмокнул Глеб. – Не люблю быстро.
– Так ничего не успеешь, – выдал философски старший.
– Вы его знали? – спросил Глеб, и глаза майора потемнели. – Он ведь из Группы? Так человека раскурочить – подготовка нужна.
– Много ты знаешь… – Старший вздохнул, потом сдался: – Знаю. Только нашим он перестал быть, когда полковника кокнул. А в бывших долго хаживать не позволят.
– А если не найдём?
– Так не одни мы ищем.
– А если перебежит?
– К фрицам-то? Испугается. Или они испугаются. Ты бы стал работать с шаровой молнией?
Глеб пожал плечами. Он пока не понял, как к этому относиться. Труп полковника на фотографиях оставался трупом на фотографиях. Мало, что ли, он видел жмуров? В учебке на вскрытиях насмотрелся. А что до нусов… Ну, вот неделю бок о бок – как прислуживать волшебнику, не понимая секрета фокусов. Попросить старшего, чтобы стёр из памяти измену Верочки? Которую простил, выдавил кровью и гноем… но не до конца.
Кстати, умеют ли нусы стирать воспоминания?
– Чушь всё это, – сказал старший, и Глеб впервые почувствовал, что кто-то рядом, в его мыслях. Это было похоже на неприкрытую дверь в ванной.
Глеб понял, что майор безбожно пьян. Глаза провалились в глазницы, лицо будто онемело. Самое время для расспросов.
Только в голову ничего не лезло. Какая-то теория, общее и неважное.
– Как работает мыслеформа?
– Как стрела, раз – и всё, – отмахнулся интонацией старший, но по своему обыкновению продолжил: – Знаешь, что такое аффирмация? Установка, фраза… Например: «У меня всё хорошо» или «Чтоб ты сдох». Повторяй многократно, и будет тебе счастье. Ну, или несчастье другому. Рано или поздно. У сканеров, – старший говорил о нусах так, будто сам им не был, – аффирмация срабатывает почти мгновенно, временные рамки ужимаются, курок спускается: «рано или поздно» превращается в «сейчас». Фатальный сдвиг.
– Быстрое проклятие, – пробормотал Глеб. – Выходит, надо только подумать?
– Не только. Надо, чтобы тебя услышали. Подключиться к реципиенту, взломать защиту и проорать ему это прямо в мозг.
* * *
Старший лежал в наполненной до краёв ванне. Из воды торчали фермы колен, аккуратные ноздри и синеватые губы. Вода была холодной. Глеб поёжился, глядя на майора.
– Вода, – сказал старший, минуту назад позвавший Глеба, – совсем забыл о воде.
Младший ждал.
– Вода, которая помнит. Чем больше воды, тем лучше. Для телекинетиков – это как бесплатный Интернет. Знаешь такое местечко?
– Мы ведь были на Эльбе. Паром, старые порты.
– Да, да, – шевельнулись над водой губы старшего, – но там много шумов, вода слишком низко… Нет экскурсий на подводной лодке?
Глеб подумал. Заглянул в воспоминания трёхгодичной давности, когда одноклассница Верочки позвала подругу к себе, в Гамбург, и тут же увидел то, что искал майор.
– Эльб-туннель, – сказал Глеб.
– А поподробней?
– Старый туннель под Эльбой, почти полкилометра под рекой. Построили больше века назад, когда перестали справляться паромы.
Старший сел в ванне. Высокий, даже в таком положении. По мраморным мышцам медленно ползли капли.
– Далеко от нас?
– Станций пятнадцать. С пересадкой.
– Погнали.
* * *
Каждое новое утро он говорил себе: завтра. Ещё один день – и уеду.
Но не уезжал – слушал тяжёлое шевеление Эльбы над головой. Часами бродил по туннелю и внимал отпечатавшемуся в воде прошлому. Самые яркие и крикливые воспоминания передавались от молекулы к молекуле, всегда оставаясь на одном месте. Над туннелем.
Человек в капюшоне чувствовал копошение образов, шёпот мёртвых голосов. Прошлое, как ржавчина, покрывало железобетонные плиты, которыми сорок лет назад укрепили свод.
Видел, как организмы строителей пожирает кессонная болезнь – чтобы избежать течи, в штольне поддерживали повышенное давление.
Видел агонию погибшего под колёсами парового автомобиля ребёнка.
Видел дуэль немецкого унтер-офицера и австралийского пилота, которого сбили над Эльбой. Забрызганные кровью погоны вермахтского типа и изогнутую нашивку с бледно-голубой надписью на тёмно-синем фоне. Безумные глаза. Они стояли друг напротив друга, как два сломанных орудия, а лампы на грязных стенах брызгали искрами. Из ушей австралийца выстрелили толстые курящиеся струи, кровавая кашица полилась на спасательный жилет – из глазниц, из ноздрей, изо рта. Но первым упал унтер-офицер. Его лицо было чёрным, в глазницах кипела кровь, челюсть неестественно оттопырилась. Австралийский пилот улыбался мёртвым расплавленным ртом.
Человек в капюшоне пересматривал эту дуэль десятки раз. Как любимую сцену из фильма (такой когда-то была сцена на крыше из «Бегущего по лезвию»).
Ещё один день, говорил он. Ещё один. Последний. Но завтра был очередной сеанс. Дуэль длиною в жизнь. Трагичное, страшное, чарующее.
Человек в капюшоне хотел оказаться на месте одного из дуэлянтов. Остаться в тоннеле, в памяти Эльбы.
Ещё бы научиться ненавидеть противника, как немец и австралиец ненавидели друг друга. Видеть настоящего врага, а не того, кто хочет избавиться от тебя из страха.
Глаза в глаза. Ненависть, отражённая в ненависти.
На середине тоннеля, под информирующей об этом табличкой, кто-то нарисовал чёрным маркером фигурку человека, сидящего в позе лотоса. У человека было три глаза, третий – между бровей. Чакра аджна. «Приказ» на санскрите. Аджна управляла умом. Третий глаз вывели синим маркером.
И ни фига она не синяя, со злобой подумал человек в капюшоне, чакроведы сраные. Она, аджна эта, жёлто-зелёная, трупного оттенка. А ещё ей можно взрывать черепушки. В прямом смысле: бах! – и кровь с кусочками думалки во все стороны.
Уеду, пообещал он себе, завтра.
* * *
Суббота пахла праздником. Была звонкой, яркой: розовой, зелёной, жёлтой, голубой. Ближе к обеду разноцветные струи потекли в чашу района Санкт-Паули.
Электричка полнилась нарядными людьми. Напротив Глеба сидела троица в пёстрых брюках-клёш, блестящих пиджаках и кукольных париках. Мужчина у окна порос улыбчивыми подсолнухами. В пластиковых стаканчиках искрилось и пузырилось молодое вино. Повсюду были цветы и ленты: на одежде, в волосах, в глазах и даже, казалось, в немецкой речи – тяжёлые соцветия с треугольными лепестками.
– Что празднуют? – спросил старший.
– День хиппи. Любовь, свобода… что-то в этом духе.
Они вышли на станции Санкт-Паули, впереди стучали огромные деревянные калоши, над эскалатором плыли золотые и изумрудные кудри, соломенные шляпы, бархатистые шарфы.
Автомобильное движение перекрыли, двери баров были распахнуты настежь, в хмельном воздухе покачивались шары и гирлянды, звучали шлягеры семидесятых. У Глеба рябило в глазах. Старший косился на мужчин, переодетых в женщин. Грузовики ждали у обочин, чтобы – скоро, скоро! – покатить по проспекту, изрыгнуть в толпу конфеты, цветы, мыльные пузыри.
Спустившись к набережной, они направились к кирпичной меднокупольной ротонде. Никаких табличек, вывесок. Глеб вёл старшего, как когда-то вели его.
В подъёмной шахте майор изменился. Но не до конца, будто по принуждению – на середине трансформации из человека в ищейку. Размашистым винтом уходила вниз лестница, липла к выгнутым стенам. Мерно гудели моторы грузовых подъёмников.
Они спустились лестницей.
По тротуару туннеля жиденько текли туристы. В жёлобе проезжей части зазвенел велосипед. Негусто: видимо, многих привлекли гуляния в Санкт-Паули.
Керамическая чешуя свода блестела в электрическом свете, казалась влажной. Длинные чёрные турбины, отвечающие за вентиляцию туннеля, будили воспоминания о Жюле Верне; барельефы из майолики – раки, рыбы, змеи, пингвины – о Лавкрафте.
– Что? – вырвалось у Глеба при виде осунувшегося лица старшего.
Майор остановился и смотрел вверх. Парочка корейских пенсионеров с ворчанием стянула чемодан на проезжую часть, чтобы обойти зазевавшегося мужчину.
– Если он был здесь и видел это… – произнёс старший, – я найду его.
– Видел – что?
– Это, – повторил майор. – Эти двое… уф-ф… память о них как радиация…
– Мы сами как радиация!
Глеб дёрнул головой в сторону старшего. Голос принадлежал не майору, но странным образом исходил из его головы, будто череп нуса превратили в динамик.
Превратил тот, кто продолжил:
– А теперь они пытаются залить нас бетоном. По одному. Что тебе сказали, майор?
– Правду. Что ты стал убийцей. – Старший смотрел на человека в капюшоне, который сидел у стены в нескольких метрах от них.
– Стал, – согласился человек в капюшоне. – Выбор, как всегда, был невелик. Убей или будь… Ирония в том, что тот, кто направил мне ствол в лицо, тоже был в списке. Ты знал, что полковник Цигун – сканер?
– Догадывался, – ответил старший.
Майор оставался неподвижным. Нусы использовали для схватки другие мышцы – ментальные. Глеб почувствовал, как в старшем разгорается жаркий ком, пульсирует, ищет выход, зеленовато-жёлтый, опасный, прожорливый. Каким-то образом Глеб оказался включён в искрящую цепь, на концах которой были два телекинетика: слышал их мысленный разговор, задыхался от едких паров решительности. Если они начнут сейчас, пострадают люди, подумал Глеб, надо их остановить… пока не подступило, не порвалось, не выцелило…
Он двинулся вдоль стены, пальцы левой руки скользили по белому кафелю, правой – скручивали колпачок со шприца со снотворным.
Сидящий у стены человек поднял голову, в чёрном овале капюшона Глеб не увидел даже глаз. Не смотри туда! Он отвёл взгляд, принялся повторять про себя дурацкую считалку – всё, как учили в учебке.
– При любом раскладе Группа в выигрыше, – сказал человек в капюшоне. – Минус один сканер. А то и два. Как семьдесят лет назад… Ты ведь видел эту дуэль, майор… видел что-нибудь прекрасней?
– Видел, – невозмутимо произнёс старший. – Улыбку дочери.
– Тогда отступи. И любуйся ей каждое утро.
– Ты знаешь, что не отступлю.
– Знаю…
Человек в капюшоне замолчал. Почему? Майор взял верх?
Глеб подскочил к нусу и выбросил вперёд руку.
Игла чиркнула о плитку, застряла в шве за спиной бесплотной фигуры и сломалась.
– Фантом! – крикнул старший.
Глеб понял это секундой раньше. Человек в капюшоне создал своего двойника, обманку из эфирной энергии.
Взгляд майора метался по туннелю. От туриста к туристу, словно плёл невидимую сеть. Рот старшего распахнулся, лицо постарело, под кожей проступили чёрные вены.
– Где ты?!
Мимо Глеба проковылял мертвец в замызганной полевой куртке, стальном шлеме и чёрных сапогах. Челюсть призрака словно выдернули из черепа. Глаза были забиты свернувшейся кровью. Нашивка, свастика…
Мертвец прошёл сквозь велосипедиста, и оба миража потеряли чёткость.
Длинные жёлтые лампы оглушительно моргали, между металлическими конструкциями в кирпичных дырах проскакивали голубые молнии.
А потом в туннеле под Эльбой остались лишь трое.
Глеб, старший и тот, кто шагнул к ним из темноты со стороны южного входа.
Голова нуса едва помещалась в капюшон. Человек ткнул пальцем в розовую опухоль на лбу и крикнул:
– Я забрал их у воды, майор! Теперь они здесь! Продолжают сражаться и умирать. Взгляни на это последний раз!
Мыслеформа была настолько сильной, что увидел и Глеб. Дуэль двух паранормалов прошлого века. Скрученные пальцы пилота Королевских военно-воздушных сил Австралии. Пену в уголках рта унтер-офицера. Две столкнувшиеся стихии, два энергетических потока, извергнутых разумом противников. Немец атаковал первым, но гого (ответный удар) австралийца не уступал в силе.
Глеб не видел в этом сражении ничего прекрасного. Лишь бессмысленность, облачённую в бессмысленность. И восхищение этой матрёшкой разрушений, которая овладела сердцами старшего и человека в капюшоне.
Бессмысленно, особенно в свете того, что паранормалов в те времена не использовали по назначению – о них попросту не знали; ещё не были созданы ни Группа, ни Zentrale, ни что-там-у-них-в-Британии…
Бессмысленно…
Мысль показалась правильной, яркой, способной разорвать замкнутый круг копирования смерти. Она подняла Глеба на ноги и поставила между нусами, лицом к старшему. Надо было остановить его, дать уйти человеку в капюшоне.
Глеб сконцентрировался на полубезумных глазах майора, постарался мыслить направленно, как учили на тестах.
«Бессмысленно. Всё уже было раньше. Копия. Обманчивая красота», – транслировал он.
«Отпустите его. Он уже мёртв. Мертвецы в голове. Холодная вода».
Рот старшего левобоко пополз вверх.
Глеб почувствовал проблеск согласия, словно в голове майора вскрылась рана, и гной уносил напряжение и яд, но… не кончался.
А выплеснулся – прямо в рассудок Глеба. Горячим, ярким, жёлто-зелёным.
Глеб вскрикнул, сдавил виски ладонями, страшно выгнулся назад. Его тело дико хрустнуло. Изо рта выплеснулся фонтанчик крови.
– Уйди! – закричал без слов старший. Не просьба… возможно, попытка обмануть себя, улыбку дочери, оправдать, заглушить. Майор жаждал дуэли не меньше, чем человек в капюшоне.
Кожа рвалась багровыми полосами, сухожилия отслаивались от костей, мускулы натягивались и лопались. Глеба словно сломали через колено, но он продолжал висеть в воздухе, скребя по полу носками ботинок.
А потом стало жарко и бело – и больше никак.
Яд чужих мыслей вскипятил мозг, давление алого пара разломило череп на фрагменты – треугольный осколок вспорол кожу под правым глазом, цветом свернувшегося молока.
Лоб младшего ударился об асфальт. Сердце остановилось. По костям и позвоночному столбу прошлось чёрное землетрясение.
Глеб рухнул, и его встретила и приняла тяжёлая вода.
Дуэлянты мысленно шагнули друг к другу в старом туннеле под Эльбой.
Перила выщербленной лестницы
– Мне нельзя, – сказала она.
– Ой, а кто это нам запретил? – поинтересовался он дурашливо. Его пальцы замерли под резинкой её трусиков.
– Матушка Природа. Потерпи пару дней.
Олег погладил Олю по животу, поцеловал в плечо, откатился на свою половину кровати. По потолку проползли серые полосы – во двор свернула машина.
Он не сильно расстроился из-за несвоевременного каприза матушки Природы. Теперь, перед сном, мог спокойно подумать о том, что его волновало весь день и, похоже, не отпустит…
– Я в пятницу уезжаю.
– Куда? – сонно спросила Оля, и её голос с трещиной-хрипотцой всё-таки заставил его пожалеть о несостоявшемся сексе – снять напряжение не помешало бы: не думать о письме, о прошлом…
Она ведь тоже оттуда, неожиданно подумал Олег, из их прошлого. Белокурая, весёлая, воздушная Олька, с которой недолго встречался Стас, танцевали Жека и Игорёк, о которой мечтал Олег… Она нравилась им всем – четырём друзьям, их компании, банде.
– В Брест, – сказал Олег, – в «Оверлук».
Глаза привыкли к темноте. Оля перевернулась на другой бок. Её лицо лежало на подушке красивым овалом, светлая прядь спадала на пухлые, словно искусанные губы… и никуда не делась её лёгкость, её неисчерпаемая юность. Он встретил Олю спустя десять лет и не смог отпустить. А ведь раньше они с ней даже не целовались…
– Ты шутишь? – спросила Оля без надежды на положительный ответ. – Его, наверное, давно снесли.
– Не снесли. А выкупили и достроили. Я погуглил.
– «Оверлук»? Тот самый?
– Ага.
Оля села, зажгла бра и подтянула острые коленки к груди, разглядывая напедикюренные пальчики.
– Рассказывай, – сказала она. Словно ждала сказку на ночь. Тёмную историю.
– На «мыло» письмо пришло. – Он сел рядом с ней и тоже обхватил колени руками. Оля толкнула его плечом. – От кого-то из парней.
– Жека?
Олег обрадовался, что она вспомнила первым Жеку, а не Стаса. Конечно, у Оли со Стасом было не очень серьёзно, не так, как хотел Стас, до самого главного не дошло, но всё-таки… Олег был уверен, что Оля любила Стаса – тогда…
– Не знаю. Может и он. Письмо не подписано. А название ящика… сейчас….
Он взял с тумбочки телефон, открыл письмо и показал. Overluk2004@mail.ru.
Оля прочитала, а затем перечитала. Олег следил за её лицом.
– Хм. А если это шутка?
– Тогда посмеюсь и возьму такси до вокзала.
– Ты на письмо отвечал?
– Само собой.
– И что?
– Тишина.
– Но всё равно поедешь?
Олег кивнул.
– Я с тобой.
– Нет, – вырвалось у него.
– Почему?
– Потому…
– Хорошо, – помогла ему Оля, – хорошо.
Понятливая. Тёплая. Желанная. Осязаемый призрак прошлого.
Её рука зашарила по внутренней стороне его бедра.
– Хочешь, я ручкой?
Он закрыл глаза и утвердительно промычал.
* * *
Почему он не хотел, чтобы она ехала с ним?
Из-за Стаса?
Или потому что один из его друзей умер тринадцать лет назад?
Умер и возвратился.
Это практически не имело значения, потому что ничего не изменилось. Потому что они были вместе. Молодые и настоящие. Почти всесильные в своей дружбе, почти дикие в её обнажающихся трещинах.
Они были лучшими друзьями. Которые раз и навсегда. Которые с самого начала. Которые уже никто – огрызки людей, – когда всё кончается. Но, естественно, не понимали этого тогда. Не каждое из условий.
Они просто жили.
Даже после того, как один из них ушёл и вернулся.
* * *
В поезде до Бреста Олег перечитал письмо с ящика Overluk2004@mail.ru:
«Приезжай. Соберётся всё каре. Встретимся в вестибюле Оверлука».
И никакой даты и времени. Просто приезжай.
Каре. Так они называли свою банду. Четыре одинаковые карты. Четыре друга.
Он попытался вспомнить строки стихотворения Бродского, которые когда-то привязал к потерянной дружбе, к навалившемуся одиночеству, но не смог правильно выстроить слова. Пришлось лезть в телефон:
Да. Лучше поклоняться данности
с убогими её мерилами,
которые потом до крайности,
послужат для тебя перилами
(хотя и не особо чистыми),
удерживающими в равновесии
твои хромающие истины
на этой выщербленной лестнице.
За шторкой чувствовалось угасающее солнце. Олег убрал шторку. В окне прополз зелёный с жёлтой полосой бок тепловоза, открытые вагоны с углём и дровами. Посыпались окраины Минска. Кирпичные склады с синими крышами, гниющие под навесом деревянные поддоны, щётки вентиляционных труб, цистерны.
Он следил взглядом за высоковольтным проводом, считал ворон. Одна. Через столб – две. На следующем пролёте – четыре. Потом восемь. Геометрическая прогрессия какая-то…
Пожилой сосед напротив рассказывал краснощёкой женщине о качественной белорусской обуви, даже расшнуровал ботинок и продемонстрировал.
Олег улыбнулся и закрыл глаза.
На боковушке кашляла чеченка (чеченцы пёрли через Брест в Польшу – их возвращали, а они снова) в чёрном платке, сплёвывала в ведёрко из-под майонеза. В проходе гомонили её отпрыски, два пацанёнка в спортивных костюмах и шапочках «адидас».
Олег открыл глаза. Бетонные заборы. Грузовые вагоны без локомотива, некоторые с лесом. Провода разлиновали красноватое небо, Олег, как в детстве, следил за их нырками и резкими взлётами, надеясь, что вот-вот всё изменится: вселенная смилостивится, и он, наконец, выиграет в эту игру – провод избавится от столба-надзирателя и уйдёт ввысь, не останавливаясь…
– Можно пройти? – обратилась к смуглому мальчонке краснощёкая женщина.
– Куда вы все спешите, на тот свет? – сказала чеченка, оттягивая старшего.
– Это вы сейчас умно сказали, – фыркнула краснощёкая.
Пожилой мужчина возился с ботинком.
«Оверлук», подумал Олег. Банда-каре.
А потом: Оля.
Они, парни из каре, прозвали её Редиской. Она не обижалась. Казалось, что она не умеет обижаться в принципе. Даже когда её бросил Стас, перестал отвечать на звонки, – она, спокойная и рассудительная, с грустной улыбкой попросила Олега передать Стасу какую-то мелочёвку, тому не важную, но, наверняка, важную ей. Отпустила.
Моя девочка, подумал Олег, и в этот момент низкое, налившееся кровью солнце скрылось за облаками, и тёплая ладонь соскользнула с его лица.
* * *
Что он знал о дружбе? Даже не так: что он знал о настоящей дружбе?
Была ли их дружба настоящей? Или они просто выросли вместе? Или – была, но сплыла?
Эти вопросы, мучившие Олега больше десяти лет, сейчас звучали особенно громко.
Он отмахивался.
Его друзья, банда-каре – это раз и навсегда, других не будет. Других не нажил. В универе и на работах случались хорошие знакомые, которые, чего греха таить, были лучше и надёжней Стаса, Жеки и Игорька (во всяком случае, казались такими), но Олег полуосознанно держал новых знакомых на расстоянии, не впускал всецело в свою жизнь; возвращался в домик на дереве, над входом в который была прибита табличка «ДРУЖБА»… чтобы встретиться с призраками старых друзей.
Однажды он прочитал у Прилепина (на страничке в социальных сетях), из чего, по мнению писателя, слагается настоящая дружба: из комфорта в компании человека, в застолье с ним, и общей цели. Революции. Литературы…
Общих целей с парнями из каре Олег не имел. Какие, откуда? Когда не видишься долгие годы с теми… с кем просто вырос вместе.
– Пошёл ты, – сказал Олег Прилепину. – Они мои друзья, что бы там ни было. И других не будет.
Он бросил сигарету в металлическую воронку урны и потянул на себя дверь отеля «Оверлук».
