– Разрешение получено, – ответила таблица металлическим голосом.
«Пусть поставят укол», – думала я тихо. Даже плакать нечем.
Последний взгляд на мужчину с двуцветными глазами – хорошо, что он здесь был. Не такой ледяной и равнодушный, как другие. Хорошо, что у меня были эти часы даже здесь, что вообще была моя жизнь.
Пора, да. Я сама так хотела.
«Я не хотела!»
Веки все-таки начало жечь. Жизнь – она такая… От нее так просто не отказываются. Но я не буду при них рыдать, не буду просить пощады.
Вдруг поджались губы у Комиссионера слева – «моего». И голос его стал непривычно жестким:
– Запрос на отмену деактивации.
– Причина? – вопросила таблица после промедления.
Тишина.
– Хочу провести последний тест. Запрос на согласие системы.
– Код теста?
На человека с двуцветными глазами теперь смотрели мы оба – я и кареглазый. Я почти так же безжизненно, коллега в форме удивленно-раздраженно.
– FUS12AN.
– Слияние?! – Впервые кареглазый Комиссионер проявил нечто человеческое, даже выказал беспокойство. – Лиам, подумай…
«Лиам, значит».
– …ты обеспечишь ей очень болезненную смерть.
«Очень. Агонию».
Комиссионер, предложивший тест, молчал. Молчала и система. После ответ:
– Разрешение вами получено.
Теперь я слышала их диалог без слов.
«Подумай дважды…»
«Подумал. Это шанс ее очистить».
«Без шансов!»
«Решение принято».
Они словно поменялись ролями – застывшая в упорстве челюсть двуцветного, тревожный флер от кареглазого. Видимо, какой-то дряни с названием FUS даже этот гад мне не желал. Извращенной смерти.
– Накормить ее, – приказал непреклонный Лиам. И уже мне. – Поешь, тебе понадобятся силы.
Он вышел первым, а нелюбимый мной мужчина с карими глазами еще долго не закрывал висящую в воздухе таблицу. Меня предупредил, находясь мыслями не здесь:
– Если не поешь сама, введем тебе питательную капельницу.
Уходя, сообщил системе:
– Нам понадобятся два наблюдателя в камеру на нулевом этаже. Через час. И подготовить алгоритм реаниматологии…
На последних словах он покачал головой, и невысказанное зависло в воздухе: «Алгоритм, конечно, не понадобится – просто предписание…»
* * *
– Что это за… последний… тест?
Меня накормили рисовой кашей – липкой, безвкусной, – я была рада и ей. И еще больше сладкому чаю. Простому, горячему, ароматному. Так и начинаешь ценить простые вещи, на которые раньше не обратил бы внимания.
Хорошо, что Комиссионер с двуцветными глазами зашел в «столовую» для предварительного разговора. Мне был очень важен этот разговор, потому что человек, который говорит, что больше ничего не боится, врет. Мы боимся всего: неопределенности, боли, собственного будущего, особенно если оно наполнено неизвестностью.
Чужой вздох. Тяжелый, как мне показалось, и стрельнувшая мысль: «Спасибо, что вернули робу». Голым легко общаться только с собственным возлюбленным, но никак не с незнакомым мужчиной, который собирается вскоре творить с тобой нечто сложное и болезненное.
– Я говорил тебе, что Грера не терпит энергию Комиссионеров?
Отвечать «да» не имело смысла, он знал. Продолжил без моего ответа.
– Я наполню тебя собой, каждую твою клетку. И у Хвоста не останется шанса…
Чая было мало, нещадно сохло горло. И молчала я долго.
– У меня тоже?
«Не останется шанса».
Я часто бывала наивной, непредусмотрительной, даже глупой иногда, но теперь для иллюзий не осталось места. Слова кареглазого про «смерть в агонии» помнились отлично.
– У тебя… останется, – Лиам старался говорить мягко. – Иначе бы я не стал запрашивать разрешение на проведение этой процедуры.
«Останется крайне маленький».
На моем лице было написано все – страх, сомнение, нервозность. Обреченность, наверное.
– Кейна… – Мое имя, произнесенное тепло, почти нежно, вновь напомнило о чем-то далеком, хорошем и несбыточном. – Тебе нужно будет довериться мне. Понимаешь? Настолько, насколько это возможно.
«Совсем. Сумей это сделать».
– Заполнять тебя я буду по возможности быстро, потому что человеческая нервная система остро реагирует на такое вторжение, и времени у нас… будет в обрез.
«У нас».
Как будто были какие-то мы, даже ненастоящие.
– Сколько все это… будет длиться?
– Тем меньше, чем быстрее ты сможешь расслабиться. Ты сократишь этим и процент внутренних повреждений, если впустишь меня осознанно, если мне не придется… делать все с усилием.
«Рвать. Прорываться».
– Но я не умею… Не понимаю, как осознанно впускать кого-то.
Даже в этих чертовых условиях, в этой камере, когда меня били, я старалась не плакать, но сейчас очень хотелось. Что-то висело на волоске.
– Ты поймешь в процессе. Почувствуешь. Просто держись за мой взгляд, да?
«За то хорошее, что ты в нем увидела».
Момент завершения нашего диалога я старалась оттягивать максимально долго. Мне не хотелось возвращаться в камеру, не хотелось начинать что-то страшное, пугающее. И следующий вопрос прозвучал оторванно от темы, почти глупо:
– Тебе это приятно? Этот процесс…
Сложный взгляд – живая радужка, сейчас почти целиком синяя. И честный ответ, хотя Лиаму не хотелось отвечать честно.
– Отчасти. Это процесс временного поглощения материи, присваивания ее.
«То есть временно я соединю тебя с собой, сделаю тебя частью своего поля».
Я даже ощутила отклик той волны странного удовольствия, о которой он говорил.
– Но приятно во время того процесса, который нас ждет, мне не будет. Очень много напряжения.
– И мне не будет точно…
Плохо. Несмотря на кашу и чай, подкашивались ноги. Ослабло все – и тело, и разум.
На долю секунды мне показалось, что он желает коснуться моей щеки – состоявшееся действо, которое не состоялось наяву.
– Я активирую в тебе все центры удовольствия. Это максимум, чем я могу…
– Не нужно.
Подачка. Все равно, что обмазать пропитанный цианидом бургер, сообщить, что перед подачей тебе обсыплют его специями и даже обжарят для красивого вида.
Невеселая улыбка, не задевшая глаза.
– Надо. Иначе от болевого шока ты отключишься в течение первой минуты.
«А нам нельзя прерывать контакт сознаний».
Вот и все. Вот и договорили. Пора идти обратно. А я так и не услышала чего-то главного, чего-то очень нужного и важного. Да и верно ли было ожидать этого на СЕ?
«Верно».
Мне нужны были еще слова – настоящие, правильные. Плот, за который я смогу держаться.
– Скажи…
Лиам чувствовал завершающий вопрос во мне, ждал его, не выказывал нетерпения.
Я сглотнула.
– Скажи, что тебе не все равно.
Что я нужна тебе хоть в каком-нибудь смысле, что все это имеет для тебя значение, просто скажи…
– Мне не все равно, – ответил он. Ответил со странно тяжелым выражением глаз. – Если бы мне было все равно, я бы не стал отменять деактивацию. Идем?
Если бы сейчас он дал мне руку, я пошла бы за ним куда угодно.
Но он не дал. Развернулся, зашагал к выходу – пришлось с тяжелым сердцем двинуться следом.
Глава 8
Меня привязали к стене. Объяснили, что стоять все равно не выйдет, что толстые ремни, обвившие локти, бедра, живот – мера предосторожности от падения. Хорошо, что я не видела эти крючья в стене своей камеры раньше – мороз по коже.
«Да, можно лежа, – сообщил Лиам, – но площадь соприкосновения, если я лягу на тебя сверху, будет очень высокая. В течение минуты у тебя остановится сердце».
Никаких пошлых намеков, ровное предупреждение «патологоанатома».
Не надо «остановится»… Пусть будут ремни.
Кареглазый стоял от нас сбоку, смотрел на висящую в воздухе таблицу, на которой ярким зеленым абрисом высвечивалось мое тело – там, на этой таблице, будет видно, как идет процесс «заполнения», как изменяются жизненные показатели, нарисуется график, цифры, наверное… Еще двое у решетки – незнакомые мне наблюдатели.
– Готова?
Разве к этому можно быть готовой?
Но я кивнула, как болван, у которого лопнула одна из веревочек в тряпичной шее.
– Начинаем, – жесткий приказ Лиама коллеге, – фиксируй данные, производи озвучку.
И мне:
– Смотри на меня. Просто. Смотри на меня.
