Страница 1 из 2
– Ну вы же должны помогать, разве нет?! – с отчаянием и слезами в голосе снова и снова твердила молодая женщина, прикрывая руками едва выпирающий животик. – Помогать и защищать! Кто, если не вы?!
Ее выразительные глаза с ресницами, особо не нуждающимися в туши, покраснели от слез, щеки от многодневных переживаний запали.
– По-моему, я как раз и хочу тебе помочь, а ты упираешься, – с трудно подавляемым раздражением отвечал ей майор, чье слегка подрасплывшее тело с трудом умещалось в кресле. На разопревшем от жары лице пугающей краснотой горели свежие шрамы, складываясь на левой щеке в подобие креста, на правой – диагональю рассекая кожу. От этого его и без того неприятный облик приобретал и вовсе отталкивающий вид, еще больше пугая взволнованную посетительницу. – Что здесь непонятного, я не пойму? Я помогаю тебе, ты помогаешь мне. Заметь, помогаю в частном порядке, можно сказать, по доброте душевной, – он постарался придать голосу мягкость, но безуспешно. Грубый характер все равно прорывался наружу.
– И что же это за помощь такая? – она подняла на него заплаканные недоумевающие глаза. – Разве это помощь?
Мужчина вздохнул и принялся терпеливо объяснять:
– Ну, смотри, Олесь. Ты сама признаешь, что твой муж деньги в долг брал? Брал. Потратил их на красивую жизнь для тебя? Потратил. Он их вернул? Не вернул. Вы с ним в законном браке? В законном. Это значит что? Что теперь, после его смерти, все обязательства переходят на тебя.
– Я не отказываюсь от долга! – на эмоциях выкрикнула Олеся. – Я верну! Я все верну! Но не сейчас, не сразу! А они теперь приходят и угрожают мне! Угрожают, что или убьют или ребенка моего отберут!
– Вы можете чем-либо подтвердить факт угроз? – в скептической улыбке расплылся полицейский. – Что-либо, кроме ваших слов? – в ответ на ее едва заметное покачивание головой развел руками: – Ну вот… Что я приложу к твоему заявлению? – он снова перешел на «ты». – Эмоции?
Олеся опустила голову, закрыла глаза. Надежда получить помощь и защиту таяла, уступая в душе место горькому отчаянию.
– А вот если ты сейчас напишешь заявление, которое нужно мне, то я договорюсь о том, чтобы тебя оставили в покое хоть на какое-то время, и дали возможность возвращать долг частями, в разумных пределах.
– Но ведь это неправда, – взглянула в лицо майора девушка. – Я этого человека совсем не знаю, и то, о чем заявление, он не совершал.
– Откуда ты знаешь, совершал или не совершал? – суровый страж порядка стал ещё жестче, мелькнувшие на мгновение искорки доброты исчезли из глаз. – Если хочешь знать, то совершал, причем неоднократно, в отношении одной и той же девушки. Да так, что она теперь боится заявление на него писать. Но ведь такое нельзя оставлять безнаказанным, согласись.
– А если он потом мне что-нибудь сделает?
– Не сделает, – отрезал майор. – Его уже закрыли, но заявления нет. Уедет надолго на зону, а там с такими как он разбираются быстро и по справедливости, – он положил перед ней бланк заявления и ручку. – Пиши, я надиктую.
Олеся несмело подвинула бланк к себе, ещё раз с сомнением взглянула на мужчину – он копался в ящике стола, что-то там выискивая. Всхлипнув, она взяла в деревянные пальцы ручку, приготовилась писать.
– Смотри сюда, – он положил перед ней цепочку, на кулоне которого были выгравированы инициалы, – и запоминай. Вот эту цепочку ты сорвала с него, сопротивляясь, когда он тебя насиловал. Сорвала, а он и не заметил. И все остальное, что сейчас скажу, тоже запоминай. Будешь рассказывать в суде…
Несколько лет спустя…
– Здравствуй, мама.
Светловолосый худощавый парень с объемной спортивной сумкой на плече скрипнул дверью калитки словно бы несмело, словно забыл, каково это – переступать порог отчего дома. В глубоко посаженных серых глазах застыло тревожное ожидание – он не знал, как отреагирует мама на его неожиданное появление. Статья у него была «плохая» (не убийство, конечно, но тоже не «легкая»), после оглашения приговора по которой от сердечного приступа умер отец, оставив маму с семилетней дочкой на руках. Так что получалось, что смерть отца была на его совести, и он не знал, простила ли мама его за папу, да и за все остальное.
Мывшая посуду на столе под навесом женщина при звуке знакомого голоса вздрогнула, резко побледнела и, не вытирая мокрых рук, кинулась к сыну.
– Женя! Женечка! Сынок!
Она обнимала его, беспрестанно целовала родные щеки, с которых уже почти ушла юношеская припухлость, и отчаянно пыталась сдержать слезы радости. Когда первая волна эмоций схлынула, унеся с собой спазм в горле, она наконец смогла спросить:
– Ты вышел?! Тебя отпустили?!
Вместо ответа он просто кивнул – теперь спазмом перехватило горло у него. Еще чуть-чуть, и он бы наверное сам заплакал, как в детстве, но мама крепко прижала его к груди и держала так долго-долго, и его постепенно отпустило. Негоже все-таки мужику в двадцать восемь лет реветь как ребенку, пусть даже никто посторонний и не видит.
– А ты изменился, повзрослел, возмужал, – с любовью заглядывая ему в лицо, заметила мама и спохватилась: – А что же мы тут стоим? Пойдем в дом, – и повела как маленького за руку к крыльцу.
Она как будто боялась, что стоит ей выпустить руку сына из своей ладони, и он тут же исчезнет, пропадет еще на долгих восемь лет.
– Раздевайся, Женечка, – засуетилась мама, стоило им переступить порог, бросилась к холодильнику, от него – к плите. Потом убежала внутрь дома, вернулась через минуту с чистым полотенцем: – Освежись, умойся, ты устал с дороги, – и снова занялась готовкой.
Ухо давно отвыкло от маминого «Женечка», поэтому сейчас все внутри отозвалось теплом. Да и просто «Женя» он уже давно не слышал. Все последние годы он был просто «Крест», к тому и привык.
Умывшись с дороги, Крест распаковал подарки для матери и сестры – целый пакет шоколадных конфет, которыми славился город, где он сидел, золотые сережки – Насте, цепочка с кулоном – маме.
– Это тебе.
Он еще раз с удовольствием обнял маму, поцеловал ее в макушку, прячущуюся за тонким платком, однако не скрывающим поседевшие прежде времени волосы – свидетельство перенесенного стресса и многолетних переживаний, – и только сейчас заметил, как сильно она постарела. Кожа на лице и руках, потеряв упругость, стала мягкой, покрылась возрастными пятнами и сетью морщин. Зато глаза были все те же, мамины, добрые и лучистые.
– А где Настя? – спросил Крест, чтобы не дать подступающему к горлу кому выдавить из него слезу.
– Она в школе, – кинув взгляд на висевшие в простенке между окнами настенные часы, ответила мама и еще раз любовно оглядела подарок сына.
– А ты? – задумался Крест. Точно, он ведь еще на автостанции, рассчитавшись с таксистом, гадал, застанет ли кого дома и не лучше ли пойти сразу на работу к маме – в свою бывшую школу.
– А я на больничном, – она, положив цепочку обратно в бархатную коробочку и убрав ее повыше на полку, бросила нарочито беспечно: – Давление.
Крест не успел спросить, насколько серьезны проблемы со здоровьем, потому что за спиной распахнулась дверь и на пороге появилась Настя. Сестренка, которую он помнил совсем еще девочкой. Сейчас же ей было почти пятнадцать.
– Привет…
При виде незнакомого человека Настя замерла. По ней невозможно было сказать, узнала она брата или нет. Она с подозрением и настороженностью оглядывала Креста, не спеша отвечать на его приветствие.
– Насть, это Женечка вернулся, твой брат. Ты не узнала? – ласково и радостно заговорила мама, но сестра тут же ее оборвала:
– Узнала, – бросила она сквозь зубы и, не здороваясь с ним, не подходя, не глядя на растерявшуюся маму, скользнула к себе в комнату, демонстративно шумно задернув за собой шторки, служившие дверью.
– Наверное, в школе что-то случилось, – тихим извиняющимся тоном предположила мама, догадываясь, насколько неприятна сыну эта сцена, на что тот лишь улыбнулся ободряюще – мол, все в порядке.
Пока мама собирала на стол, Крест заново знакомился с домом, перебирая в памяти всплывающие воспоминания. Счастливое детство, не омраченное ни пьянками, ни скандалами. Увлекательные школьные годы, разделенные с верными друзьями. Легко дающаяся учеба и без помощи родителей, учителей в местной школе, занятия спортом. Запоминающийся выпускной, когда он единственный раз в жизни опьянел от шампанского, а затем взрослая жизнь в большом городе. Бюджет в университете, лихое студенчество и мечта стать программистом, которая так и осталась мечтой, после того как его, студента-третьекурсника отчислили из вуза в связи с уголовной статьей. Но даже сейчас, после всей отсидки, вернись Крест в прошлое, он поступил бы точно так же.
– Настена, пойдем обедать. Ты куда?!
Мамин голос отвлек парня от приятных воспоминаний, а громкие, быстрые шаги сестры в сторону входной двери вместо обеденного стола напомнили о далеко не радужном настоящем. Оглушительный хлопок двери окончательно испортил настроение.
Крест усиленно делал вид, что все в порядке, что ничего особенного не произошло, что он всецело поглощен маминой стряпней, по которой и вправду безумно соскучился, но неприятный осадок остался. Скованно чувствовала себя и мама. На ее лицо набежала тень, согнав выражение радости. В который раз Крест задумался, а как они жили все это время? Каким человеком выросла Настя? Понятно, что она еще подросток, но не наложила ли история с ним мрачный отпечаток на ее не до конца сформировавшийся характер? И все равно, если повернуть время вспять, он сделал бы то же самое, даже зная, что сядет.
Уверенный стук в дверь прервал обед, длившийся в молчании, и на пороге возникла кряжистая фигура дяди Миши, маминого брата, жившего в этом же селе. Он по обыкновению неторопливо стянул сапоги, повесил кепку на крючок вешалки, когда-то собранной школьником Женей на уроках труда, вразвалку прошел на кухню.
– С возвращением тебя, что ли, племянник, – дядя Миша протянул короткопалую ладонь, в кожу которой как будто намертво въелась соляра, крепко пожал протянутую для рукопожатия руку Креста. – Ты к нам надолго? Или насовсем вернулся?
Мать засуетилась вокруг стола, накрывая на еще одного человека.
– Как получится, – пожал плечами Крест. Он вообще еще не строил никаких планов, хотел просто побыть дома, насладиться свободой. Теперь подозревал, что просто «насладиться» не получится, придется налаживать отношения с сестрой, которая мало того, что находилась в переходном возрасте, так еще и была для него, по сути, абсолютно незнакомым человеком. Настя совершенно не походила на ту веселую и ласковую девчушку, которую он помнил, ни внешне, ни характером – но, возможно, это было первое, обманчивое впечатление. К тому же он сам запретил маме навещать его в тюрьме, и на какое-то время родственная связь между ними была потеряна. Звонил он сам, редко, не желая лишний раз напоминать матери о том, где и почему ее сын.
– А к нам Настя ваша прибежала, к Машке моей. Лица на ней нет. Сказала, ты приехал, – дядя Миша откусил кусок хлеба, зачерпнул ложкой мясное рагу. – Я сразу к вам.
– Спасибо, дядь Миш, что маме помогал все это время по хозяйству, – совершенно искренне произнес Крест, – особенно когда бати не стало. Без тебя бы не справились.
– А как же иначе? – брат матери качнул головой, прожевывая мясо. – Не мы, то кто? Ты к нам заходи, Машку мою не узнаешь, вымахала девица. А была мелкая, все с твоей Настей собачились, сейчас дружат. Машка в этом году школу заканчивает, поступать будет.
– Как-нибудь зайду, – пообещал племянник, как будто в селе можно было не зайти в гости.
– Ты мне вот что скажи, – шепнул на ухо Кресту дядя, когда мать вышла во двор, – ты и правда ту девку того…? Не верится мне, не был ты таким подонком, да и мать переживает. Ей это все морально тяжело далось. Шутка ли, педагог, завуч школы была, а сын насильником оказался. Шум стоял на весь район.
Крест опустил голову. Решение далось тяжело, но виделось единственно-верным. Лучше мама пусть переживает только об этом, чем еще и о том, что сын отсидел ни за что. Поэтому он растянул губы в непринужденной улыбке и посмотрел в глаза дяди, стараясь не замечать, как взгляд того становится жестким.
– Это все прошлое. Не нужно его ворошить.
– Ты куда, сына? – заволновалась мама, когда вечером Крест, воспользовавшись тем, что та переключила внимание на дочь, засобирался на улицу.
Надоело ловить на себе жалящие недовольные взгляды сестры, чувствовать исходящий от нее негатив. Почему-то здесь, дома, он оказался уязвим и беззащитен перед теми, к кому так жадно стремился. Морально он был готов к тому, что окружающие не скоро забудут его преступление и не единожды напомнят о нем, но вот то, что с порога его оглушит неприятием сестра, этого он не ожидал. Поэтому, как только мама скрылась в комнате Насти, и оттуда донесся возмущенный бубнеж подростка, Крест натянул спортивку, кроссовки и ушел бродить по родным улочкам.
На улице уже темнело, несмотря на то, что дни давно шли на рост. Крест медленно шел по улице, прислушиваясь, наблюдая за тем, как во дворах домов за высокими заборами сельчане занимались домашними делами. Скрип, стуки, невнятный говор, редкие вскрики на фоне свежего весеннего воздуха – все это было давно забытой мелодией, сопровождавшей его первые семнадцать лет жизни.
У большого дома из красного кирпича под новой, недавно перекрытой крышей в конце улицы Крест остановился. Здесь жил его друг и одноклассник Макс Сладких, косвенно из-за истории с которым Крест и оказался на зоне. Только об этом мало кто знал – сам Макс, Крест и пара друзей в городе. По словам мамы, после произошедшего несчастья семейство Сладких никуда не уезжало из деревни, так и жило здесь в заботах о сыне.
Сквозь забор Крест разглядел на заднем дворе беседку, где в приглушенном свете сгущающихся сумерек в инвалидном кресле угадывалась знакомая фигура. Крест свистнул особым свистом, служившим когда-то средством общения в их мальчишеских играх, и фигура в кресле зашевелилась, принялась оглядываться по сторонам.
– Макс, – Крест свистнул еще раз, махнул рукой, привлекая внимание.
Больно было смотреть на то, как некогда здоровый и крепкий парень превратился в обездвиженного калеку, способного передвигаться только в инвалидном кресле. Зато радость на лице Макса была неподдельная, искренняя, как у мамы.
– Джон!
Еще одно забытое прозвище.
Крест распахнул калитку, вошел во двор, мужским объятием приветствовал друга. На крыльце дома тут же появилась тетя Галя, мать Макса, привлеченная громким лаем молодой овчарки, бешено скачущей на цепи у конуры в дальнем углу двора. Старина Рекс, рыжий пес с черными подпалинами на брюхе, привыкший ко всем друзьям своего юного хозяина, которого помнил Крест, уже умер.
Судя по тому, как сухо поздоровалась женщина, Крест сделал вывод о том, что она тоже не в курсе, что же на самом деле привело к его аресту и последующему заключению. Что ж, друзья сдержали слово, и никто ничего не узнал. Интересно, а сам Макс?
– Как жизнь? – Крест хоть и не хотел, но не сдержался, скользнул глазами по спрятанным за теплым пледом ногами друга, которые больше ему не служили.
– Знаешь, иногда я думаю, что моя жизнь сложилась все же лучше твоей, несмотря на то, что я теперь калека, – горько пошутил Макс, и Крест понял, что тот все знал. – Спасибо, Джон. – Знал и ценил.
– Джон, – улыбнулся Крест, – ты все так же любитель английского?
– Нет, – вздохнул Макс, – теперь у меня другие интересы: удаленный заработок, прокачка мозгов. Путешествую я теперь исключительно виртуально, благо, интернет и в нашу дыру провели. Стараюсь не раскисать, в общем.
Они еще долго болтали, сидя в беседке, вспоминали юность, шальное студенчество, разные смешные случаи, коих было немало. Когда уже совсем стемнело, и в беседке включилась лампочка, вокруг которой сразу зароилась мошкара, Макс сказал:
– Зря ты тогда вписался за меня…
– Не зря, – тут же оборвал его Крест. – Случись это еще раз, сделал бы то же самое.
– Этот козел на тебя такую статью повесил, – голос Макса от волнения сорвался. – Я даже не представляю, что ты за столько лет на зоне вынес.
– Ну да, статейка оказалась с плюсом, – Крест невольно усмехнулся. – Только там тоже люди сидят. Люди, которые умеют думать, и способны разобраться, где правда, а где наглое гонево. Если ты за меня переживаешь, – он перевел взгляд на друга, – то напрасно. Я нормально отсидел, спокойно. Не вини себя. Я знал, на что шел.
У Макса от его слов явно полегчало на душе. Вот и непонятно, кому все эти годы было хуже – отбывающему наказание Кресту или пребывающему на воле искалеченному Максу. Правду говорят, у каждого своя тюрьма.
Они еще немного побеседовали о том, о сем, и Крест, отказавшись от чая, начал прощаться. Понимал, что долго задерживаться не стоит – мама будет волноваться, а хотелось еще чуть-чуть прогуляться.
Он решил сделать круг, пройтись по центральной площади, освежить голову. Вокруг уже было совсем темно, но Крест мог найти дорогу даже с закрытыми глазами – настолько все осталось неизменным. Где-то там впереди был клуб, в котором по пятницам, субботам и воскресеньям проводилась дискотека. Вот и сейчас по сотрясающим темноту басам и всполохам в темном небе он понял, что традиционная дискотека начинает набирать обороты. Из любопытства Крест направился туда.
Клуб, в котором проходила дискотека, располагался в здании бывшего коровника. По обеим сторонам зала тянулись ряды стульев, в дальнем конце была сооружена деревянная сцена. Некогда в юности Крест с друзьями тоже заглядывали сюда, сейчас же, оказавшись внутри, он почувствовал себя чужим.
Зал до отказа был набит подростками в возрасте от двенадцати до восемнадцати лет. Парни, странно одетые, с крашенными волосами и серьгами в ушах и носу, девчонки в слишком коротких юбочках и на немыслимых каблуках. Они ритмично отплясывали под современную песню, где был сплошной набор бессмысленных слов. На сцене за диджейским пультом стоял такой же малолетка с разноцветными дредами на голове и заплетающимся языком периодически выкрикивал в микрофон что-то невнятное. Интересно, это у них в поселке молодежь вся повырождалась или с наступлением утра эти монстры превратятся в обычных подростков?
Приглядевшись к окружающим повнимательнее, Крест понял, что все находящиеся тут пребывают явно «навеселе». Конечно, по молодости и они с ребятами, бывало, выпивали перед дискотекой, хотя сам Крест никогда не напивался, но нынешнее поколение их превзошло. Одна из девушек не удержалась на ногах, растянулась прямо посреди зала и, кажется, собиралась заснуть прямо на полу, не боясь быть растоптанной. А парочка подростков по соседству так увлеченно целовалась, что и не заметили, как начали раздеваться, по-видимому, собираясь заняться любовью на глазах у всех.
Хороша дискотека, ничего не скажешь. Крест уже намеревался уйти, как вдруг кто-то коснулся его руки.
– Потанцуем?
Девушка, которая стояла напротив, не была похожа на тех, кто здесь тусовался. Скромно одетая, без каблуков и яркого макияжа. И как ее сюда занесло?
– А я тебя здесь раньше не видела, – улыбнулась она, желая заполнить затянувшуюся паузу.
– Меня здесь и не было, – честно ответил он и добавил: – Уезжал, далеко.
– А меня Аля зовут.
– Женя, – чуть помедлив, ответил Крест.
– Потанцуем? – повторила она приглашение, видя, что джентельмен колеблется.
Крест скептически осмотрел отрывающуюся под музыку толпу и выдвинул встречное предложение:
– Может, просто прогуляемся?
Девушка легко согласилась, без сожалений оставив в клубе подруг, если таковые имелись. Доверчиво пошла с новым знакомым, даже не думая о том, что это, возможно, опасно. Причина такой открытости стала ясна, как только выяснилось, кто ее отец.
– Анатолий Сергеевич Рыльский, участковый, – просто, без тени хвастовства ответила Аля, и Крест тут же выудил из памяти все, что помнил об их участковом. Ну да, Анатолий Сергеевич, и его единственная дочь, в пору его школьных лет – мелкая дошкольница.
– А, да, помню. Значит, ты вон там живешь? – он указал головой в сторону стоящих в отдалении рядов одноэтажных домов. – Дом номер семь.
– А ты откуда знаешь? – удивилась девушка, и Крест представился еще раз:
– Я Насти Крестовской брат, только ты меня, скорее всего, не помнишь.
– Нет, не помню! – ее интерес вспыхнул с новой силой, и она, опередив парня на шаг, заглянула ему в лицо. – Вообще не помню. Настя никогда про брата не говорила, правда, мы с ней редко общаемся.
Крест ничего не ответил, лишь улыбнулся невеселой кривой улыбкой, утонувшей в темноте. Они медленным шагом шли от клуба мимо спящего в ночи здания детского сада, а вслед им неслись взрывы хохота подвыпившей молодежи. К клубу только что подошла новая кучка подростков, и ночной воздух прорезал неожиданный и громкий визг:
– Блин, Настя, дура! – и снова кто-то оглушительно захохотал.
Крест, замедлив шаг, остановился, оглянулся. Возле клуба кучковались тени, с разных сторон слышались подвыпившие голоса, сливающиеся в единый гул. Чуть поодаль, ближе к дороге, стояла компания из пяти человек – две девушки и три парня, и именно оттуда снова завизжали, истерично хохоча:
– Оно же холодное!
Одна из теней подпрыгивала на месте, пытаясь сбить с ног капли воды, пролитой на нее нерадивой подружкой. Крест направился туда, Аля – следом за ним. Еще не доходя до них, в одной из фигур он узнал Настю. У всей компании в руках было по бутылке пива и по сигарете. Они что-то рассказывали, перебивая друг друга, во все горло гоготали.
Крест, остановившись за спиной сестры, громко спросил:
– Ты что здесь делаешь?
Настя от неожиданности резко прервала смех и, бросив на него недоумевающий косой взгляд через плечо, недовольно буркнула:
– А тебе-то что?!
Чтобы скрыть мимолетный испуг оттого, что брат застукал ее с сигаретой, она вела себя нарочито грубо.
– Мама знает? – проигнорировав ее встречный вопрос, спросил Крест.
– Конечно! – фыркнула сестра.
– Настя, это кто? – вопросительно взглянул на нее парень, стоявший рядом. В сумрачном свете от неоновой вывески над клубом Крест разглядел у него на щеке родимое пятно и догадался – Андрей, племянник его одноклассницы Ольги Никитиной.
– Никто, – презрительно усмехнулась та.
– Никто? – невольно эхом повторил Крест, чувствуя себя стариком – настолько велик показался ему разрыв между ним и сестрой и ее ровесниками. – Пошли домой.
– Отстань!
– Насть…
– Слушай, иди домой! – болью кольнуло неуважение, звучащее в ее голосе. – Тебя там мамочка заждалась! Дождалась наконец!
На следующее утро Крест засобирался в уголовно-исполнительную инспекцию территориального отдела внутренних дел. На постановку на учет давалось всего три дня, и тянуть с этим делом не следовало. Отдел полиции располагался в райцентре, в тридцати километрах от их поселка. Рейсовые автобусы ходили туда раз в два часа и, сверившись с расписанием, висевшим в прихожей, Крест направился на остановку.
В десять утра на улицах поселка было малолюдно – дети находились в школе, а рабочий класс уже уехал утренним рейсом на работу – кто в райцентр, кто на железнодорожный вокзал, чтобы оттуда на электричке отправиться в областной центр. Здесь работать кроме как в школе, магазине или на хлебокомбинате за поселком больше было негде. Раньше был еще деревообрабатывающий завод, но несколько лет назад его закрыли.
Сам поселок состоял в основном из деревенских домов, да двух пятиэтажек, выглядевших здесь великанами. В самом центре располагался единственный в селе магазин, где продавалось самое необходимое, за ним чуть поодаль – территория школы и клуб, дальше, ближе к окраине стояла церквушка, за ней простиралось кладбище, частично скрываемое лесом, а справа полуразрушенная усадьба, построенная здесь два века назад для графского семейства.
Возле остановки уже скопился народ. Мужчина преклонного возраста читал газету на лавочке, рядом с ним устроились две старушки, держа в руках пустые тележки для продуктов, чуть дальше прогуливалась вперед-назад молодая женщина с ребенком на руках. Так как магазин в поселке был один и небольшой, ассортимент в нем довольно быстро заканчивался, вот жители и ездили в райцентр, где кроме сетевых магазинов, был еще и рынок. Там же была и областная больница, а в селе отсутствовал даже аптечный пункт.
До прихода автобуса оставалось еще немного времени и, остановившись неподалеку, Крест приготовился к ожиданию. Ленивым взглядом он окидывал слегка подзабытую картину родных мест, наслаждался свободой, как вдруг услышал приглушенный голос одной из старушек:
– Смотри-ка, сын Екатеринин никак вышел.
– Кто? Женька, что ли? Тот, что за насильничество-то сидел?
– Ага, он самый. Ох, что же теперь будет. Теперь девкам по улице ходить страшно.
– А помнишь, что говорили? Он ее до полусмерти избил, а она беременная была!
Хоть и переговаривались бабки шепотом, Крест слышал каждое их слово, произнесенное не только с восторженным страхом, но и с нескрываемым интересом (как же им хотелось всласть пообсуждать его грехи). И не только он. Молодая женщина испуганно покосилась в его сторону и, взяв ребенка на руки, отошла подальше. Пожилой мужчина тоже оторвал взгляд от газеты и презрительно хмыкнул.
Ага! Избил, убил и съел! Какой только чушью не обросла его история! Неудивительно, что родные напряглись после его возвращения, а родная сестра и вовсе возненавидела. Он не мог за это на нее сердиться, потому и ушел вчера после ее колких слов у клуба, ничего не сказав. А все остальные… а на остальных плевать, пусть говорят, что хотят!
Уже в автобусе, пройдя в самый конец салона подальше от любопытных ворчливых бабок, Крест устроился возле окна. Беглым взглядом он прогуливался по мелькающим пейзажам – лесам, полям, деревням, уносясь памятью в прошлое. Когда-то он чуть ли не ежедневно ездил этим маршрутом, даже не догадываясь о том, что будет лишен воли предстоящие несколько лет.
От автобусной станции до отдела полиции нужно было еще пройти пешком. Пока шел, Крест приглядывался к знакомым местам. За годы его отсутствия райцентр сильно преобразился – в центре выросли многоэтажки под самое небо, выстроился торговый центр, а на площади перед ним теперь журчал фонтан. А вот отдел полиции, расположенный по соседству, остался прежним, все тем же серым двухэтажным зданием, мрачным, темным пятном, выделяющимся на фоне ярких вывесок на торговом центре.
Часа полтора Крест просидел в коридоре, ожидая сотрудника, к которому его отправили для постановки на учет. Изучил вдоль и поперек все надписи и объявления на выцветшем стенде, запомнил каждую строчку под черно-белыми лицами под общим названием «Их разыскивает полиция». Когда надоело ждать в душном помещении, вышел на улицу, где на свежем воздухе ему невольно вспомнился прошедший вечер – Макс, клуб, Аля, Настя.
Колкие слова и поведение сестры задели, но ровно настолько, чтобы задуматься – а может, действительно, он был неправ, когда схлестнулся с тем ментом? Хотя нет, он был бы не он, если бы поступил иначе, а сестре не понять мужской дружбы. Как и Але, как и любой другой девушке.
Аля вчера явно не получила того, чего ожидала. Вместо насыщенного и интересного вечера Крест просто проводил ее до дома, пообещав заглянуть на днях – пока романтические интрижки, еще и с дочерью участкового, в его планы не входили. Вряд ли папа будет рад, если дочь начнет водить дружбу с лицом с уголовным прошлым. Да еще каким! Кстати, и сейчас Крест ждал как раз Алиного родителя. Уже долго ждал, начиная постепенно терять терпение.
Вот так всегда – полтора часа нудного ожидания и двадцать минут самого процесса. Перед тем как отпустить Креста, участковый провел краткую воспитательную беседу о необходимости встать на путь исправления и, чтобы у того не возникло искушения снова свернуть на скользкую дорожку преступности, настоял на немедленном трудоустройстве бывшего зэка как одном из условий его спокойного проживания в поселке.
В службу занятости, чьи координаты дали ему в полиции, Крест обращаться не планировал. Решил попробовать устроиться самостоятельно, для начала хотя бы на хлебокомбинат.
Комбинат находился на въезде в поселок и представлял собой длинное одноэтажное здание из красного кирпича с трубой на крыше, из которой все время валил черный дым. В основном завод специализировался на выпекании хлеба, но в ассортименте так же присутствовали и булочные изделия, а в последние годы на заказ выполнялись даже торты. Именно отсюда развозилась продукция в местные магазины. Было видно, что производство развивалось – теперь к самому комбинату даже сделали пристройку, свой магазин, в котором можно было приобрести хлеб прямо с пылу с жару.
Однако на его просьбу о работе начальник цеха, сосед по улице, дядя Сева покачал головой:
– Извини, Жень, не могу. У меня почти весь коллектив бабы, они же если узнают, что я тебя взял… после такой статьи, такой тут хай поднимут.
Вот тут его впервые захлестнула злость. Что он теперь не человек, что ли?! Или человек низшего сорта? Захотелось сказать соседу что-нибудь обидное, но Крест сдержался. Вместо этого улыбнулся вроде бы с пониманием и мягко произнес:
– Конечно.
А внутри все кипело. Кипело от осознания того, что здесь, дома, ему ничего не светит.
Кипело и тогда, когда он на очередном рейсовом автобусе вернулся в поселок. На обеспокоенный взгляд мамы, встретившей его во дворе, он также ответил улыбкой, но улыбка сползла с лица, стоило шагнуть за порог и скрыться в доме. Буря в душе утихла лишь через некоторое время, пока он, лежа на кровати, пялился в потолок и размышлял о том, что здесь его поступка не поймут. На зоне поняли, здесь – нет. Здесь покрутят пальцем у виска и скажут: «Дурак!». Чтобы окончательно разделаться с мучительными сомнениями, Крест пошел во двор – там обязательно найдется для него занятие, которое поможет выбить дурь из головы.
За оградой он, к своему удивлению, увидел Алю. Как раз только вышел из сарая, держа в руках молоток. Девушка неторопливо прогуливалась вдоль пыльной дороги, с интересом поглядывая в сторону их дома. Его ждет, догадался парень.
– Привет, – сразу же расцвела та, увидев, что он ее заметил. Заторопилась, бросилась к нему.
А Крест снова разозлился. Зачем она здесь?! Того, что ей нужно, он дать ей не сможет, даже если и сам будет желать этого всем сердцем. А вот проблем создать – это запросто, и ему, и ей. Оно ему надо?! Потому и ответил грубо, не замечая, что девушка принарядилась и накрасилась для него:
– Зачем пришла?!
Аля растерялась, опешила от его тона. Щеки ее вспыхнули.
– Узнай сначала, что я за человек такой, а потом клейся! Или ты ко всем подряд на шею вешаешься?!
Возможно, последняя реплика была излишней, но она уж точно отобьет у нее всю охоту. Сказал, словно ядом плеснул, и отвернулся, пошел дальше заниматься своими делами, невозмутимо, сосредоточенно, как будто и не горело внутри ничего. Подправил покосившийся местами забор, подлатал курятник, принялся за дрова. Махал и махал топором без устали, выгоняя из себя злость. Натаскал воды из колонки, затопил баню – не душу, так тело очистить.
Вышел из бани, когда начали сгущаться сумерки, и на деревню опустилась прохлада. Посвежело и на душе, правда, ненадолго. Из дома доносились крики, и внутри вновь поселилась непогода. Настя опять истерила, только в этот раз доставалось маме.
– Да! Да! У тебя всегда только Женечка на уме! – визгливо выкрикивала сестра, пародируя: – Женечка… Женечка…
– А ну, перестань, – мама дернула ту за руку в попытке усадить, угомонить разбуянившуюся дочь. Она слышала, как хлопнула входная дверь, поняла, что сын уже здесь, и не хотела, чтобы он стал свидетелем обидных слов Насти. Сердито шикнула, понизив голос: – Что ты несешь?! Как тебе не стыдно?!
– А почему мне должно быть стыдно?! – продолжала накалять обстановку Настя, вскакивая с дивана, куда ее безуспешно пихала мама. Лицо ее было неестественно красным, глаза горели. И запах алкоголя явственно витал в воздухе.
На языке у Креста вертелось много слов, но он, поймав мамин виноватый взгляд, сдержался. Сдернул с вешалки спортивку, ушел на улицу. Сел на ступеньки крыльца и, подняв глаза в темное, усыпанное звездами небо, понесся мыслями туда, где был когда-то раньше. Неважно куда, главное, подальше отсюда, чтобы не слышать концерты сестры. Это из-за его приезда она разошлась? Или трепет нервы маме на постоянной основе? Еще и подбухивает! Не рано ли?!
– Не сердись на нее, сына, – на плечо опустилась теплая мамина рука, она сама, кряхтя, села рядом. – Это скоро пройдет. Ревнует просто, дурочка, – ласково провела по руке.
– И часто она так? – Крест обнял мать за плечи. – Выпивает?
– Да ты что, – женщина даже отстранилась от сына. – Первый раз такое, – заговорила быстро, с жаром: – Ты не думай, Настена очень хорошая, просто привыкла, что я все для нее, все ей одной, вот и чудит немного. Но я завтра с ней поговорю, объясню, что так нельзя.
Крест усмехнулся, обнял ее крепче, поцеловал в лоб. Замер в такой позе на мгновение и вдруг, неожиданно даже для самого себя, сказал:
– Мам, меня друг в город на работу зовет. Я завтра уеду.
Город встретил его шумом, пылью, поднимаемой колесами летящих по проспектам автомобилей, нервными гудками, доносящимися из недолгих пробок, множеством лиц в пестрой толпе. В глаза сразу бросилось, что людей на улицах как будто прибавилось, да и сам город стал шире, ярче, шумнее. Или это он изменился, привык к ограниченным территориям и вечному потолку над головой?
Зато здесь дышалось легче и свободнее, несмотря на кажущийся дефицит свежего воздуха. Потому что здесь и, к сожалению, в отсутствие мамы и сестры он не чувствовал себя виноватым и жалким. Он не был ни страшным человеком, преступившим закон, и присутствием которого нужно тяготиться, ни дураком, сломавшим себе жизнь. Здесь у него даже остались друзья, если, конечно, они не забыли его со времен студенчества.
Но он сейчас пойдет не к тем друзьям, дружба с которыми зародилась, когда он был просто Женькой или Жекой. Сейчас он пойдет к Валету, человеку, который, как и он, привык к кличкам, а не именам.
С Валетом они сидели вместе, тот попал на зону за торговлю оружием. Несмотря на разницу в возрасте (Валет был старше на несколько лет), они быстро нашли общий язык, и перед выходом на свободу Валет оставил Кресту адрес и телефон, наказав обязательно заглянуть, когда срок закончится. Крест наделся, что тот поможет ему определиться если уж не с работой, то с крышей над головой на первое время, а дальше видно будет.
– Чем заниматься планируешь? – глаза Валета лучились от радости от встречи с бывшим «коллегой». – Не определился еще?
– Думаю пока.
Крест оглядел просто обставленную кухню, без новомодных штучек вроде посудомойки, но тем не менее чистую и уютную. На подоконнике цветы, холодильник облеплен разнокалиберными магнитами. В духовке ароматно готовилось мясо. У раковины, накрыв для мужчин стол, споласкивала посуду подруга Валета, Мария. Примерно ровесница Креста, со смешным хвостиком на макушке, она производила впечатление счастливой замужней дамы, озабоченной лишь домашними делами. Поверх трикотажного брючного костюмчика на ней был фартук, который, однако, не скрывал ее слегка располневшую талию.
– Поздравляю, – улыбнулся Крест, глазами указывая в сторону покинувшей кухню подруги Валета. – Молодец, – похвалил, порадовавшись от чистого сердца.
Тот приосанился, невольно загордился.
– Ага, прикинь, говорит, беременная я. Бери меня замуж.
– А ты?
– А я и говорю, возьму, но только когда родишь. А то что это получается? – понизил Валет голос и полез в стоящий рядом холодильник. – Баба, а будет указывать, что мне делать? Не, так не пойдет, – поставил в центр стола бутылку водки. – Баба должна знать свое место и слушать мужика.
Крест не сдержал улыбки. Знакомые речи. И сам Валет не изменился, даже внешне. Все та же бритая, сверкающая лысиной, голова, смешливые, веселые глаза, громкий, раскатистый голос.
– Не-не, я не буду, – отказался Крест от выпивки, когда хозяин выставил на стол стопки.
– А точно, ты же говорил, что не пьешь, – вспомнил Валет. – Что, совсем не будешь? Может, опрокинем по одной? За встречу, за освобождение?
– Да ну, неудобно, – отчего-то смутился присутствия беременной Маши Крест, качнул головой в сторону зала.
– А че неудобно-то? – чуть ли не взревел Валет, но быстро осекся: – Хотя, – задумался, – может ты и прав. – Кинув взгляд на духовку, он подмигнул. – Это мы съедим позже, а сейчас пошли в кабак, тут недалеко. Там обо всем и потолкуем без лишних ушей.
Пока обувался, Крест слышал, как Валет негромко сказал жене (с первого же взгляда на них у него почему-то сложилось впечатление, что они семья, и неважно, что не расписаны):
– Маш, на диване постелешь, ладно? Ночью придем.
Что ответила Маша, Крест не услышал, но, видимо, она не возражала. Наверно, и вправду в семье Валета его слово – закон.
За освобождение и встречу было грех не выпить, поэтому Крест согласился, но ограничился пивом, а Валет заказал водки и много закуски. Уже через полчаса Крест чувствовал себя вполне раскованно, бередившие душу мысли улетучились, жизнь больше не казалась пущенной под откос. Стало легко и свободно. Он словно стал сам собою.
За разговорами и воспоминаниями время летело быстро. На город опустилась ночь, за окнами зашумело, зашуршало. Ощутимо запахло озоном. Народу в кабак сразу набилось много, мало кто хотел мокнуть на улице под проливным дождем. Кто не нашел свободных столиков, устраивались прямо на подоконниках, благо их ширина позволяла.
Они сидели почти у самой двери, близко к окну, поэтому, когда внутрь забрел бомжеватого вида мужик, Крест сразу его учуял по характерному запаху.
– Фу, *ля! – скривился он и посмотрел через плечо. – Ну и вонища!
Валет тоже с брезгливым отвращением оглядывал забившегося в угол алкаша.
– Что за синяк? – Крест зажал нос пальцами. – П****ц, *ля!
– А это наш Ромка-алконавт, да, Рома? – заржал над бедолагой Валет и, уже обращаясь к Кресту, чуть понизив голос, поведал: – Прикинь, ментом раньше был, а как вышибли из ментовки, спился. Вот ведь как бывает, а?
Алкаш, заметив, что на него обратили внимание, обрадовался, осмелел. Подошел к их столику совсем близко и, протянув дрожащую руку, заблеял:
– Мужики, дайте на опохмел…
– Иди на хрен отсюда! – отмахнулся от него Валет, и тот решил попытать счастья с Крестом.
– Трубы горят, чесс слово! – он повернулся к Кресту, ударил себя в грудь грязным кулаком и с чувством воззвал: – Пацан, будь человеком!
– Какой я тебе пац… – возмутился было Крест, но тут взгляд его зацепился за серый шрам на лице пьянчуги. Присмотрелся. Один, вот еще один, и еще – на другой щеке. – Да ну нах*р! Не может быть! – захохотал оглушительно, от души.
– Иди отсюда! – прогнал попрошайку Валет и с интересом спросил: – Что?
– Этот тот самый мент, который мне сто тридцать первую выписал, – Крест отхлебнул пива и, словно все еще не веря, покачал головой: – Вот это да… – ему до сих пор было весело.
– Погоди-погоди, – начал припоминать Валет события давнего прошлого, известные ему по рассказу друга, и наконец сообразил: – Слушай, так это ты его? – он взмахнул рукой у лица, рисуя в воздухе воображаемый крестик.
– Я, – подтвердил довольно Крест и, неожиданно перестав смеяться, задумчиво вымолвил: – Надо же… А земля все-таки круглая…
