Тогда я развернулась и ушла. И дверью даже не хлопнула – все же директор умер, нужно потише себя вести.
В музее царили, по выражению того же Михаила Филаретовича, разброд и шатание, сотрудники как потерянные бродили между экспонатами, собирались по двое-трое и перешептывались, боязливо оглядываясь на кабинет директора. Для посетителей музей был закрыт.
На следующий день были назначены похороны. Народу пришло много – Михаила Филаретовича в городе знали. В основном коллеги, бывшие соученики, чиновники от культуры – ну, эти по обязанности.
Было много речей, играла траурная музыка – в общем, ничего интересного. Противно только было наблюдать, как Азадовский юлил перед городским начальством: наклонялся, заглядывал им в глаза, угодливо улыбался, только что хвостом не вилял. Впрочем, может, и вилял, под одеждой не видно.
Потом в музее был выходной, но новый директор, назначенный официально, распорядился, чтобы сотрудники явились на работу. Дескать, нечего расслабляться, и так сколько времени зря потратили. Так и сказал – зря. Это когда мы все на похороны пошли.
Я не удержалась тогда и громко фыркнула. Азадовский посмотрел на меня… я сказала бы, что волком, но куда ему до волка, он больше на шакала смахивает. Такой противный шакал Табаки из мультфильма: «А мы пойдем на север!»
Остальные сотрудники промолчали, так что инцидент был исчерпан. А я поняла, что недолго мне в музее работать. Азадовский – очень злопамятная сволочь. Да и ладно, раз Филаретыча больше нет, то и мне тут делать нечего.
Однако когда Азадовскому следующий раз понадобилось кого-то послать в квартиру покойного директора, он снова отправил меня.
И вот чем это кончилось.
Я приехала, вошла в подъезд, увидела открытую дверь квартиры… ну, остальное я уже рассказывала.
* * *
– Ты точно не беременная? – недоверчиво повторила Надежда Степановна.
– Да ничего подобного! – огрызнулась я.
– А чего ж тогда упала? Молодая, здоровая… – Она так посмотрела на меня, как будто молодость и здоровье стоят на первом месте в списке смертных грехов. – И вообще, как ты в квартиру-то попала?
– Дверь была открыта.
– Да что ты несешь? Я только и вышла, ведро мусорное вынести, и дверь непременно закрыла!
– Говорю вам – открыто было! Иначе как я сюда могла попасть? Ключей у меня нет!
– Вот уж не знаю! – Надежда Степановна поджала губы. – И перерыла тут все! Я порядок навела, прибралась тут, а ты все выворотила! Совесть надо иметь? Я хотела после себя все в порядке оставить, а теперь ужас что творится…
Она продолжала что-то недовольно бухтеть, а я огляделась.
И правда, в кабинете все было перевернуто вверх дном, ящики из письменного стола выдернуты, их содержимое разбросано по полу. А ведь прошлый раз, когда я приходила за фотографией, здесь был полный порядок… Домработница, хоть и ворчлива не в меру, но дело свое знает, квартира вылизана была. Ни пылинки.
– Совсем вы, молодые, чужой труд не уважаете! – возмущенно припечатала Надежда Степановна.
– Да говорю же вам – я ничего тут не трогала! Я только вошла в кабинет, тут же и отключилась!
– Кто ж тогда тут накуролесил? – процедила домработница недоверчиво. – И вообще, зачем ты пришла?
– Начальник прислал за статьей, – отмахнулась я, и сама себе удивилась – что это я перед ней оправдываюсь?
Хотя сказала ей я чистую правду – Азадовский на этот раз отправил меня сюда за текстом статьи, которую Михаил Филаретович готовил в последнее время. Статья была посвящена фараону Эхнатону и предназначалась для каталога выставки, которая вскоре должна была открыться в нашем музее.
– Ну так бери свою статью да отправляйся, а я снова тут буду порядок наводить! Приберу, да сдам ключи управляющему под расписку, тогда уж сами тут разбирайтесь! – Она фыркнула и вышла в коридор, напоследок хлопнув дверью.
Я перевела дыхание и прислушалась к себе.
Чувствовала я себя более-менее нормально, только немного болел затылок. Я пощупала то место, где притаилась боль, и нащупала там под волосами здоровенную, растущую на глазах шишку и еще ссадину, которая немного кровила.
Ударилась об пол, когда упала?
Непохоже… на полу ковер, и такой ссадины не могло получиться при падении.
Тогда что же это выходит?
Выходит, меня кто-то приложил по голове?
Но кто?
Надежда Степановна говорит, что уходила вынести мусор и дверь заперла. Вообще-то я ей верю, это же надо совсем умом тронуться, чтобы квартиру открытой оставить хоть на пять минут. Она – тетка аккуратная, ответственная.
Выходит, в квартире был кто-то другой… этот кто-то хозяйничал в кабинете Михаила Филаретовича, что-то искал, и когда я вошла – ударил меня по голове и сбежал…
Бред какой-то!
Хотя… все возможно. И вот, если бы я не пришла, то он бы Надежду по башке тюкнул. Так она не ворчать должна, а мне благодарность объявить. Но фиг дождешься.
Может, сюда залез какой-то вор-домушник, искал в кабинете деньги и ценности, а я оказалась не в то время и не в том месте…
Тут я заметила валявшийся на полу телефон. Сам аппарат не разбился, но задняя стенка была снята. Я сама так сделала в прошлый свой приход, чтобы вытащить из телефона карту памяти.
Это интересно. Следует хорошенько над этим подумать.
Но это потом, а пока мне нужно найти статью, за которой меня послал Азадовский, и возвращаться на работу, в музей.
Я собрала бумаги, разбросанные на полу, разложила их на столе, и среди них скоро нашла ту самую статью, над которой перед смертью работал Михаил Филаретович. Статья называлась «Зачатки монотеизма в реформах фараона Эхнатона».
Я собрала все листочки, сложила в сумку и вышла в коридор.
Из соседней комнаты доносился шум пылесоса.
– Надежда Степановна, я ухожу! Закройте за мной!
Пылесос замолк, домработница вышла в коридор.
– Ну, я все нашла…
– Ну и ладно. Я сейчас здесь порядок наведу и сдам ключи. Дальше вы сами с управляющим разбирайтесь, как хотите, так и делайте! Меня это больше не касается. Закончилась моя служба здесь… – Голос ее дрогнул.
Я вышла из квартиры, спустилась по лестнице.
Подъезд, где жил Филаретыч, выходил во двор.
Типичный питерский двор-колодец, куда солнце заглядывает в лучшем случае на полчаса. Из этого двора проходная арка выходит на набережную канала Грибоедова. Туда я и пошла.
Но как только я вошла в темную арку, вдруг впереди зазвучало какое-то заунывное пение, и в арке стало еще темнее, потому что выход из нее загородила какая-то странная фигура.
Это был человек с собачьей головой…
Меня охватил озноб.
Я вспомнила видение, которое промелькнуло перед моим внутренним взором в момент беспамятства.
Тогда мне тоже привиделись фигуры с головами животных – сокола, львицы, шакала… они, эти странные существа, обматывали меня широким бинтом и пели какой-то заунывный хорал…
И вот сейчас, наяву, под звуки такого же унылого, потустороннего хорала ко мне приближался человек с головой собаки или, может быть, шакала…
Первым моим побуждением было броситься наутек, как можно скорее и дальше, но ноги меня не слушались. Я задрожала и прижалась спиной к стене, чтобы не упасть. А он, этот страшный человек (и человек ли?), неотвратимо приближался ко мне…
Все ближе и ближе…
Нас разделяло всего несколько шагов.
Ужас сковал меня.
А потустороннее существо приблизилось, поравнялось со мной под звуки потустороннего песнопения…
И тут, когда я была уже на грани беспамятства, в темноту арки проник какой-то случайный луч света, и упал на это фантастическое создание.
И я с изумлением поняла, что это – не призрак, не загробное видение, не египетский бог Анубис, а обычный человек, мужчина лет сорока, который несет на руках собаку… собственно, даже не взрослую собаку, а большого щенка, скорее всего, маламута.
И тут же я узнала музыку – это было не какое-то потустороннее пение, а запись немецкой группы Enigma, созданная на основе григорианских хоралов. Видимо, хозяин собаки слушал эту музыку на плеере, только почему-то не через наушники, а через динамик. И заунывное средневековое пение наполнило до краев гулкое пространство питерской подворотни.
– Девушка, что с вами? – проговорил мужчина озабоченно. – Вам плохо?
– Нет… я… я просто испугалась… – пролепетала я, кивнув на его пса.
– Что? – переспросил он удивленно. – Вы испугались Рея? Да он совсем безобидный, и он вообще еще щенок… я его к ветеринару возил, а обратно, видите, пришлось от машины на руках нести, он еще не отошел от наркоза… Или вы вообще собак боитесь? – догадался он.
– Да никого я не боюсь! – Я рассердилась на саму себя за то, как глупо себя веду, и, как водится, перенесла эту обиду на постороннего, ни в чем не повинного человека.
– Ну, смотрите… – проговорил он недоуменно.
А я опустила голову и решительно зашагала вперед.
При этом я думала о нескольких неприятных вещах.
Во-первых, что со мной происходит? Чего я вдруг так испугалась? Я никогда не была трусихой! Подумаешь, человек нес на руках собаку! Вот если бы собака несла человека – это было бы удивительно… шучу.
Второе, и гораздо более серьезное – кто ударил меня по голове? И кто, соответственно, хозяйничал перед моим приходом в кабинете Михаила Филаретовича? И что этот кто-то там искал?
Вот не верила я, что это простой домушник! Тем более, что снятая задняя стенка телефона говорила кое о чем. То есть этот тип искал карту памяти телефона? Или случайно уронил его на пол…
Тут я вспомнила рассказ домработницы, что Михаил Филаретович умер с трубкой в руках. И тетка растерялась и не посмотрела, куда же он звонил. Или ему звонили. И во время этого разговора он, и… жалко все-таки старика, уж от него-то я точно не видела ничего, кроме хорошего.
* * *
С такими мыслями я очень скоро вернулась в музей.
Надо, наконец, сказать о нем два слова.
Музей, где я работаю, необычный. В нем нет ни картин, ни фарфора, ни игрушек. Он возник в начале девяностых годов, когда закрыли знаменитый Музей религии и атеизма, находившийся в Казанском соборе. Сам собор передали церкви, а экспонаты музея разделили между несколькими новыми экспозициями. В том числе все предметы, имевшие отношение к Древнему Египту и вообще всему восточному, перевезли в особняк барона Райснера и создали там Музей древних религий Востока. Возглавил новый музей известный египтолог Михаил Филаретович Вишневский, или Филаретыч, как называли его близкие друзья. К коим и я себя причисляю.
Я вошла в холл музея, кивнула двум египетским статуям, которые стояли по бокам лестницы вместо вахтеров, прошла мимо гранитного саркофага, поднялась на второй этаж и вошла в приемную перед директорским кабинетом.
Там я застала Розу Витальевну.
Роза сидела на своем неизменном месте, но глаза у нее были красные и нос тоже. Ясно было, что она только что плакала.
– Что случилось? – спросила я удивленно.
Роза Витальевна – не тот человек, чтобы плакать без повода. Да я ее вообще никогда не видела плачущей, кроме того дня, когда умер Михаил Филаретович.
Она подняла на меня глаза и махнула рукой:
– И не спрашивай!
Но тем не менее тут же продолжила:
– Это Азадовский… он с цепи сорвался! Закусил удила! Пошел вразнос! Мало того что занял кабинет Михаила Филаретовича, не дождавшись, пока его труп остынет, так он теперь хочет все здесь изменить! Он… он… меня… хочет уволить! Меня! – И она снова зарыдала.
Да, это действительно серьезно… Роза Витальевна работает в Музее с самого его основания, как и Михаил Филаретович. Уволить ее – это… это все равно что убрать из холла гранитных привратников!
Но у меня были свои собственные проблемы.
Я сочувственно покачала головой и вошла в кабинет директора.
* * *
Азадовский поднял на меня тусклый оловянный взгляд и процедил своим противным гнусавым голосом:
– Карасева, где ты пропадала?
– Там, куда вы меня посылали, – отрезала я холодно, – ездила за статьей Михаила Филаретовича. И с какого перепугу вы ко мне обращаетесь на «ты»? Мы вроде не родственники.
Он позеленел, со свистом выпустил воздух сквозь сжатые зубы и протянул руку:
– Давай…те статью!
Я протянула ему стопку листов. Он пробежал глазами первую страницу и снова поднял на меня глаза:
