Брока оторвался от воспоминаний.
– Ладно, – сказал он. – И чуточку присолить опасностью.
– И того не надо, – сказал Стар. – Он не скользит, не оступается. И отсюда – прямо в следующую сцену.
– Через окно, – предложила Джейн Мелони. – Он к сестре в окно влезает.
– Переход неплохой, – одобрил Стар. – Прямо в сцену с дневником.
Брока уже очнулся полностью.
– Я его сниму чуть снизу, – сказал он. – Не с движения сниму, а с места. Пусть уходит от камеры. Отпущу порядком, затем подхвачу близким планом – и снова отпущу. Не стану его акцентировать, дам на фоне всей крыши и неба.
Такой кадр был ему по душе – режиссерский кадр, какие в теперешних сценариях по пальцам можно перечесть. А снимать – с крана; строить крышу на земле и давать небо рирфоном обойдется в конечном счете дороже. Но тут надо отдать Стару должное, у него потолок постановочных расходов – небо, в самом буквальном смысле. Брока слишком долго работал с евреями, чтобы верить басням об их мелочной прижимистости.
– В третьем эпизоде пусть ударит патера, – говорил Стар.
– Что? – воскликнул Уайли. – И чтоб на нас католики обрушились?
– Я уже обсуждал это с Джо Брином. Бывает, священников бьют. Это не наносит урона их сану.
Негромкий голос Стара продолжал звучать – пока мисс Дулан не подняла глаза к часам. Стар оборвал свою речь, спросил Уайта:
– Успеете все это к понедельнику?
Уайли взглянул на Джейн, а та – на него, не трудясь даже кивнуть. «Прощай суббота с воскресеньем», – подумал Уайли. Но он был под сильным впечатлением от слов Стара. Когда тебе платят полторы тысячи в неделю, то от экстренной работы бегать не приходится, особенно если твой фильм под угрозой. Как «свободный» – незаконтрактованный – сценарист, Уайли потерпел неудачу по своей излишней беззаботности, но теперь заботу о деле брал на себя Стар. И созданную им настроенность Уайт сохранит надолго – она не развеется ни во дворе, ни за обеденным столом, ни за рабочим. Уайли ощущал в себе сейчас большую целеустремленность. Прозвучавшее в речах Стара здравомыслие, сценическая выдумка, умное чутье в смеси с полунаивной концепцией всеобщего блага – все это зажгло Уайта желанием внести и свою долю, положить и свой камень в кладку – даже если труд заранее обречен, а результат будет уныл, как пирамида.
Джейн Мелони смотрела в окно на людскую струйку, текущую к кафе. Она поест у себя в рабочей комнате, а пока принесут поднос, вывяжет на спицах несколько рядов. В четверть второго придет тот человек с контрабандными французскими духами, переправленными через мексиканскую границу. Брать их не грех – это как спиртное при сухом законе.
Брока смотрел, как Рейнмунд увивается около Стара. Брока чувствовал – Рейнмунд идет в гору. Рейнмунду платят семьсот пятьдесят в неделю, а режиссеры, сценаристы и звезды, хоть и в полуподчинении у Рейнмунда, получают гораздо больше. Рейнмунд носит дешевые английские туфли, купленные в лавке близ отеля «Беверли Уилшир», – дай ему бог хорошие от них мозоли. Но скоро он станет заказывать себе обувь у Пила и спрячет подальше свою зеленую тирольскую шляпенку с пером. На жизненной дороге Джон Брока шел впереди Рейнмунда на много лет. Брока прекрасно проявил себя на фронте, но так и не оправился духовно с тех пор, как снес пощечину от Айка Франклина.
В комнате было накурено, и за облаком дыма, за своим столом Стар уходил теперь от них все дальше, хотя и дослушивал еще с обычной учтивостью Рейнмунда и мисс Дулан. Совещание кончилось.
– Мистер Маркус звонит из Нью-Йорка, – сказала мисс Дулан.
– То есть как? – удивился Стар. – Вчера вечером я видел его здесь.
– Но звонок от мистера Маркуса – на проводе Нью-Йорк, и голос мисс Джейкобс из его конторы.
– Мы с ним сейчас вместе завтракаем, – усмехнулся Стар. – Самый быстрый самолет не успел бы его доставить.
Мисс Дулан вернулась к телефону. Стар ждал, чем кончится.
– Все разъяснилось, – сообщила мисс Дулан чуть погодя. – Произошла накладка. Мистер Маркус утром позвонил в Нью-Йорк, сказал им про землетрясение и что залило площадки и вроде бы велел выяснить у вас детали. Секретарша новенькая, не поняла мистера Маркуса. Не разобралась, видимо.
– Видимо, так, – сказал Стар сумрачно.
Сидевшему в приемной принцу Агге был неясен подтекст диалога, но, падкому до экзотики Нового Света, ему почуялось в этом нечто сногсшибательно американское: желая выяснить у Стара подробности о наводнении, Маркус звонит своей нью-йоркской секретарше, хотя находится от Стара в двух шагах по коридору. Принц вообразил некие сложные, запутанные взаимоотношения, не подозревая, что вся путаница возникла в мозгу мистера Маркуса, прежде срабатывавшем с четким блеском стального капкана, а теперь дающем временами сбой.
– Совсем новенькая, видимо, там секретарша, – повторил Стар. – А еще что у вас?
– От мистера Робинсона сведения, – сказала мисс Дулан. – Одна из тех женщин называла ему свою фамилию – Смит, или Браун, или Джонс. Он не помнит точно.
– Ценные сведения, что и говорить.
– И еще она ему сказала, что поселилась здесь, в Лос-Анджелесе, всего лишь на днях.
– Помнится, на ней был серебряный пояс, – сказал Стар, – с прорезами в виде звезд.
– Я продолжаю выяснять относительно Пита Завраса. Я разговаривала с его женой.
– Что же она вам сказала?
– О, Заврасы настрадались: им пришлось отказаться от дома – она заболела.
– А у Пита в самом деле безнадежно с глазами?
– Она ничего об этом, по ее словам, не знает. Впервые слышит о грозящей ему слепоте.
– Странно.
Идя с принцем завтракать, Стар не переставал думать о Заврасе, но проблема тяготила той же беспросветностью, что и беда, постигшая актера Родригеса. Нет, людские недуги не по его части – Стар и о собственном здоровье не слишком заботился. В проулке у кафе он посторонился – мимо катил электрокар со съемочной площадки, набитый статистками в ярких костюмах эпохи Регентства. Платья трепетали на ветру, нагримированные молодые лица смотрели на Стара с любопытством, и он улыбнулся проезжавшим девушкам.
В отдельном зале студийного кафе завтракали двенадцать человек, считая гостя, принца Агге. За столом сидели денежные тузы – сидели заправилы; без гостей они обычно ели молча, лишь время от времени обмениваясь вопросами о жене и детях или роняя что-нибудь неотвязчиво-деловое, освобождая мозг. Восьмеро из них были евреи, пятеро – уроженцы других стран, в том числе грек и англичанин; все они знали друг друга давно. Внутри группы существовала градация значения и веса – от старого Маркуса по нисходящей к старому Линбауму, сумевшему когда-то купить выгоднейший пакет акций компании. На постановочные расходы Линбауму выделялось не больше миллиона в год.
Старик Маркус упрямо до сих пор не выходил из строя, удручая партнеров своей жизнестойкостью. Какой-то неслабеющий инстинкт держал его начеку, позволял разгадывать интриги – Маркус бывал особенно опасен именно тогда, когда другие думали, что взяли его в кольцо. Черты его землистого лица застыли окончательно, и нельзя было теперь узнать его реакцию даже по рефлекторному подергиванью век – седые брови раскустились, прикрыв внутренние уголки глаз; броня стала сплошной.
Маркус был здесь патриархом, а моложе всех был Стар – теперь-то не так уж разительно. Ведь еще будучи двадцатидвухлетним чудо-мальчиком, он сидел среди них – финансист среди финансистов. У них захватывало дух от быстроты и точности, с какой он производил тогда в уме стоимостные подсчеты, ибо сами они не были в этом отношении ни волшебниками, ни даже искусниками, вопреки общему представлению о евреях-дельцах. У большинства из них успеху способствовали другие качества, плохо сочетающиеся с искусством калькуляции. Но в деловых сообществах традиция вывозит и тех, кто менее сведущ, и они спокойно полагались на Стара в расчетах высшей сложности, испытывая при этом радостное чувство сопричастности, точно болельщики на футболе.
Как мы сейчас увидим, финансовые расчеты отступили теперь у Стара на второй план, хотя способность к ним осталась.
Стар сидел рядом с принцем Агге, по другую руку принца помещался Морт Флайшэкер, юрист компании, а напротив – Джо Пополос, владелец сети кинотеатров. Принц Агге питал к евреям смутную враждебность, от которой старался отучить себя. Человек бурной жизни, служивший одно время в Иностранном легионе, он считал, что евреи слишком избегают физического риска. Впрочем, он допускал, что в Америке, в других условиях, они другие, а уж Стар – определенно человек достойный, с какой стороны ни подойти. Что же до остальных, то дельцы – народец, в общем, серый, считал принц; окончательный вердикт здесь выносила кровь Бернадотов, текшая в его жилах.
Что-то связанное с выпуском картины беспокоило сейчас моего отца (дальше здесь я буду называть его Брейди, как называл принц Агге, рассказывая мне о завтраке). Линбаум, сидевший напротив Стара, скоро ушел, и Брейди пересел на его место.
– Как обстоит дело с тем фильмом на южноамериканский сюжет? – спросил Брейди.
Принц Агге заметил, что при этих словах два десятка глаз нацелились на Стара, дружно мигнув ресницами, точно крыльями взмахнув все сразу. И – тишина.
– Фильм сейчас в работе, – сказал Стар.
– А смета прежняя? – спросил Брейди.
Стар кивнул.
– Она несоразмерно велика, Монро, – сказал Брейди. – Времена сейчас трудные, чуда не произойдет – такого, как с «Ангелами ада» или «Бен Гуром», когда ухлопанные деньги возвращались с лихвой.
Вероятно, атака на Стара была согласована заранее, потому что грек Пополос тут же заговорил витиевато:
– Это неприемлемо теперь, Монро. В смысле, надо прилаживаться к временам, которые меняются. В смысле – что допускаемо в диапазоне процветания, то неконцептуально теперь.
– А ваше мнение, мистер Маркус? – спросил Стар.
Взгляды остальных тоже направились на Маркуса, но тот, словно заранее предвидев вопрос, сделал уже знак, и стоявший позади официант подхватил его под локти, поднимая, как корзину за оба ушка. В этом корзинном положении Маркус смотрел на них с такой беспомощностью – трудно было и представить, что вечерами он, случалось, вставал танцевать со своей молодой канадкой.
– Монро – наш постановочный гений, – сказал Маркус. – Я на него надеюсь, как на каменную стену. Сам-то я и наводнения не видел.
Все проводили уходящего Маркуса молчанием.
– Нет такого фильма, чтобы дал сейчас два миллиона валовых, – сказал Брейди.
– Нету, – подтвердил Пополос. – Никак нету, хоть ты бери их за шиворот и толкай на сеансы.
– Пожалуй, что и нет, – согласился Стар. Он сделал паузу, как бы приглашая всех слушать. – Думаю, большой прокат сможет дать миллион с четвертью. Максимум же по стране – миллиона полтора. И четверть миллиона от проката за границей.
Опять молчание – на этот раз недоуменное, слегка растерянное. Стар повернул голову к официанту, попросил соединить его с секретаршей.
– Но смета как же? – спросил Флайшэкер. – Расход по смете, как я понял, миллион семьсот пятьдесят тысяч. И эту же цифру, я слышу, составит приход. Где же прибыль?
– Я и на эту цифру не рассчитываю, – сказал Стар. – Уверенно рассчитывать можно лишь на полтора миллиона.
Тишина напряглась – принцу Агге слышно было, как с чьей-то замершей в воздухе сигары упал на пол серый нарост пепла. Флайшэкер, с застывшим на лице изумлением, открыл было рот снова, но тут Стару подали через плечо телефонную трубку.
– Ваша секретарша, мистер Стар.
– Да-да. Алло, мисс Дулан. Я насчет Завраса. Я пришел к выводу, что это подленькая сплетня, – голову готов прозакладывать… А, вы уже связались с ним. Хорошо… хорошо. Сейчас надо действовать так: пошлите его сегодня же днем к моему окулисту – к доктору Джону Кеннеди, – пусть засвидетельствует письменно, и надо будет сделать фотокопии – понятно?
Он отдал трубку и разгоряченно повернулся к сидящим.
– Наверно, и до вас доходили слухи, будто Пит Заврас слепнет?
Двое-трое кивнули, но остальных безраздельно занимало другое: неужели Стар допустил в своей смете просчет?
– Чистой воды брехня, – продолжал Стар. – Пит говорит, ему ни разу в жизни не приходилось обращаться к окулисту. Он понятия не имеет, почему студии перестали его брать. Кто-то по злобе или просто так наболтал – и Пит уже год без работы.
Послышался стандартно-сочувственный бормоток. Стар расписался на поданном счете и сделал движение, чтобы встать.
– Прошу прощения, Монро, – заговорил Флайшэкер настойчиво; Брейди и Пополос сидели наготове. – Я здесь на Побережье новичок и, быть может, не уловил всех импликаций и коннотаций. – Он произнес это скороговоркой, но жилки у него на лбу гордо вспухли – знай, мол, воспитанников Нью-Йоркского университета. – Так ли надо вас понимать, что вы заранее рассчитываете на убыток в четверть миллиона?
– Фильм ведь не кассовый, а престижный, – возразил Стар невинным тоном.
Присутствующие начали уже понимать, куда гнет Стар, но все еще надеялись, что это розыгрыш, что на самом деле Стар рассчитывает на доход. Никто, будучи в здравом уме…
– Мы два года уже даем сплошной верняк, – сказал Стар. – Пора и убыточную картину сделать. Отнесем ее в графу расходов на престиж – она привлечет нам новых зрителей.
Кое-кому все еще казалось, что Стар считает постановку авантюрой, но с шансами на прибыль. Однако Стар тут же рассеял иллюзии.
– Убыток обеспечен, – сказал он и встал, слегка выпятив подбородок и блестя, улыбаясь глазами. – Будет чудом бо?льшим, чем с «Ангелами ада», если нам удастся хотя бы вернуть свое. Но у нас перед зрителем нравственный долг, как неоднократно заявлял Пат Брейди на обедах Академии киноискусства. Включение убыточной картины оздоровит план постановок.
Он сделал приглашающий кивок принцу Агге, и тот не мешкая откланялся, стараясь напоследок оценить впечатление, которое произвели на всех слова Стара. Но ничего нельзя было прочесть в глазах – они были не то чтобы опущены, а устремлены горизонтально и невидяще куда-то поверх скатерти и учащенно мигали, и не было слышно ни звука.
Выйдя из комнаты, Стар с Агге прошли краем главного обеденного зала. Принц Агге приглядывался с жадностью. Зал пестрел цыганками, горожанами, военными – в бакенбардах, в галунных мундирах Первой империи. С расстояния казалось, это дышат и движутся люди, жившие сто лет назад, и Агге подумал: «Забавно бы поглядеть на статистов, переряженных нами, нынешними, в каком-нибудь будущем историческом фильме».
Но тут он увидел Авраама Линкольна и сразу посерьезнел. Детство принца совпало с зарей скандинавского социализма, когда биографическая книга Николея о Линкольне была в большом ходу. Принцу внушали, что Линкольн – великий человек, достойный восхищения, и Агге терпеть его не мог, навязанного в образцы. Но теперь Линкольн сидел за столиком, положив ногу на ногу, – добродушное лицо нагнул к обеду ценой в сорок центов, включая десерт, а на плечи накинул свой плед в защиту от вентиляторных сквозняков, – и теперь принц Агге, добравшийся до сокровенной Америки, глядел во все глаза, как турист в музее. «Так вот он, Линкольн». Стар отошел уже далеко, оглянулся на Агге, а тот все медлил и глядел. «Так вот она, американская суть».
Неожиданно Линкольн взял с тарелки треугольный кусище торта, сунул себе в рот, и, слегка оторопев, принц Агге поспешил за Старом.
– Надеюсь, вы находите здесь то, чего ищете, – сказал Стар, чувствуя, что уделил принцу недостаточно внимания. – Через полчаса у меня просмотр текущего съемочного материала, а потом милости прошу на все площадки, где вы хотите побывать.
– Я бы предпочел побыть при вас, – сказал Агге.
– Сейчас взгляну, что меня тут ожидает, – сказал Стар. – Мы еще встретимся попозже.
Стара ожидал японский консул в связи с выпуском фильма о шпионах, который мог задеть национальные чувства японцев. Ожидали телеграммы и телефонограммы. Ожидали новые сведения от Робби.
– Он припомнил. Ее фамилия определенно Смит, – сказала мисс Дулан. – Он предложил ей зайти в костюмерную, взять туфли взамен промоченных, но она отказалась – так что иск предъявить нам не сможет.
– Какая неудачная фамилия! Пока переберешь всех Смитов… – Стар подумал с минуту. – Попросите-ка телефонную компанию дать нам список Смитов – абонентов, подключенных в прошлом месяце. И обзвоните их всех.
– Хорошо.
Глава IV
– Здравствуй, Монро, – сказал Ред Райдингвуд. – Рад тебя видеть у нас в павильоне.
Не останавливаясь, Стар прошагал мимо него, направился к роскошно обставленной комнате, которую предстояло снимать завтра. Режиссер Райдингвуд последовал за Старом и тут же убедился, что, как ни убыстряй шаг, все равно Стар на ярд, на два его опережает. Ему стало ясно – Стар дает понять, что недоволен им. Этим приемом Ред и сам пользовался в былые времена. Тогда в его распоряжении была собственная киностудия и вся клавиатура приемов. На какую клавишу Стар теперь ни нажимай, Райдингвуда не удивишь. Построение мизансцен – его родное дело и стихия, переэффектничать его тут Стару не удастся. Как-то сам Голдвин вмешался в его хозяйство, и Райдингвуд втравил его поглубже, дал побарахтаться в роли перед полсотней зрителей – и в итоге, как и предвидел Райдингвуд, режиссерский авторитет его был восстановлен.
Стар подошел к роскошной комнате.
– Декорация ни к черту, – сказал Райдингвуд. – Никакой фантазии. Все равно, как ее ни освещай…
– Но мне-то зачем звонишь? – приблизился к нему вплотную Стар. – Почему не обратился с этим делом к художникам?
– Я звонил не затем, чтобы вызывать тебя сюда, Монро.
– Ты ведь заявлял, что хочешь снимать самостоятельно.
– Виноват, Монро, но я звонил не затем, чтобы вызывать тебя сюда, – повторил Райдингвуд терпеливо.
