Круто отвернувшись, Стар пошел назад, к кинокамере. Группа гостей перевела на Стара глаза и раскрытые рты, обозрела его тупо и снова приковалась к героине фильма. Гости были из католического общества «Рыцари Колумба». Им привычны были шествия, в которых несут хлеб, пресуществленный в Святые Дары, – но здесь перед ними сидела Греза осуществленная, одетая в плоть.
Стар остановился возле героини. Она была в вечернем платье, ее декольтированную грудь и спину покрывала яркая сыпь экземы. Перед каждым эпизодом эту сыпь замазывали густым кремом; отсняв же эпизод, крем немедленно удаляли. Волосы ее цветом и жесткостью напоминали запекшуюся кровь, но зато глаза умели сиять с экрана звездным светом.
Стар не успел еще и слова сказать, как услышал позади себя услужливый голос:
– Лучезарна. Ну просто луч-чезарна.
Это помощник режиссера во всеуслышание делал тонкий комплимент. Актрисе не надо было тянуться ухом, напрягать свою бедную кожу. Комплимент относился и к Стару, пригласившему ее на роль с другой киностудии. Косвеннее, отдаленнее комплимент относился к Райдингвуду.
– Надеюсь, все в порядке? – спросил ее Стар приятным тоном.
– Все чудненько, – кивнула она, – только рекламщики без мыла в душу лезут.
– А мы оградим вашу душу от них, – мягко подмигнул ей Стар.
Имя этой кинодивы стало уже общеупотребительно в значении «шлюха». Надо полагать, она себя целиком скопировала с какой-нибудь царицы из тарзаньей серии, где царицам этим дан во власть, неясно кем и почему, чернокожий народ. Актриса и впрямь смотрела на всех как на «черных». Ее взяли на один фильм – с ней мирились, как с неизбежным злом.
Райдингвуд проводил Стара к выходу.
– Все нормально, – сказал Райдингвуд. – Она держится на своем верхнем уровне.
Здесь их никто не слышал, и Стар вдруг засверкал на режиссера гневными глазами.
– Дерьмо ты наснимал, – сказал Стар. – Знаешь, на кого она в твоих кадрах смахивает? На ежегодную «Мисс Бакалею».
– Я стараюсь взять от нее все, на что…
– Пойдем-ка со мной, – прервал его Стар.
– С тобой? А им объявить перерыв?
– Ничего не надо. – Стар толкнул обитую войлоком дверь.
Машина Стара и шофер ждали у павильона. На студии минуты дороги.
– Садись, – пригласил Стар.
Ред Райдингвуд понял, что дело серьезное. Его вдруг осенило даже, в чем корень беды. С первого дня съемок не актриса у него, а он у актрисы оказался в повиновении. У нее язык – как ледяная бритва, а он человек миролюбивый и, не желая связываться, позволил ей холодно откатать роль.
Ред угадал верно.
– Ты с ней не умеешь обращаться, Ред, – сказал Стар. – Я ведь тебе говорил, что мне нужно. Она нужна мне энергично-подлая, а у тебя выходит сыто скучающая. Придется, к сожалению, отставить.
– Картину?
– Нет. Я на нее бросаю Харли.
– Тебе видней, Монро.
– Не обижайся, Ред. В следующий раз попробуем что-нибудь другое.
Машина остановилась перед административным зданием.
– А эпизод мне доснять? – спросил Ред.
– Его сейчас докручивают, – сумрачно ответил Стар. – Харли уже там.
– Но когда ж он успел?…
– Мы вышли – он вошел. Я его вечером усадил читать сценарий.
– Но послушай, Монро…
– Сегодня мне дохнуть некогда, – коротко сказал Стар. – У тебя, Ред, запал иссяк еще три дня назад.
Скандал, да и только, подумал Райдингвуд. Его положению в студии будет нанесен этим небольшой, незначительный, но ущерб, и, пожалуй, придется пока отложить намеченную третью женитьбу. И нельзя даже отвести душу, поругаться – со Старом не поругаешься. О разногласиях с ним шуметь невыгодно. «Заказчик всегда прав» – а в киномире всегда, почти без исключений, прав Стар.
– А мой пиджак? – вдруг спохватился Ред. – Я его на спинке стула оставил в павильоне.
– Знаю, – сказал Стар. – Вот он.
Стар так сосредоточился на том, чтобы смягчить для Райдингвуда отстранение от съемок, что вовсе позабыл об этом перекинутом через руку пиджаке.
«Просмотровая мистера Стара» представляла собой миниатюрный кинозал с четырьмя рядами одутловато-мягких кресел. К переднему ряду придвинуты длинные стволы с заабажуренными лампами, кнопками, телефонами. У стены – пианино, еще с аккомпаниаторских времен. Зал был отделан и обставлен заново всего с год назад, но уже успел принять потертый вид – от работы, от загрузки.
Сюда Стар приходил в два тридцать и затем снова в шесть тридцать – просматривать отснятое за день. Здесь царила жесткая напряженность. Стар взвешивал результаты труда – итожил месяцы, потраченные на поиск и приобретение, на планирование, писание и переписывание, на подбор актеров, сцен и освещения, на репетиции и съемки, – оценивал плоды внезапных озарений и отчаянных общих потуг, апатии, интриг и пота. Сейчас все это зримо воплощалось на экране – так воплощается на поле боя сложно задуманный маневр, а с передовой несутся сводки.
К Стару в зал приходили представители всех технических отделов вместе с руководителями групп. Режиссеры сюда не являлись – формально потому, что их миссия считалась законченной, а на деле потому, что здесь – под шорох серебристых бобин, точно под струение затраченных денег – здесь промахам не давали пощады. И у режиссеров возник деликатный обычай отсутствовать.
Все уже были в сборе. Вошел Стар, быстро занял свое место, и шум разговоров стих. Откинувшись на спинку, Стар поднял, подтянул к себе худое колено, свет в зале погас. Чиркнула в заднем ряду спичка – затем тишина.
На экране ватага франкоканадцев поднималась на лодках по реке, преодолевая порожистую быстрину. Эпизод снимали в одном из бассейнов студии, в конце каждого дубля было слышно режиссерское «Стоп!», актеры на экране вытирали лоб, отдувались с облегчением, а то и с веселым смехом, и вода в бассейне переставала течь – иллюзия кончалась. Отобрав из дублей лучшие, Стар ограничился тем, что заметил: «Технически недурно».
В следующем эпизоде, все на той же быстрине, шел диалог между канадской девушкой (ее играла Клодетта Кольбер) и courrier du bois[2 - Проводником (фр.).], которого играл Рональд Колмен. Девушка из лодки глядит вниз на Рональда. Просмотрев несколько кадров, Стар неожиданно спросил:
– Декорация уже разобрана?
– Да, сэр.
– Монро, бассейн потребовался для…
– Немедленно восстановить, – оборвал повелительно Стар. – Второй эпизод сейчас просмотрим снова.
Зал осветился на минуту. Директор съемочной группы поднялся со своего места, подошел к Стару.
– Великолепно сыгранную сцену загубили, – говорил Стар с тихой яростью. – Не тот угол съемки. Клодетта ведет диалог, а камера все это время занята ее прелестным пробором. Пробор – вот что нам нужно, верно? Вот зачем зритель пришел в кино – не лицом Клодетты, а пробором любоваться. Передайте Тиму, что напрасно он беспокоил Клодетту, мог бы обойтись дублершей.
Свет потух опять. Чтобы не заслонять Стару экран, директор группы присел на корточки. Эпизод показали снова.
– Теперь видите ошибку? – спросил Стар. – И заметили в кадре волосок – вон там, справа? Выясните, в проектор он попал или на пленку.
В самом конце эпизода Клодетта Кольбер медленно подняла голову, и на зрителя влажно блеснули ее большие светлые глаза.
– Вот что должна была все время давать камера, – сказал Стар. – И ведь Клодетта отлично сыграла. Проведите пересъемку завтра же или еще до вечера сегодня.
Пит Заврас не сделал бы такого ляпсуса. По студиям не наберется и шести операторов, на которых можно во всем положиться.
Зажегся свет; помощник продюсера и директор группы вышли.
– А сейчас, Монро, пустим кусок, снятый еще вчера, – принесли поздно вечером.
Свет погас. На экране выросла голова Шивы, громадная и невозмутимая (хотя пройдет лишь несколько часов, и голову эту понесет хлынувшая вода). Вокруг толклись, толпились верующие.
– В следующих дублях, – вдруг проговорил Стар, – пусть два-три карапуза взберутся Шиве на макушку. Проверьте только, не будет ли это отдавать святотатством. Но думаю, что нет. С детворы спрос невелик.
– Хорошо, Монро.
Серебряный пояс со звездными прорезями… Смит, Джонс или Браун… В колонку «Разное»: женщину с серебряным поясом просят…
Действие перенеслось в Нью-Йорк – пустили сцену из гангстерского фильма, и неожиданно Стар воскликнул в темноте:
– Дрянь сцена! Плохо написана, никчемна, плохо подобраны статисты. Какие это гангстеры? Куча маскарадных конфетных бандитиков. В чем дело, Ли?
– Сцену сочинили сегодня утром, прямо на шестой площадке, – сказал Ли. – Бертон хотел там все сразу заснять.
– И дрянь заснял. И дальше кадры скверные. Подобный хлам нечего печатать. Героиня сама не верит своим словам. И Кэти Грант ей не верит. Такое «я люблю вас» – крупным планом? Да на предварительном вас ошикают, из зала к черту выгонят! Еще и разодета как на бал.
В темноте нажали кнопку; проекционный аппарат выключили, дали свет. Зал беззвучно ожидал. Стар сидел с каменным лицом.
– Кто писал эту сцену? – спросил он наконец.
– Уайли Уайт.
– В трезвом виде?
– Ну конечно.
Стар подумал.
– Засади вечером за нее человек четырех сценаристов, – сказал он. – Посмотри, кто там у нас свободен. Сидней Говард уже приехал?
– Да, сегодня утром.
– Потолкуй с ним. Объясни ему, что мне здесь нужно. Девушка в смертельном ужасе – она тянет время. Вот и весь секрет. Ей не до любви, не до жиру – быть бы живу. И еще, Кэппер…
– Да? – нагнулся из второго ряда художник.
– Декорация тут подгуляла.
Все сидящие переглянулись.
– А в чем именно изъян, Монро?
– Это у тебя надо спросить, – сказал Стар. – Но впечатление тесноты. Глаз спотыкается. Дешево как-то.
– А было хорошо.
– Было, согласен. Но чем-то подпортили. Сходи туда вечером, взгляни. Возможно, мебель не ту поставили, загромоздили. Может быть, окно прибавить для простора. Перспективу в холле нельзя слегка усилить?
– Я посмотрю, что можно сделать. – Кэппер боком выбрался из ряда, взглянул на часы.
– Придется сразу же за работу, – сказал он. – К ночи сделаю эскизы, и утром перестроим.
– Хорошо. Ли, ты сможешь эти сцены переснять?
– Думаю, что смогу, Монро.
– Вину за пересъемку беру на себя. А эпизод драки готов?
– Сейчас прокрутим.
Стар кивнул. Кэппер поспешно ушел, свет опять погас. На экране четверо мужчин яростно разыгрывали драку в подвале.
– На Трейси взгляните, – сказал Стар со смехом. – Как он на того парня кинулся! Опыта ему явно не занимать.
Драку повторяли снова и снова. Всякий раз теми же самыми движениями. И всякий раз, кончив, драчуны улыбались, хлопали противника дружески по плечу. Только одному из них – постановщику сцены, боксеру, который запросто мог бы вышибить из остальных дух, – грозила опасность травмы, и только от шального, неумелого удара, – а он научил их, как правильно бить. Но все равно самый молодой из актеров боялся за свое лицо, и режиссер искусно заслонял от зрителя его опасливые уклоны, маскировал их хитрыми ракурсами.
Затем двое без конца встречались в дверях, узнавали друг друга и проходили. Сталкивались, вздрагивали, проходили.
Затем девочка под деревом читала, а на суку устроился с книжкой мальчик. Девочке надоело читать, она заговаривала с мальчиком. Тот не слушал. Уронил огрызок яблока ей на голову.
Голос спросил из темноты:
– Длинновато – а, Монро?
– Ничуть, – ответил Стар. – Славно. Смотрится со славным чувством.
– Мне показалось, затянуто.
– Иногда и десять футов пленки могут дать затянутость, а другой раз сцена длиной в двести футов бывает слишком коротка. Пусть монтажер не трогает, пусть позвонит мне – это место в картине запомнится.
Оракул изрек слово истины, исключающей сомнения и споры. Стар должен быть прав всегда – не большей частью, а всегда, – иначе все сооружение осядет, расплывется, как сливочное масло в тепле.
Прошел еще час. Грезы скользили по белой стене фрагмент за фрагментом, подвергались разбору, браковке, – чтобы стать грезами тысячных толп или же отправиться в мусорную корзинку. Потом пустили кинопробы, и это значило, что просмотр идет к концу. Пробовались двое: мужчина на характерную роль и девушка. После фильмовых кусков с их тугим ритмом пробы воспринимались как нечто ровненькое и спокойное; присутствующие сели вольней; Стар спустил ногу на пол. Давать оценку приглашались все. Один из техников заявил, что он бы от этой девушки не отказался; другие остались равнодушны.
– Года два назад ее уже просматривали. Она, видимо, активно пробуется по Голливуду – но лучше не становится. А мужчина – неплох. Не взять ли его на роль старого русского князя в «Степи»?
