Дисплей потухает наконец-то, и я собираюсь вернуть мобильный на место. Мне на секунду неловко становится. Я не из тех жен, кто проверяет каждый контакт мужа, читает все сообщения и мониторит друзей в соцсетях. Я считаю, отношения должны строиться на взаимном доверии. Так что в телефоне его никогда не копалась, не хочу и начинать, пусть даже вынужденно.
Стоит мне наклониться к рюкзаку, как мобильный вновь заводит свою пластинку, настойчиво вибрируя. От неожиданности чуть не выпускаю его из рук, но ловлю буквально в последний момент, прижимая к животу.
*
Какие настырные «сборы»! Весь коридор на уши поставят. Где же Глеб? О чем так долго с доктором говорить можно!
Противная мелодия продолжает орать на всю клинику, а я не знаю, как поступить. Сбросить и отключить звонок? Однако пометка «важно» не позволяет мне этого сделать: абонент на том конце может припомнить Глебу подобное неуважение. Не хочу, чтобы у мужа были проблемы на работе.
Закусив губу, смотрю на дверь в кабинет врача: к Андрееву тоже врываться неудобно.
А если ответить на входящий и сообщить, что Глеб занят и обязательно перезвонит позже? В этом ведь нет ничего страшного? Наоборот…
Палец тянется к дисплею и зависает над кнопкой включения. Замираю и я, принимая окончательное решение…
– Кхм-кхм, – недовольно покашливает кто-то из очереди.
И я понимаю этого человека. Мелодия чересчур противная и невыносимая. Особенно если слушать ее третий раз подряд, ведь Александр Николаевич не сдается: звонит упорно. Наверное, действительно что-то срочное. Поэтому и музыка такая… требовательная. Глеб намеренно поставил ее. Громкий, резкий сигнал не позволит пропустить важный звонок.
Надеюсь, ничего не испорчу, если отвечу. Встряхиваю волосами и усмехаюсь: веду себя, как восточная женщина, не смеющая пойти против воли мужа. Откуда вообще эти внутренние стопоры?
Касаюсь подушечкой пальца зеленой иконки на дисплее и подношу телефон к уху. Приоткрываю рот, чтобы мило и обезоруживающе, как я умею, попросить «сборы» перезвонить позже, но не успеваю сказать ни слова. Меня опережают…
– Глебушка?
Чужой женский писк бьет в ухо, едва не разрывая барабанную перепонку. Ультразвуком проникает в голову, прорывает все преграды, чтобы плавно и мучительно уничтожить меня изнутри. Задерживаю дыхание, прислушиваясь.
Я не настолько глупа, чтобы не понять с первой секунды, что это за «важные сборы», но хочу узнать больше. Наверное, это особая разновидность мазохизма: испытать полный спектр унижений.
– Только не ругай меня! Я знаю, что не должна звонить тебе сама, но тут такое дело, – продолжают визжать «сборы» на том конце провода.
Ощущение, будто водят пенопластом по стеклу. Морщусь, как от ноющей зубной боли. Не мог Глеб кого-нибудь с более приятным голосом себе выбрать? Впрочем, вряд ли ее функция – светские беседы с ним вести…
– Зай, я вчера сережку у тебя в машине обронила. Зацепилась, наверное…
«Вчера», – бьет набатом. В то время как я теряла сознание в коридоре клиники. Ради нас, нашей семьи и общего будущего. Они там… сережки по салону авто искали.
– Скорее всего, под сидением… водительским, – хихикает многозначительно.
Картинки того, что могло происходить между ними, сами всплывают в моей голове. Какой все-таки Глеб неприхотливый оказался. Прямо в машине. Причем в моей красной «Киа», потому что его «Рено» уже несколько дней на профилактике в автосервисе. Значит, не о моей безопасности заботился, когда забрал ее…
Передергиваю плечами с отвращением, собираюсь убрать трубку от уха и прервать звонок, но «важные сборы» даже не думают затыкаться.
– Найди и спрячь, а то твоя найдет… Глебушка? – недоуменный писк стреляет на поражение.
Не ранена, а убита.
Погружаюсь в вакуум, отстраняясь от шума и суеты вокруг. Могу думать лишь о том, как моя жизнь раскалывается на части. Медленно умираю, заранее зная, что нынешняя Алиса, наивная, доверчивая и когда-то влюбленная в своего единственного мужчину, больше не воскреснет.
– Я обязательно ему передам, – говорю ровным тоном, с легкой насмешкой, хотя это стоит мне невероятных усилий. – Вместе вашу сережку поищем, не беспокойтесь.
– Ой! – раздается испуганный визг.
И этот звук становится последней каплей. Взрывает меня изнутри, проносится ударной волной по всему телу и испепеляет остатки чувств. Отключаю телефон, потому что еще одного «ультразвука» точно не выдержу. Обреченно прикрываю глаза, которые щиплет от слез.
В этот момент кто-то из прохожих случайно толкает меня в плечо, словно напоминая, где я нахожусь. Оглядываюсь растерянно, ощущая себя брошенным на дороге котенком. Никому не нужным, потерянным…
Что дальше?
Через пару минут из кабинета врача выйдет Глеб. Как ни в чем не бывало. Довольный и «любящий» (теперь ясно, что так подняло его настроение, точнее, кто). Он невозмутимо посмотрит мне в глаза, нагло и смело. И продолжит врать, играя роль идеального мужа.
Как поступить мне? Закатить истерику? Выяснять отношения?
Вот только есть ли смысл? Супруги ругаются, когда неравнодушны друг к другу, хотят достучаться до своей половинки, исправить что-то, объяснить. Когда стремятся склеить трещину в отношениях, залечить раны – и продолжить строить семью.
А у меня… ничего не осталось внутри. Пустота. И инкубатор… с яйцеклетками, которые никому не нужны. Даже мне, потому что не хочу иметь детей от предателя.
Дрожащими руками сжимаю телефон, приседаю возле рюкзака Глеба и едва сдерживаюсь, чтобы не сорваться на рыдания.
– Вам плохо? – незнакомый голос одного из пациентов клиники мигом приводит меня в чувства.
Отрицательно качаю головой, но сказать в ответ ничего не могу. Потому что расплачусь. Делаю вдох, небрежно пихаю мобильный Глеба в боковой карман его рюкзака, а из другого достаю ключи от «Киа». И выпрямляюсь. Не придумываю ничего лучше, чем развернуться спиной к проклятому кабинету Андреева и двинуться по коридору к лестнице. Быстро и не оглядываясь.
Позорно сбегаю. От Глеба, от проблем, от иллюзии семейной жизни, которая рухнула как раз там, где должна была укрепиться.
С ненавистью толкаю дверь клиники и выскакиваю на улицу, где на меня обрушивается сильный ливень. Лихорадочно хватаю ртом воздух, часто моргаю и обхватываю плечи руками.
Слезы смешиваются с каплями дождя, текут по щекам, безжалостно размазывая макияж. Волосы путаются, мокрыми прядями липнут к лицу, спускаются на плечи. Тонкое короткое пальто из облегченного кашемира мгновенно промокает до нитки. По джинсам расходятся темные пятна, в туфлях-лодочках неприятно хлюпает.
Вместо того чтобы спрятаться от ливня, я замираю на крыльце и подставляю лицо под его мощные струи. Они нещадно бьют по коже, заставляют крепко зажмуриться, не позволяют сделать вдох. Зато остужают эмоции. Паника уходит, оставляя после себя пустоту. Огромную дыру в душе, в которой гуляют сквозняки.
Наверное, я бы могла стоять так вечно. Но скоро Глеб заметит мое отсутствие, выйдет следом, а я… не могу его видеть. И не хочу, чтобы он застал меня такой: мокрой, с потеками туши, несчастной, сломленной им самим.
Встречусь с мужем чуть позже. Когда успокоюсь, покроюсь броней. Или хотя бы научусь делать вид, что мне все равно.
Встречусь, чтобы расстаться навсегда…
*
Я ведь хотела, чтобы мой ад закончился. Будь осторожнее со своими желаниями. Исполнено!
Больше никаких ЭКО, никаких мучений и… никаких мужчин. Только я и одиночество, ведь детей мне иметь тоже не суждено. Наверное, поэтому Глеб и предал меня, поставив крест. Устал от бесконечных попыток. И все его сегодняшние слова поддержки – не более чем жалость. Ко мне, бракованной и убогой.
«Все будет хорошо».
«На этот раз все получится».
Чушь! Вранье!
Яростно тру руками щеки, поправляю слипшиеся локоны и бегом слетаю с крыльца. Взглядом нахожу машину, которая благодаря яркому красному цвету заметна даже сквозь плотную стену дождя. Пикаю брелоком, снимая сигнализацию. И морщусь: что же так громко-то!
Не желая больше испытывать судьбу и терять время, рывком распахиваю дверцу и плюхаюсь на водительское место. Снимаю туфли, чтобы вытрясти из них воду, насколько это возможно. И чувствую, как мою ступню что-то мерзко царапает, разрывая тоненький капрон носков.
Не хочу опускать взгляд на пол, заранее зная, что там увижу. Закрываю глаза и поскуливаю, как избитая собака.
Обуваюсь наощупь, продолжая реветь, и только потом ногой выметаю из салона безвкусную сережку с крупным камнем. Лишь мельком рассматриваю ее в полете, зато чувствую удовлетворение, когда она звякает металлом об асфальт.
Поспешно закрываю дверь, завожу двигатель и резко срываюсь с места. В боковом зеркале вижу, как из клиники выбегает Глеб. Осматривается по сторонам и цепляется взглядом за «Киа».
Вжимаю педаль газа в пол, даже не глядя на спидометр. Думаю лишь о том, чтобы оторваться от мужа.
Выезжаю на трассу, преодолеваю достаточно длинный участок пути, но не сбавляю скорость. Будто Глеб сможет пешком меня догнать. Что за глупость? Но эмоции сильнее.
Вдох и рваный выдох. Куда теперь?
Мои родители живут далеко отсюда. В маленьком городке, из которого я с детства мечтала выбраться. Поэтому и приехала поступать в столицу. В город больших возможностей и ненужных друг другу маленьких людей.
Все складывалось идеально: учеба в университете, знакомство с Глебом, переезд в его дом, работа по специальности, свадьба и медовый месяц за границей. Мама не могла нарадоваться за меня. Повторяла, что я удачно устроилась – не каждой это дано. Слишком хорошо, чтобы быть реальностью…
И вот теперь все разрушилось, а мне даже некуда податься. Почти…
В столице из подруг есть только Лиля, но она сама снимает небольшую квартирку на окраине. Не хочется стеснять ее, однако выбора нет. Единственное, следует позвонить ей предварительно. Мало ли…
Пытаюсь сморгнуть слезы, но они не прекращают литься, затуманивая зрение. А я все так же гоню на полной, хотя меня никто не преследует. Одной рукой держу руль, другой – тянусь к сумочке, брошенной на пассажирское сидение рядом. Судорожно перебираю ее содержимое, психую, вытряхиваю все, но так и не нахожу того, что мне нужно.
Заставляю себя вспомнить, куда положила мобильный. Однако я сейчас не в том состоянии, чтобы мыслить здраво. Еще и постоянно сигналящие автомобили невероятно раздражают.
Буквально на секунду опускаю взгляд, чтобы внимательнее рассмотреть бардак из моей сумочки, но дурацкие слезы жутко мешают. Шмыгаю носом, на нервах сметаю все «дамские мелочи» на пол и судорожно всхлипываю.
Не понимаю, в какой момент и как, но рука, лежащая на руле, дергается, проворачивая его влево. На долю секунды. Мгновение. Пшик. Однако на большой скорости хватает и этого, чтобы машину занесло на встречную полосу.
Дальше все происходит стремительно.
Истошные сигналы со всех сторон, визг тормозов и… удар. Мне кажется или я действительно слышу скрежет металла?
Пытаюсь удержать руль, вернуть управление, остановиться, но…
Автомобиль прокручивает на скользкой от дождя дороге так, что чувствую себя в центрифуге. Меня трясет и подбрасывает, словно тряпичную куклу в стиральной машине. Спасает лишь моя привычка всегда пристегиваться. На автомате это делаю.
И все же. Мне страшно. Очень.
Человек – странное существо. Лишившись всего, потеряв надежду, до последнего цепляется за жизнь. Такую никчемную и никому не нужную.
Кажется, ударяюсь головой и лицом обо что-то. Но от шока не чувствую боли.
Когда «Киа» прекращает свою дикую «пляску» и все же тормозит, я ощущаю тошноту. Голова кружится, перед глазами все плывет.
Сквозь шум в ушах слышу едва различимый стук по стеклу, что кажется мне смутно знакомым. Его сменяет грохот открывающейся двери.
В салон влетает поток свежего воздуха, а вместе с ним пропитанный яростью голос.
– Чертова суицидница! Опять ты? – ревет прямо над ухом.
И я узнаю этот суровый тон. Злость в нем смешивается с беспокойством.
Вместо ответа и жалких попыток оправдать себя я обреченно всхлипываю. Обессиленно роняю голову на руль и содрогаюсь в рыданиях.
Тяжелая ладонь опускается на мое плечо, сжимает крепко.
– На меня посмотри, – звучит повелительно. Совсем рядом со мной, а не откуда-то сверху.
Не дожидаясь, пока я выполню приказ, сильные руки разворачивают меня полубоком. Холодные пальцы обхватывают подбородок, заставляя приподнять голову и встретится лицом к лицу со своим страхом. Погрузиться в поглощающую тьму знакомых, но крайне злых глаз.
– Прости, Стас, я… – выдавливаю из себя в перерывах между громкими всхлипами.
– Торопилась? – перебивает меня недовольно. – Кажется, я это уже слышал.
Стас приседает напротив меня, не отпуская подбородка. Скользит по мне внимательным, напряженным взглядом.
Я делаю судорожный вдох, невольно впуская в себя уже знакомый волнующий запах, в котором сегодня превалируют нотки табака. Особенно четко и резко. Все-таки даже такой идеальный мужчина, как Стас, не застрахован от вредных привычек.
Тем временем дождь заряжает с новой силой. Крупные капли падают на его черные, как смоль, волосы, стекают на спину и плечи, собираясь в большие разводы и впитываясь в ткань пиджака. Но Стас никак не реагирует на неудобства, а продолжает изучать меня.
От пережитого страха я дрожу и шмыгаю носом – наверняка красным, как и глаза. Выгляжу сейчас, будто облезлая рыжая кошка. Зареванная и мокрая.
– Чем ударилась? Где болит? – тон Стаса вдруг становится чуть мягче.
Его вопросы и ситуация в целом – все это напоминает нашу первую встречу. Опять я стала причиной аварии, только на этот раз столкновения избежать не удалось.
Мне становится дико стыдно за свою глупость. Что бы ни случилось у меня с Глебом, я не имела права мчаться в ливень по загруженной трассе. Реветь за рулем, жалеть себя. Я поступила опрометчиво и эгоистично! Из-за меня ведь мог кто-нибудь пострадать.
Понимаю негодование Стаса и от отчаяния прикрываю глаза. Ничего не могу ответить ему, потому что ком в горле становится все больше. Душит меня, убивает.
Стас откашливается нервно, протягивает руку к моему лицу, убирая прилипшие влажные пряди. Подушечками пальцев проводит по коже, задерживается на уровне виска.
– Бровь рассекла, – легко касается раны, а я морщусь от дискомфорта. – Нестрашно, – выносит вердикт, – до свадьбы заживет. Хотя ты уже… – добавляет тихо, как бы между прочим.
Его простая фраза поднимает во мне бурю эмоций. Вонзается острым клинком в сердце. Раздирает кровоточащие раны. На лохмотья.
Зажмуриваю глаза до белых мушек, стискиваю губы, но это не помогает мне прийти в нормальное состояние. Забываю, что нахожусь с посторонним человеком, и поддаюсь эмоциям. Успеваю лишь прикрыть лицо ладонями, прежде чем сорваться на плач. Не могу подавить истеричные стоны, вырывающиеся из груди.
– Черт, – шепчет Стас еле слышно и немного растерянно. – Пьяная?
Отрицательно машу головой, не прекращая плакать.
– Случилось что? – произносит с такой интонацией, будто к ребенку обращается.
