До 1968 года в советских школах писали пером. Почти у всех, кто учился чистописанию, на всю жизнь вырабатывался красивый почерк.
До 1942 года в школу принимали детей с 8 лет, во время войны можно было в 1 класс пойти и тем, кому исполнилось только 7.
Во время Великой Отечественной войны в школах вместо оценок «отлично», «хорошо», «посредственно», «плохо» и «очень плохо» стали ставить ученикам баллы от 1 до 5, ввели обязательные экзамены после окончания начальной, семилетней и средней (10 классов) школы. Тех, кто отлично окончил среднюю школу, награждали золотой или серебряной медалью и без экзаменов принимали в высшие учебные заведения.
Эвакуированные
С территорий, на которые надвигался противник, советское правительство эвакуировало (вывозило) людей, станки, технику. Ничего не должно было достаться врагу. Десять миллионов человек были эвакуированы из западных районов.
На восток было вывезено больше полутора тысяч промышленных предприятий. Станки привозили на Урал и в Сибирь, часто ставили под открытым небом, и люди тут же начинали на них работать.
В Алтайский край было переведено около 100 заводов. Сюда эвакуировали детей из детских домов и детских садиков.
Советских немцев не эвакуировали, а депортировали (выселяли насильно, под охраной, и только в определенные места, без права выбора, где жить). Указ о депортации был подписан 28 августа 1941 года. Теперь этот день в России считается Днем памяти и скорби российских немцев.
На Алтай переселили около 95 тысяч немцев. Хотя в приказе правительства было сказано, что им должны на новом месте дать землю, жилище и таких же животных, которых они оставили на своей родине, делалось это очень редко. Депортированных селили к местным жителям, в сараи и землянки, а то и просто в голое поле.
Электричества в деревне не было
В начале XX века электричество в домах на Алтае было только у самых состоятельных купцов. Мощность у их личных электростанций была маленькой: одна такая станция могла осветить дом, магазин, мельницу и несколько фонарей на улице.
В 1930-е годы в Алтайском крае построили первую теплоэлектростанцию. Ее энергия была направлена на заводы.
Вторую электростанцию построили через 5 лет после окончания войны.
Во время войны в сёлах электричества не было. В конце 1950-х годов оно появлялось всего на несколько часов в день. А линии электропередач протянули в 1960-х годах.
Использованы данные из доклада профессора А. А. Дуль-зона: Дульзон А. А. Российские немцы: прошлое, настоящее и будущее [Электронный ресурс]: доклад / Национальный исследовательский Томский политехнический университет; институт социально-гуманитарных технологий. – Томск: [б. и. ], 2012. – Режим доступа: http://www.tomdeutsche.ru/news/Dulzon_dolmetscher/, свободный.
Наталия Волкова. Разноцветный снег
Памяти любимой мамы, без которой ничего бы не было
От автора
Дорогие читатели!
Нам сейчас очень трудно представить, каково это было – жить в войну. Ничего удивительного: те, кто были детьми в 1940-е, и вообразить не могли жизнь при Александре II; те, кто будет ребенком через 70 лет, с трудом поймут наше время.
Я тоже не смогла бы даже отдаленно представить, какой была жизнь маленького оккупированного города в Великую Отечественную, если бы не моя бабушка. Все детство я слушала ее поразительные рассказы о городке Острогожске, рисуя в воображении его улочки, площади, палисадники и церкви. Я все расспрашивала и расспрашивала ее, пытаясь осознать, что это значит – видеть, как к тебе врываются незваные гости, принимаются тобой командовать, угрожать, требовать чего-то. Зоя Николаевна Кудинова – так зовут бабушку – вспоминать об этом не любит.
Бабушка родилась через 8 лет после революции и за 16 лет до войны. Детство было счастливым и безмятежным: большой дом, любящие родители, двое братьев. Но война и оккупация все разрушили: мальчишки-одноклассники погибли, папа подорвался на мине в собственном саду, мама умерла от тифа, старший брат ушел на фронт. Дом опустел, и бабушка осталась одна с младшим братом; тогда-то в город и пришли фашисты.
Из документов, которые доступны сегодня, ясно: оккупированные территории призваны были служить гитлеровской Германии источником продовольствия и сырья. А люди – дешевой рабочей силой. Согласно преступному приказу Вильгельма Кейтеля от июня 1941 года, жители оккупированных поселений не имели права самовольно уезжать, опаздывать на работу, непочтительно относиться к солдатам вермахта и СС, не говоря уже о том, чтобы укрывать евреев. Все это жестоко каралось: тюрьмой, а чаще – смертью.
Нацистское командование боялось восстаний и неповиновения, а потому каждый новый приказ был страшнее предыдущего, оставляя людям все меньше надежды. Малейшее подозрение в шпионаже, ничтожное нарушение правил, одно неверное слово – расстрел. На убийство офицера фашисты отвечали уничтожением целой деревни. Доносы и служба на оккупационную администрацию, напротив, поощрялись.
В основном люди стремились выжить, и более ничего. Они продолжали работать и вели, насколько это возможно, привычный образ жизни, веря в то, что скоро придут «наши» и избавят от несчастий. Для каждого это было испытанием, и всякий справлялся с ним по-разному. Понять, кто твой подлинный друг, а кто может предать, нелегко. Как в критической ситуации поступит знакомый? А как – ты сам? Этими вопросами и задаются герои повести «Разноцветный снег»: быть может, впервые в жизни они попытались в деталях представить, что происходило в их родном городе много лет назад.
Я попыталась представить, каким мог быть Острогожск в Воронежской области, но не уверена, что сделала это правильно, что точно поняла переживания живших здесь в войну. Поэтому в книге город стал просто О-жском – и, утратив сходство с прототипом, превратился в собирательный образ провинциального поселения, пережившего оккупацию. Таких в России пугающе много. Как, наверное, и историй вроде той, что вам предстоит прочитать.
Двенадцать лет ни о чем тебя не просили,
теперь ты взрослый, вот первая просьба. Что же,
мой милый мальчик, если ты только можешь
не стать мессией, не становись мессией.
Я знаю восторг и блаженство этой забавы,
я знаю, как обольщает она и манит.
Мой мальчик, каким бы ты ни был могучим магом,
не надо кормить мегаполис пятью хлебами.
Не потому, что очнешься потом в больнице
или, там, пекарю нечем станет заняться.
А потому, что потребуют объясниться.
Так и будешь ходить всю жизнь, объясняться.
Ася Роршах
Глава 1
В квартире пахло жареной курицей. Я почувствовала ненавистный запах еще на площадке перед дверью, зажала нос и постаралась как можно тише проскользнуть к себе в комнату, пока меня не засекла Тоня. Я научилась бесшумно удирать из квартиры и незаметно возвращаться. Утром, пока родители еще спали, я в одних носках, как на коньках, скользила по гладкому паркету, зажав туфли в руке. Потом, будто взломщик, по миллиметру всовывала ключ в замочную скважину и, почти не дыша, приоткрывала входную дверь. Тут тоже имелись свои секреты: дверь надо было слегка приподнять и только потом медленно открывать, иначе она могла предательски скрипнуть.
А сейчас мне предстояло, наоборот, тихо вернуться из школы. Движения отточены, слух натренирован: хоть в джеймсы бонды подавайся. И вот я в своем логове. Можно перевести дух, плюхнуться на диван и лежать, уперев ноги в стену. На полках – фэнтези, на стенах – плакаты, над столом – фигурки из «Властелина колец» и герои Миядзаки. Ну, привет, Мононоке, давно не виделись. Если меня сейчас увидит прабабушка – в школьной одежде, на кровати с задранными ногами, – то будет торнадо. Или ураган Тоня. А сейчас Тоню злить нельзя, потому что у кого еще просить денег? Родители вернутся из своей Москвы только к концу недели, до бабушки не доехать. Остается один-единственный вариант – Тоня. Она, конечно, сейчас же начнет расспрашивать, что, да как, да кому это надо. А потом будет осуждать: мол, сами виноваты. Можно подумать, кто-то застрахован…
По правде говоря, поначалу я и сама подумала, что Ромкины родители виноваты, но потом увидела его маму.
* * *
Мы с Ромкой никогда не дружили, просто перекидывались парой фраз на уроках, потому что сидели вместе, и несколько раз созванивались, да и то лишь потому, что англичанка задавала диалоги на дом. У нее была идея фикс, что класс надо сдружить, что это полезно для языкового общения, вот она и придумывала всякие задания, которые хочешь не хочешь, а приходилось делать сообща. До сегодняшнего дня я вообще про Гаврилова ничего не знала: где живет, есть ли у него братья-сестры. А сегодня он явился в школу без портфеля – и сразу к учительнице. Он говорил очень тихо, а вот Марина Владимировна аж вскрикнула:
– Да ты что?! Ромочка, какой кошмар. Иди, конечно.
Как только Гаврилов ушел, все вопросительно посмотрели на классную.
– Беда у них, ребят. Ромкина сестра вывалилась из окна. Невысоко, первый этаж, но голову поранила. В общем, она в больнице, без сознания.
Класс застонал, а потом загудел. Кто-то выкрикнул с задней парты:
– Ромкиной сестренке три года ведь? Никто не смотрел, что ли?
– Да эти мелкие везде лезут, за ними не усмотришь.
– А если бы это десятый этаж был?!
– Может, чем помочь надо? – спросила Соня Певченко.
– Может, и надо, – задумчиво сказала Марина Владимировна. – Я позвоню после урока Роминой маме, спрошу.
А после уроков был незапланированный классный час.
– Значит, так, – сказала Марина Владимировна, – помощь нужна. Материальная. Поэтому мы сейчас в школе объявление повесим и напишем счет, на который можно деньги для Роминой семьи переводить. Ситуация, ребят, аховая: Леночке, Роминой сестре, сделали рентген головы – обнаружили отек. Вы же знаете, у нас в городе больница не очень оснащенная, надо в центр везти к хорошим специалистам. А на это, сами понимаете, нужны деньги. Так что вы дома поспрашивайте, может, кто-то сможет помочь. И еще. Вы же у меня люди компьютерные, в интернете все сидите? «ВКонтакте», там, «Инстаграм», «Ватсап»? Сможет кто-нибудь объявление разместить? Соня? Вадим? Вот только Ромина мама справки от врачей скопирует, чтобы их вместе с объявлением выложить, а то сейчас столько жуликов развелось, Господи, помилуй.
Уже на лестнице я столкнулась с Ромкиной мамой. Правда, я не знала, что это она, но сразу почему-то догадалась. Может, потому что она сжимала какие-то бумажки, а может, потому что чем-то смутно напоминала Ромку. Точнее, это, наверное, Ромка напоминал ее.
– А где здесь седьмой «В»? – тяжело дыша, спросила она, схватившись за перила. – Я к Марине Владимировне.
В кабинет я за ней, конечно, не пошла, осталась у двери. Голос Ромкиной мамы то взвивался вверх, то был почти не слышен, и до меня долетали только отдельные слова.
– Прямо головой… говорят, отек… на минуту отвернулась… я квартиру продам, только бы спасли…
Было как-то неловко стоять там и подслушивать – казалось, что лезешь в чужую беду, которая хоть и рядом совсем, а все равно тебя не касается. Где бы достать денег, вот в чем вопрос… С мамой еще можно договориться, но мама далеко. Уезжая, она мне сказала:
– Стася, присматривай за бабушкой, а то она может чудить.
Я бы, может, и восприняла это всерьез, но потом услышала их разговор с Тоней:
– Присматривай за Стасей, пока нас не будет; у нее переходный возраст.
Глава 2
Я лежала в комнате и думала, что надо пойти и поговорить с прабабушкой. Не монстр ведь она. Хотя да, суровый вид Тони мог напугать кого угодно. И как только у такой маленькой пухлой старушки мог быть такой колюще-режущий взгляд? Ростом Тоня даже меньше меня, хотя и я не гигант, прямо скажем. Про таких говорят «метр с кепкой», но у нее была удивительная особенность: даже на громадного собеседника Тоня умудрялась смотреть как бы свысока. Мама говорит, это от того, что бабушка всю жизнь начальницей проработала и, хотя она уже двадцать лет на пенсии, взгляд сохранился. Под этим взглядом в сочетании с поджатыми тонкими губами и острым, «лисьим» носом хотелось присесть в глубоком реверансе и сказать: «Слушаюсь, Ваше Величество!» Кстати, какое-то неуловимое сходство с английской королевой у нее тоже имелось. Даром, что ли, они в один год родились?
– То-о-оня, – позвала я громко, потому что слух у нее в последнее время становился все хуже.
В кухне клубился туман от пыхтящих кастрюль и шипящей сковородки. Прабабушку не сразу и заметишь здесь. Но вот она вынырнула, как ежик из тумана, и схватилась за сердце:
– Стаська! Напугала! Я чуть всю перечницу в суп не сыпанула. Разве можно так подкрадываться?
С чего начать разговор? Как вообще начинают подобные разговоры?
– Тоня, а ты не могла бы у родителей попросить для меня денег? – я решила начать с места в карьер. И присела на табуретку, съежившись, как перед уколом, в ожидании бабушкиного вердикта.
Бабушка насторожилась и открыла форточку.
– Денег? Ты хочешь что-то купить?
Конечно, я могла и соврать. Сказать, что да, мне просто позарез нужны сережки, коньки, интернет-игра, в конце концов. Кстати, именно игра спасла бы положение – не надо было бы отчитываться и демонстрировать коньки. Если бы я только могла соврать! Но в том-то и дело, что я не могла, не умела, сколько раз ни пыталась, все равно сама себя выдавала. Наверное, это у меня какой-то физический дефект. Стоило соврать, как тут же начинала кружиться голова, лицо покрывалось пятнами и горело, а я признавалась, что сказала неправду.
– Не совсем, – протянула я уклончиво, – надо помочь одному человеку.
Я видела, как переменилась бабушка, будто маску надела. Ее лицо стало непроницаемым, губы вытянулись в тонкую линию, а взгляд, который минуту назад был любопытным, стал пустым и чужим. Ну, вот и все.
– Кому? – холодно спросила она.
Я уже понимала, что это бесполезно, но все-таки вяло рассказала про Леночку, про срывающийся голос Ромкиной мамы в кабинете Марины Владимировны, про непривычно тихого Ромку.
– Совсем родители за детьми не следят, – помешивая суп, сказала бабушка. – Бедный ребенок, как пить дать инвалидом останется, если вообще выживет.
Я с надеждой вскинула голову: может, я ошиблась и бабушка поможет?
– Им деньги нужны на обследование, – напомнила я тихонько.
– Ну, вот пусть теперь и ищут спонсоров, раз не смогли ребенка уберечь.
Конечно, я ждала такого ответа, но все равно не выдержала.
– Как ты можешь? Это же несчастный случай! А если бы это со мной? Да и вообще ты всегда меня учила быть доброй, помогать близким.
– Вот именно: близким, – повысила голос бабушка. – А много ты близким помогаешь? Давно посуду последний раз мыла? А в магазин я тебя сколько раз просила сходить? Что ты отвечаешь? Занята! Уроки! Хорошо быть добренькой за чужой счет: родители должны вкалывать с утра до вечера, а ты будешь деньги кому попало раздавать?
Я буквально задохнулась то ли от несправедливости, то ли от тяжелого куриного запаха.
– При чем тут это? Люди в беде! И не кто попало. А Ромкина сестра!
– Людям твоим головой надо было думать. А не ждать помощи теперь. Проще простого ходить и побираться. Я никогда ни у кого не просила денег! И никто мне никогда не помогал. Только наоборот.
– Поэтому и не помогали, что ты жестокая, – я уже кричала на весь дом, – ты злая, ненавижу тебя!
Я схватила тарелку и швырнула на пол, осколки разлетелись по всей кухне, но этого мне показалось мало, хотелось как-то наказать бабушку, и я сжала ладонь с осколком. Пусть кровь, пусть Тоня видит, какая она жестокая. Я сдернула с вешалки куртку и выскочила за дверь. Теперь я не старалась закрыть ее бесшумно – наоборот, шарахнула так, что штукатурка посыпалась.
Глава 3
