Из-за спинки одной скамьи на его голос выглянула закутанная в полушубок девушка с мужским тряпичным картузом на голове, натянутым по самые глаза. Она сидела, вся утопая в тюках, узелках, картонках и чемоданах, – вещи не поместились на верхних полках и потому были сложены на скамейке перед ней, в ее ногах и даже отчасти занимали проход.
Феликс остановился рядом с ней, выбрав себе место на скамье справа – это был аккурат центр вагона, и здесь совершенно ниоткуда не дуло.
– Кузов вагона длиной четырнадцать метров с базой в восемь целых две десятые метра имеет в каждой боковой стене восемь окон, – обратился он к девушке, переложил в одну руку и газеты, и кубок с чемоданом, а другую вытянул вперед, раскрытой ладонью повел сначала в одну сторону от продольного прохода, где размещались деревянные скамьи, рассчитанные на трех пассажиров, а потом и по другую – где сидели по двое и где собирался устроиться он сам. Девушка любопытствующе позыркивала из-под потрепанного козырька на странного вида чудака, держащего такой большой букет газет, что казался почтальоном, потерявшим сумку и вынужденным таскать свою бумажную ношу прямо в руках.
– Раз, два, три… все восемь. Восемь окон! – посчитал Феликс.
– Эй, ти чэго пристал? – на месте у окошка, за девушкой, оказывается, сидел парень, которого шахматист не заметил. Одетый в старомодное, хорошо сохранившееся, с широким хлястиком английское пальто нараспашку, он сдвинул со лба на затылок барашковую шапку и глянул на Феликса, яростно сверкнув светлыми, близко посаженными глазами.
– Я просто очень люблю поезда. И впервые в новом вагоне, – извиняюще ответил Феликс, снимая с себя шапку-ушанку и разматывая шарф. Ворох газет он уложил на скамейки, заняв все четыре сиденья целиком – свое, соседнее и два напротив, а чемодан и жестяной кубок поставил на пол между ботинок. На макушке кубка красовался кустарно расписанный красками советский герб с серпом и молотом, а под ним вилась лента надписи: «Пролетарское спортивное общество “Динамо”» и еще ниже: «Шахматно-шашечная секция. 1-е место».
Феликс огляделся, переместил взгляд в конец вагона и стал, водя пальцем по воздуху, пересчитывать скамьи. Пересчитал, с довольством отметив, что всего в вагоне ровно семьдесят два места для сидения – как оно и положено, а высота кузова, похоже, действительно имеет два целых семьдесят пять сотых метра. Чтобы проверить и это, он попробовал достать пальцами деревянный потолок. Сам он был достаточно высок – метр восемьдесят ростом плюс вытянутая рука от головы до кончиков пальцев – шестьдесят сантиметров, не хватило до потолка на глаз сантиметров тридцать. И Феликс опять посмотрел вдаль вагона, теперь проверяя, на месте ли уборная – в одном конце сбоку от двери, ведущей в тамбур, размещался маленький клозет. Кроме него из удобств в вагоне имелось отделение с котлом водяного отопления справа от двери в тамбур, поэтому в вагоне было довольно тепло – можно и расстегнуть шинель.
– Между прочим, а вы знали, что хребтовая, боковые, буферные и средние поперечные балки рамы изготовляют из швеллера № 26, а четыре промежуточные – из швеллера № 18? Вагон имеет двойное рессорное подвешивание, состоящее из листовых рессор и цилиндрических пружин, что обеспечивает большую плавность хода. Объем вагона ни много ни мало двадцать одна с половиной тонна, – поднял он палец, обращаясь с высоты своего роста к парню в барашковой шапке.
– Ну и что? – огрызнулся тот.
– Даже несмотря на то, что мы поедем в последнем вагоне, сильно качать не будет.
– Вот приклэился! Иди своей дорогой, э.
– Нам с вами, между прочим, Новый год встречать. Зачем грубить? – обиделся чудак и стал неловко забрасывать чемодан на полку. Получилось с пятого раза, трижды чемодан шлепнул его по макушке, прежде чем улегся как полагается.
Девушка, глядя на его попытки расположиться, наконец заливисто рассмеялась.
– Ой, да он же вылитый «Маленький Бродяга» Чарли Чаплина, только без усов, – хохотала она. Феликс обернулся через плечо, увидел красивый изгиб темных бровей, молочную полоску лба и два рядка ослепительно-белых зубок. – Даня, помнишь, мы ходили на «Малыша», а потом на «Парижанку»?
Феликс Белов повернулся к девушке, посмотрел в ответ с дурацкой улыбкой во все тридцать два зуба, не понимая, добрый это смех или над ним опять потешаются. Соскользнувший с полки чемодан громко шлепнулся на его голову.
– Да, это, наверное, потому вам я показался на него похожим, – сказал Феликс, вновь под хохот пары водружая поклажу на полку, – что мне ботинки велики и их приходится менять местами. Чарли Чаплин тоже по этой причине менял местами свои башмаки. Моего размера мужских ботинок не достать. Приходится выходить из положения.
Барашковая Шапка и его спутница, хохоча, одновременно посмотрели на ботинки Феликса и столь же дружно принялись хохотать еще громче. Смешавшись, Белов поднял свои газеты со скамьи, чтобы освободить для себя место, заметался из стороны в сторону, не зная, куда их пристроить, случайно пнул кубок, споткнулся, чуть не упал. Хотел было уложить газеты к чемодану наверх, но те посыпались на него дождем, пришлось ползать по проходу, собирать и складывать их на пустую скамью. Девушка, смеясь, нагнулась, подняла несколько листков и переложила их с пола на скамью.
– Да, нэ хватает толко пианино… – сказал Даня, утирая глаза от слез. – Веселая поездочка нас ждет.
– А как так случилось, что вы оказались в новогоднюю ночь в поезде? – спросил Феликс. Так никуда и не пристроив газеты, он сел, часть их продолжая держать в руках, а остальные листы все еще лежали на полу под его ногами и на скамье напротив.
– Э, никак! Отстан. – И парень вдруг нахмурился, натянул на глаза шапку, скрестил на груди руки и отвернулся к окну. Он так и сидел, когда Феликс вошел, поэтому тот его не заметил.
– Даня, ну, – тронула его за плечо девушка, посерьезнев. – Чего ты опять злишься?
– А чего он чужим женам в вагоне экскурсию при живом муже устраиват, паяц, – вспылил Барашковая Шапка. Говорил он с кавказским акцентом, наверное, грузин – характерное западание букв «ы» и мягкого знака. А с виду не скажешь. Волосы, как у Феликса, чуть темнее русого, глаза тоже, как у Феликса, – васильковые, только черты лица выдавали в нем кавкасионский тип – тяжелые надбровные дуги и крупный нос с горбинкой. А вот жена его больше на грузинку походила – это стало видно, когда она чуть потянула свой картуз назад, открыв взору беломраморный лоб и прядку черных, блестящих, как отполированная агатовая диадема, волос. Но говорила без акцента совершенно.
– Белов, – Феликс сбросил газеты и протянул ему с улыбкой руку, – шахматист-любитель.
– Даниэл Сергеевич Месхишвили, – смягчившись, нехотя сказал тот и ответил на рукопожатие, но все же не так уж неприязненно. Уронив взгляд к ботинкам Феликса, даже дернул уголком рта в улыбке. Вообще – грузин этот – парень, скорее всего, добродушный, только сегодня пребывал не в духе.
– А я – Лида. – Девушка тоже протянула руку, которой Феликс коснулся так осторожно, будто пальчики ее были огненные.
Постепенно вагон начал заполняться людьми.
Вошел мужчина с маленькими черными усиками, в фуражке и длинной, в пол, военной шинели, погруженный в свои мысли и глядящий вниз, исчез в конце вагона, заняв место у клозета.
За ним проследовал очень высокий, похожий на немца, рыжеволосый человек лет двадцати пяти в коричневой шубе, очках и с белым кашне на шее. Он сделал несколько стремительных шагов в проходе между скамьями и вдруг остановился, взглянув на разговаривающих Феликса и грузинскую чету такими озабоченными глазами, будто повстречал какого-то не очень доброго своего знакомого. Только кто именно ему показался знакомым или подозрительным – Феликс не понял. Молодой человек в очках оглядел тюки с вещами на скамье, разложенные против грузинской четы, в которых спал кто-то в грязно-белом свитере крупной вязки, с головой, накрытой пиджаком, – его Феликс тоже не сразу приметил, и протопал в конец вагона. Впрочем, может, тревожность его удлиненному лицу с массивным подбородком придавали именно эти круглые очки, а остановился он лишь потому, что проход отчасти был загорожен тюками.
В глубине вагона он разделся, по-немецки аккуратно уложил шубу на полку, предварительно вывернув ее наизнанку, достал книгу и сел спиной к Феликсу, против военного вида темноволосого мужчины в фуражке с черным околышем, который сидел там уже давно. Околыш на фуражке не имел каких-либо опознавательных знаков, чтобы можно было понять, к сотрудникам какого ведомства он относится, но выправка все же наводила на мысль, что человек он именно что военный – плечи расправлены, грудь колесом. Феликс невольно поднялся, чтобы лучше его разглядеть. Интересный тип. Лицо со вздернутыми бровями, мечтательным взглядом и тонкогубым, резко очерченным ртом одновременно напоминало Пьеро и Юлия Цезаря – верх принадлежал персонажу комедии дель арте, а низ – римскому полководцу. Фуражка закрывала его лоб, поэтому физиогномист в Феликсе не смог бы оценить умственные способности этого любопытного индивида. Мужчина думал о чем-то своем, смотрел сквозь запотевшее окно на суетящихся людей на перроне, волочащих поклажу, елки, на шумную компанию молодых, провожающих кого-то под звуки баяна и распевающих «…в даль иную – новыми путями…»[3 - Русский романс «Дорогой длинною», 1926 год.], на женщину с фартуком, повязанным поверх шубы, которая продавала горячие пирожки с маленькой тележки. Он смотрел на всю эту вавилонско-советскую суету, а взгляд его был совершенно пуст.
Наблюдая за пассажирами, Феликс невольно привставал, а когда понял, что его поведение выглядит со стороны подозрительным, сделал неуклюжий вид, будто собирается снять шинель, хотя и не думал с ней расставаться.
– А ну подвинься, – ткнула его в бок девица с сиплым, будто прокуренным голосом. Белов невольно посторонился и послушно сел на свою скамью. На девице – хрупкой, как воробушек, и лицом такой юной, что она вполне могла оказаться и школьницей старших классов, – был черный кожаный плащ, потрескавшийся от времени в нескольких местах, из-под ярко-алой косынки виднелись короткостриженые прямые и жесткие светлые волосы. Она зло зыркнула сверху на присевшего Белова, как ястреб на ягненка, и прошла мимо, шлепнувшись на пустую скамейку через проход от рыжеволосого с белым кашне и в очках. Тот был погружен в книгу и даже не взглянул на девицу. Не посмотрели на нее и мужчина в черной фуражке, и тот другой – с усиками.
Она села так, что Феликсу осталась видна только ее косынка и обтянутые черным почти детские плечики. Как-то очень легко она одета, посетовал Белов, невольно вспоминая, какие лютые морозы в середине зимы случаются в бывшей столице, какие ледяные ветра дуют с Финского залива. А ведь у нее и чемодана с собой нет. Очень подозрительная барышня.
Любопытный Феликс опять привстал посмотреть, что она будет делать, – достала из кармана затертый блокнот для записей на пружинке и карандаш, сгорбилась, стала что-то поспешно писать.
Его опять попросили подвинуться. После девицы зашел еще один человек в шубе – кажется, енотовой, потому что она была вся черно-серебристо-белая с рыжинкой, пушистая, объемная и, видно, очень теплая. Пожилой мужчина с седой ухоженной бородой, в шапке из блестящей черной шерсти, при чемоданчике, какие обычно с собой носили врачи, – наверное, доктор. Он стоял, покашливая, терпеливо ждал, когда Феликс очнется от задумчивости и даст ему дорогу.
Феликс с извинениями сел, вдруг осознав, что забылся и опять ведет себя неприлично, позволяя себе вот так открыто разглядывать людей, будто зверушек в зоосаде. Но они все были до того любопытными, разными. Феликс помнил пору своего детства, каких-то двадцать лет тому назад юбки барышень достигали пола, они не носили таких страшных черных плащей, не надевали картузов, коротких платьев, а эти красные косынки – самый нынче модный аксессуар – выглядят так прогрессивно, так модернистски. Новый век, новые нравы, новая жизнь.
– Кто-нибудь знает, почему к поезду на Ленинград прицепили пригородный вагон? Что за новшество? – пробурчал пожилой человек, снимая енотовую шубу и усаживаясь на скамью за девицей в косынке. – Одиннадцать часов пути сидя, да еще в такую ночь! Безобразие, на всем экономят.
Сразу же за ним вошла шумно пыхтящая баба в овчинной дубленке и двух пуховых платках – один на голове, другой на плечах, завязанный на груди крестом, – она втянула в вагон пушистую ель, кое-как связанную бечевкой. И тотчас вагон наполнился праздничным ароматом хвои. Феликс бросился помогать втаскивать это дерево на багажную полку. Елка не желала помещаться, тогда Феликс придумал уложить ее на ту полку, что была рядом с котлом, так что ствол дерева отчасти уперся в нагревательный агрегат и перестал скатываться.
– Ох, спасибо, касатик, соколик-комсомолик, – ласково причитала баба, беспомощно придерживая острые ветки сбоку, а потом наконец села на место, предназначенное кондуктору. Занятый углем, тот не возразил.
Когда елка была водружена и все расселись, в вагон зашел высокий мужичина лет сорока, одетый в темное осеннее пальто, воротник поднят, на голове шляпа, надвинутая на лоб, и тоже без чемодана, налегке. Вернув документы после досмотра за пазуху, он медленно двинул по проходу, остановился в середине вагона, снял шляпу и указал ею на беспорядок из газет и жестяной кубок в ногах Белова. От его ледяного взгляда, хмурого непроницаемого лица, заросшего трехдневной щетиной, Феликсу стало не по себе.
Добрую минуту Белов сидел, хлопая глазами, а потом наконец понял этот молчаливо-повелительный жест незнакомца, быстро собрал газеты, освободив проход и скамейку. Мужчина в пальто опустился напротив, посмотрев Феликсу прямо в глаза. И сразу стало ясно, почему его взгляд был таким пронизывающим – разные радужки: один глаз светлый, точно янтарь или нефрит, а второй – непроницаемая агатовая чернота вечного мрака. Феликс только было собрался что-то сказать, даже еще не решил, что, набрал в грудь воздуха, сердце больно стучало по ребрам, но его новый сосед с безразличным видом отвернулся к окну, закрыл глаза и, скрестив на груди руки, откинулся на спинку. Через минуту он спал или делал такой вид. По крайней мере, он даже не вздрогнул, когда с наружной стороны вагона к окну подошла женщина и, сотворив из ладоней козырек, прижала нос к распаренному стеклу, а потом тотчас исчезла.
Он не вздрогнул даже, когда, увидев эту женщину, от неожиданности вскрикнул Феликс.
Последними перед самой отправкой в вагон пытались ворваться гармонист с двумя-тремя шумными запевалами. Но их растолкал вихрастый черноусый парень.
– А ну пшли, вагон полный, зайцы чертовы! – Он втиснулся между ними в тамбур, развернулся и вытолкнул музыкантов наружу, инструмент жалобно застонал и смолк.
– Тебе че, жалко, ниче не полный! – раздалось снаружи.
– А ну исчезни! – Одет в галифе, поверх черной суконной гимнастерки черная кожаная куртка нараспашку. Выглядел он как сотрудник угрозыска. Феликс увидел, как у пояса сверкнула кобура. Совершенно точно, мильтон. И разговаривает, как мильтон.
Издав протяжный свист, поезд покатился. Через минуту в вагон перестал поступать свет с дебаркадера, окна почернели, и все погрузилось в туманный полумрак, который лишь слегка рассеивался единственной лампочкой, что покачивалась под потолком в такт движению состава. Феликс ощутил, как по телу пробежал озноб предчувствия.
Глава 2. Дебют. Уполномоченный МУРа начинает следствие
– Всем оставаться на своих местах! – внезапно этот последний, который вскочил в вагон, когда поезд уже было тронулся, выхватил из кобуры наган.
В это мгновение кондуктор, проверявший документы, подсунул кусок арматуры под ручку двери в тамбур, стуча сапогами, невозмутимо прошелся в конец вагона и точно таким же манером запер вторую дверь у клозета.
– В чем дело? – взвизгнула баба с елью.
– Это что, шутка? – оторвавшись от блокнота, подняла голову, точно сурок в пустыне, девица в красной косынке. – Зачем подпирать двери?
В голосе был протест, а ребячье лицо сияло, будто в предвкушении какой-то веселой авантюры. Она отложила блокнот и расстегнула ворот плаща, обнажив воротник серой юнгштурмовки. Наверное, подумала, что грядет какой-то новогодний розыгрыш.
Феликс не успел осознать, что он почувствовал, когда с двух концов вагона запирались выходы, не понял, боится он или же, как и молодая революционерка, жаждет приключений. Всю жизнь он просидел в своей темной конуре, решая шахматные задачки, впервые совершил выезд из родного города. Он был из тех счастливчиков, кто проморгал революцию. Он почти не видел – не стал приглядываться, какие вершились за его окнами перемены, его внимание не увлекли боевые действия, попыхивавшие огнем и взрывавшиеся револьверными выстрелами. Он выходил из дома очень редко и не замечал валявшиеся под ногами трупы, он не удивлялся опустевшим магазинам, отсутствию трамваев на улице, ржавым рельсам, невозможности достать дров, хоть и мерз и проклинал холода в послевоенные годы. Он даже не испугался, повстречав однажды знаменитых «попрыгунчиков» в арке дома, в котором располагалась контора его отца. Белые саваны выросли перед ним, точно черти из коробочки, а Феликс лишь кинул косой, недоверчивый взгляд, прошел мимо, оставив грабителей в недоумении. Его тогда и не тронули.
А теперь, побывав в другом городе, он будто очнулся. И тотчас его бросило в эпицентр какого-то события… Хорошо это или плохо?
И он невольно посмотрел на соседа напротив, тот открыл глаза, разбуженный шумом, сделал короткий полуоборот назад, бросил на наган равнодушный полусонный взгляд и едва качнул головой, будто с усталости или досады, но тут же вернул свою прежнюю позу и устремил взгляд в окно, словно ничто его не касается.
– А в чем, собственно, дело, товарищ? – вдруг из-под набросанных в кучу вещей, чемоданов, узлов на скамье напротив грузинской пары и через проход от Феликса поднялся субтильный молодой человек с чуть взлохмаченными после сна русыми волосами, аккуратно стриженными светлыми усами и щеками, покрытыми светлой с заметной проседью щетиной. Феликс присмотрелся к нему. Лицо, как будто слишком юное для седины, не было столь молодым, как казалось на первый взгляд, вокруг рта и глаз пролегали морщинки, на виске рваным росчерком синел шрам от пули, полученный явно еще в революцию. Наверное, он был не то красным командиром, не то отсиживался на баррикадах, но не более – выправка не военная, а вся его поза какая-то чересчур вальяжная.
Феликс перевел с него взгляд на человека с наганом, тот на вопрос проснувшегося пассажира не ответил, даже не посмотрел на него. Облаченный в защитного цвета галифе и черную куртку с поблескивающими капельками растаявшего снега на плечах, стоял он неподвижно, грозно расставив ноги в сапогах, оглядывал каждого пассажира поочередно, пристально, словно взвешивая каждую деталь. Охотников ехать одиннадцать часов в жестком вагоне набралось лишь десять человек, если не считать его самого и кондуктора, и тех с баяном, которых не пустили.
– Вы кто такой? – возмущенно воскликнул незнакомец со шрамом на виске, и в лице его вспыхнул вызов.
– Уполномоченный четвертой группы московского уголовного розыска Саушкин, – наконец ответил тот.
– А документы есть? Или мы на слово должны верить? – огрызнулся разбуженный, плюнул на ладонь и пригладил непослушный вихор на затылке.
Уполномоченный МУРа стиснул зубы, вынул из нагрудного кармана серую корочку удостоверения. Разбуженный хотел взять, протянул было руку.
– Но, но! – отмахнулся агент, и картонка исчезла за пазухой черной куртки. – Не лапь. В вагоне – преступник. И все арестованы до выяснения.
– То есть как это все? – вырвалось у Феликса так громко, что уполномоченный выронил свое удостоверение, видимо, положив его мимо кармана. Глухо выругавшись, он, не опуская нагана, быстро нагнулся, поднял.
– А вот так, – убирая в нагрудный карман куртки картонку, буркнул он, но Белов успел увидеть внутренность документа, пока тот падал, и даже прочесть некоторые строки – перед ним стоял самый настоящий агент угрозыска.
– Позвольте… – пробурчал Феликс. – Но зачем же всех арестовывать? Разве вы не знаете в лицо того, кого ищете?
Агент угрозыска замялся, револьвер не опустил.
– Человек этот связан с давеча бежавшим австро-венгерским шпионом… – начал он.
– С тем, который служил в Прокуратуре? – опять недоуменно вскричал шахматист, подскочив на месте. – Да что вы!
– Похоже, вы осведомлены тут поболе других, товарищ, – скривился уполномоченный, подходя к нему ближе и протягивая руку. – Ваши документики предоставьте, пожалуйста.
Феликс остолбенел, захлопал глазами, глядя на направленное на него дуло и протянутую грубую мужскую ладонь с почерневшими ногтями. Эта простая просьба казалась ознаменованием чего-то, быть может, страшного, а может, и любопытного, но уж совершенно точно – чего-то для Феликса нового. Он добровольно собирался вступить в конфликт, но инстинктивно оттягивал этот момент молчанием. Было боязно.
– Поднимитесь, когда с вами разговаривают, – нетерпеливо повысил голос агент. Рядом стоял кондуктор. В своем черном двубортном пальто и ремнем с бляхой, на которой под перекрещенными топором и якорем имелась надпись «Проводник № 34 Октябрьской ж. д.», выглядел он по-военному угрожающе. Феликс перевел взгляд с его бляхи на серьезно нахмуренное лицо, невольно встал и нервно принялся поправлять воротник шинели и длинные концы шарфа, не зная, на чем остановить взгляд – на дуле направленного на него нагана или на насупленном лице железнодорожного служащего. Настоящий ли он кондуктор, которого привлекли к делу, или же агент, только законспирированный?
– Я… я… – замялся Феликс, нервно поглаживая воротник шинели.
– Документы! – рявкнул уполномоченный.
Белов тотчас протянул ему паспорт и еще какие-то бумаги, которых носил с собой целую кипу, особого значения им не придавая, – просили, вытаскивал все, протягивал, какая-то из бумажек да пригождалась. Движением головы уполномоченный сделал знак кондуктору заняться документами Белова.
– Сядьте! – прикрикнул на него он. Феликс послушно опустился, недоумевая, почему с ним говорят так грубо, веля то встать, то сесть. Потом ему отдали его документы, и он заерзал, не зная, подняться или остаться на месте.
– Так, откуда знаете прокурора?
Белов невольно опять вскочил, не закончив рассовывать документы по карманам.
– Я уже несколько недель слежу за судебным процессом из прессы. – И показал на ворох газет на своей скамье.
– Сядьте! Ваше имя? – Саушкин нетерпеливо повел наганом в воздухе. Белов хлопнул глазами и сел, уставившись на него снизу вверх.
– Та-ак вы же… вы же только что посмотрели мой п-паспорт?
– Я, может, хочу удостовериться, что он не фальшивый? Поднимитесь, когда с вами разговаривают.
Феликс вскочил, сердце стало неприятно колотиться. Его нарочно путают и пытаются запугать. Что следует делать в таких случаях? Быть непреклонным, как Дантон[4 - Жорж Жак Данто?н – французский революционер. Казнён во время «революционного террора».], или вилять хвостом, как одомашненная лисица?
– А разве советские паспорта бывают фальшивые? – осмелившись, спросил Феликс, но сделал для этого невероятное усилие и тут же зажмурился, ожидая негодования. – Я вот впервые слышу…
– Имя! – грубо прервал его Саушкин.
– Феликс Белов из Петро… Ленинграда я, с Васильевского острова. Живу недалеко от собора Святого Михаила.
– Род занятий? – спросил его Саушкин уже спокойней. У Феликса отлегло от сердца – уполномоченный вдруг дернул ртом в улыбке. Ну совершенно точно же он над ним потешался.
– Е2-е4, – неловко улыбнулся Феликс в ответ.
– Что «е4»? – опять прикрикнул на него уполномоченный МУРа, насупив брови.
– Ну шахматы, – опять остолбенел Белов, не зная, что могло так разозлить служителя закона. Он же только что улыбался! – Я думал, вы догадаетесь… Вы же сыщик! Я шахматист.
– Сыщик, – передразнил его тот. – Прошу отвечать на вопросы ясно, четко и без выкрутасов. Откуда знаете про прокурора?
– Из газет. – И Феликс поднял хрустящую, пахнущую типографской краской кучу разнообразных изданий. – Тут у меня много чего: «Наша газета», «Гудок», «Вечерняя Москва», «Красная Звезда», «Известия административного отдела Моссовета»…
Агент угрозыска, держа наган, осторожно шагнул к Феликсу в проход, черноволосый сосед Белова с разными радужками чуть подобрал ноги и сдвинулся к окну, давая ему пространство для маневра. Уполномоченный сел рядом с Феликсом и стал отшвыривать со скамьи на пол газеты, бубня про себя заголовки.
– А это что? – он сгреб листок с немецкими буквами и ткнул им в нос шахматисту.
– Internationale Presskorrespondenz, – тихо и почти виновато ответил Белов.
– Немецкая газета! – Агент угро опять ткнул в лицо Феликсу газетой.
Феликс, зажмурившись, отвернулся. Было очень неприятно, когда так бесцеремонно тыкали в лицо смятой бумагой, острые концы тонкой страницы царапнули щеку. Он невольно потер ее ладонью таким нетерпеливым, почти детским движением, будто смахивал муху во сне.
– Но ведь это не запрещено – читать немецкие газеты. Немгосиздат работает вполне легально. Представительство находится по адресу Мойка, 76. А само издательство в столице, на Тверской.
– Читать немецкие газеты нынче не запрещено, но весьма подозрительно, – сузил один глаз агент. – В особенности потому, что тот, кого мы ищем, – австро-венгерский шпион.
