Чарли долго на нее глазел.
И все это время его большие грубые руки, покрытые сверху островками волос, сжимали веревку, натянутую от любопытных. Свои десять центов он заплатил – можно и поглазеть.
Стемнело. Было слышно, как с ленивым скрежетом останавливается карусель, как по ту сторону брезента, дымя сигарами и изредка переругиваясь, установщики шатра играют в покер. Вскоре фонари погасли, и бродячий цирк потонул в летнем сумраке. Люди кучками и цепочками потянулись по домам. Где-то щелкнуло радио – и сразу стихло, оставив усеянное звездами небо Луизианы в полном покое и безмолвии.
У Чарли прямо мир клином сошелся на этой бледной штуковине, запечатанной в сыворотке. Даже челюсть отвисла от удивления, так что было видно зубы и розовую изнанку рта. В глазах застыла смесь недоумения и восторга.
Кто-то подошел к нему сзади из темноты – кто-то небольшой, в сравнении с его исполинским ростом.
– Ну что, брат, – сказал он, заходя в свет лампочки. – Так и стоишь?
– Угу, – промычал Чарли, недовольный тем, что его отвлекли.
Хозяин цирка уродцев счел любопытство Чарли вполне уместным.
– Он многим нравится, – сказал он, кивнув на обитателя банки, как на своего старого знакомого, – ну в хорошем смысле, я хочу сказать.
Чарли потер свой мощный подбородок.
– А вы никогда не думали ее продать?
Хозяин крякнул и на секунду вытаращил глаза.
– Продать? – сказал он. – Не, про это я не думал. Она же приводит мне клиентов. Народ любит поглазеть на такое. Не, продать не думал.
У Чарли вырвался вздох разочарования.
– Ну, разве что… – прикинул в уме хозяин, – если б попался какой-нибудь парниша с деньгами, тогда, может, и подумал бы.
– И за сколько?
– Ну, скажем, если б парниша дал… – Хозяин цирка прищурился и начал загибать пальцы, одновременно наблюдая за реакцией Чарли на каждый загнутый палец. – Скажем, если б парниша дал три… четыре… или, к примеру, семь… восемь…
На все эти перечисления Чарли выжидающе кивал. Глядя на это, хозяин цирка продолжал повышать сумму:
– Ну, там, десять… пятнадцать долларов…
Тут Чарли обеспокоенно нахмурился. И хозяин цирка сразу дал отступного.
– А если бы у парниши было, скажем, двенадцать долларов? – с ухмылкой поинтересовался Чарли.
– Ну, тогда бы он точно смог купить эту штуковину в банке, – вынес свою резолюцию хозяин цирка.
– Надо же, – сказал Чарли, – а у меня в джинсах как раз завалялось ровно двенадцать долларов. Негоже возвращаться в лощину Уайлдерс с пустыми руками. Я как раз подумывал притащить домой что-нибудь этакое, вроде вашей штуковины. Поставлю на полку над письменным столом. Дружкам покажу – пусть знают, с кем имеют дело.
– Ну, ты, того, это… – сказал хозяин цирка.
Продажа совершилась, и банка была поставлена на заднее сиденье фургона Чарли. При виде ее лошадь забила копытами и заржала. А хозяин цирка вздохнул с некоторой долей облегчения.
– Вообще-то, она мне уже вот где, эта банка, – сказал он, – глаза бы мои на нее не смотрели. Так что не благодари. И вообще? в последнее время мне такое лезет в голову. Про эту банку. Ну, да ты не слушай меня, мало ли чего я там брешу. Бывай, фермер!
Чарли уехал. Голубые лампочки ярмарки погасли, словно звезды, и повозка с лошадью погрузилась в темную луизианскую ночь. Потом стихли и лязгающие звуки карусели. Остались только Чарли, лошадь, мерно стучащая копытами, и кузнечики.
Ну и банка сзади, за спинкой сиденья.
От качки жидкость в ней хлюпала и выплескивалась через край. А холодное серое существо, сонно прильнув к стеклу, все выглядывало, выглядывало, но так ничего и не видело. Ничего-ничего…
Чарли протянул руку назад, чтобы погладить крышку. Обратно к нему вернулась уже совсем другая рука: от пальцев пахло выпивкой, они дрожали от холода и от избытка чувств. При этом сам Чарли прямо-таки светился от счастья. Есть, сэр!
Хлюп, хлюп, хлюп…
Лощина Уайлдерс встретила его пылью, подсвеченной гирляндами зеленых и кроваво-красных фонариков. Последние освещали мужичков, которые, сбившись в стайку перед зданием магазина, оскверняли его территорию громким пением и плевками.
По скрипу колес они, конечно, догадались, что это едет Чарли, но когда фургон затормозил, даже не повернули свои плешивые черепушки в его сторону. Только мигали светлячками сигар да квакали, как лягушки в летнюю ночь.
– Привет, Клем! Привет, Милт! – нетерпеливо крикнул Чарли, склонившись к ним всем корпусом.
– А-а, Чарли. Смотрите-ка, Чарли, – промямлили они в ответ.
Но Чарли решил вырубить назревающий политический конфликт прямо на корню.
– У меня тут есть кое-что! – крикнул он. – Кое-что такое, что вам точно понравится!
Под навесом у входа в магазин блеснули подсвеченные зеленым светом глаза Тома Кармоди.
Чарли казалось, что Том Кармоди, как животное, обитает в каких-то определенных местах, а именно – под навесами, в густой тени деревьев, а если в помещении, то в самых темных его закоулках. Сидит там в темноте – и посматривает. Что у него там на лице в этот момент – не разглядеть, зато от глаз никуда не спрячешься – они так и ждут, чтобы поднять тебя на смех. И каждый раз он придумывает что-нибудь новенькое.
– Нет у тебя там ничего, что нам понравится, ты, ушлепок!
У Чарли сам собой сжался ворсистый на костяшках кулак.
– А вот и есть! Какая-то непонятная фигня в банке, – продолжил он. – То ли чьи-то мозги, то ли маринованный волк, то ли… А вот сами идите, тогда и увидите!
Щелчком стряхнув с сигары розовый пепел, кто-то из мужичков лениво подошел посмотреть. Чарли с важным видом приподнял крышку банки, и в тусклом свете фонаря стало видно, как доброволец переменился в лице.
– Мать моя, что это?
Это была первая оттепель. Следом за мужичком с трудом, но все же поднялись остальные. Их тут же повело, однако за счет гравитации им кое-как удалось начать ходьбу. В сущности, они не делали для этого никаких усилий – просто в нужный момент подставляли ногу в ту сторону, куда их клонило, уберегая свои бесценные лица от столкновения с землей.
Когда они обступили банку с таинственным содержимым, Чарли вдруг впервые в жизни решился прибегнуть к некой стратегии – и со стеклянным звоном захлопнул крышку.
– Кто хочет увидеть больше, приходите ко мне домой! Эта штука будет там, – великодушно заявил он.
– Ха! – громко сплюнув, отозвался из своего орлиного гнезда под навесом Том Кармоди.
– А ну, дай еще разок гляну! – выкрикнул старик Медноу. – Никак мозг?
Чарли взмахнул поводьями, и лошадь рванула с места.
– Нет уж, будьте добры ко мне!
– А что скажет твоя жена?
– Да она отбивные из нас сделает!
Но Чарли вместе с повозкой уже скрылся за холмом. А мужички остались стоять, жуя языки и щурясь ему вслед. Даже Том Кармоди выругался сквозь зубы под своим навесом…
Вознося банку к себе на крыльцо, чтобы поставить ее на тронное место в гостиной, Чарли не сомневался, что с этого момента его лачуга станет дворцом. Не кто-нибудь, а действующий король висел теперь неподвижно в водах своего частного бассейна – торжественно поднятого и установленного на полку над тщедушным столом. Банка была единственным предметом, нарушающим серое однообразие, которое царило в этом мирке на краю болота.
– Что это у тебя там? – Драматическое сопрано Теди прервало поток его восхищения.
Она стояла в дверях спальни – худая, в линялом платье в бело-голубую клетку, с волосами, зачесанными за красноватые уши и собранными в бесцветный пучок. Глаза у нее были такие же полинявшие, как и ее платье.
– Ну и? – повторила она. – Что это?
– А на что похоже, по-твоему?
Теди сделала маленький шажок, и ее бедро качнулось вбок, словно маятник. Взгляд ее был прикован к банке, рот приоткрылся, обнажив кошачьи молочные зубы.
Там, в сыворотке, висела какая-то бледная мертвечина.
Теди бросила блекло-голубой взгляд сначала на Чарли, потом снова на банку, потом еще раз на Чарли и еще раз на банку, после чего покачнулась и схватилась за стену.
– На что… На тебя! – хрипло выкрикнула она и хлопнула дверью спальни.
Содержимое сосуда никак не отреагировало на этот удар. Чего нельзя сказать о Чарли. Тоскливо глядя ей вслед, он вытянулся так, что у него едва не свело шею, а его сердце заколотилось как бешеное.
Когда сердце немного улеглось, Чарли высказал все, что у него накипело, существу в банке:
– Работаешь, работаешь, бляха-муха, рвешь задницу весь год… А она забирает деньги и сбегает домой. Торчит там, у родителей, по три месяца. И я никак не могу ее удержать! Все потешаются надо мной – и она, и парни из магазина. А что я могу поделать, если у меня не получается ее удержать? Я пытался повлиять на нее. Да ведь ее ничем не проймешь. Сколько ни пытайся!
Содержимое банки философски промолчало, удержавшись от каких-либо советов.
– Чарли?
Кто-то стоял у входной двери. Вздрогнув, Чарли обернулся – и на его губах заиграла довольная ухмылка.
Это были парни из компашки у магазина.
– Э-э-э… Чарли, – сказали они, – мы тут подумали и пришли посмотреть, что у тебя там в банке.
Июль был теплым, за ним пришел август.
Впервые за много лет Чарли почувствовал себя счастливым. Так чувствует себя кукуруза, которая после долгой засухи наконец-то пошла в рост. По вечерам он радовался, как ребенок, заслышав первый шорох сапог по траве. Потом слышались звуки плевков – это мужики сплевывали в канаву, прежде чем ступить к нему на крыльцо. За плевками шел скрип ступенек под тяжестью грузных тел. И наконец – жалобный скрип всего дома, означавший, что кто-то навалился плечом на косяк и сейчас спросит, наскоро вытирая рот волосатой рукой:
– К вам можно?
И тогда Чарли с нарочитой небрежностью пригласит прибывших войти. Проходите, мол, стульев хватит на всех, а если нет, так у нас есть ящики из-под мыла, да можно и на ковер присесть. К тому времени, когда вечер наполняется стрекотом кузнечиков (который они производят трением своих ножек) и ором лягушек (которые, когда поют, раздувают горло и похожи на дамочек с зобом), комната уже бывает набита людьми со всей окрестной низины.
Поначалу никто не разговаривает. Первые полчаса вечера народ еще продолжает приходить и занимать места. Обычно это время уходило у них на тщательное скручивание сигарет. Аккуратно закладывая табак в бороздки коричневой бумаги, набивая и утрамбовывая, они как будто набивали, утрамбовывали и крутили между пальцев все свои мысли, страхи и недоумения по поводу предстоящего вечера. Табак давал им время, чтобы подумать. Было прямо видно, как внутри, у них за глазами, работает мозг, пока быстрые пальцы делают самокрутки.
Это было что-то вроде доморощенного церковного схода. Все пришли – и просто сидят, прислонившись к оштукатуренным стенам, и то один, то другой с благоговейным трепетом посматривают на банку на полке.
Нет, не открыто, не в упор. Это было бы непочтительно. Так, украдкой, невзначай. Ну, как будто они просто осматривают комнату. Всякого старья же тут полно – мало ли на что упадет взгляд.
Ну, и понятно, чисто случайно все взгляды падают на одно и то же место. Проходит совсем немного времени, и уже все глаза в комнате прикованы к этому месту – как булавки, которые кто-то воткнул в некую воображаемую подушечку для булавок. И в полной тишине кто-нибудь сосет кукурузный початок. А если дети, не дай бог, возьмутся топать босыми ногами по крыльцу – так на них тут же шикнет чей-нибудь женский голос: «А ну, кыш отсюда, мелюзга! Кыш!» И босые ноги с булькающим смехом убегут пугать лягушек.
Чарли (конечно же) сидел впереди всех и чинно покачивался в кресле-качалке с клетчатой подушкой под костлявым задом, наслаждаясь славой и ростом себя в собственных глазах, которые пришли к нему с приобретением банки.
Теди же толкалась в дальнем конце комнаты вместе с другими женами, которые сбились в пучок, как серенькие морковки, в качестве приложений к своим мужьям.
У Теди был такой вид, будто она сейчас лопнет от зависти. Но она лишь молча смотрела на то, как люди набиваются в ее гостиную и садятся у ног Чарли, чтобы пялиться на этот Святой Грааль местного пошиба. Ее губы были тверды, как семисуточный бетон, и за все время она не перекинулась ни с кем не единым словом.
И вот, решив, что приличествующее моменту время тишины соблюдено, кто-нибудь, ну, скажем, старик Медноу с Крик-роуд, начинает прочищать от мокроты свою древнюю, как пещера, глотку. Затем он подается всем телом вперед, пытается унять дрожь в мозолистых пальцах, прищуривается и смачивает языком губы.
Это сигнал для всех, чтоб подготовились к предстоящему разговору. Прочистили уши. Угнездились, как свиньи в теплой грязи после дождя.
Некоторое время старик просто смотрит, облизывая губы длинным, словно у ящерицы, языком. Потом откидывается немного назад и извлекает из своего худого длинного тела тощий стариковский тенорок:
– Вот я все думаю и думаю – что это за штука такая? Это «он» – или это «она»? А может, такой у нее возраст, что уже и не разобрать? Иной раз проснусь ночью – не спится. Я и давай циновку свою кукурузную крутить, а сам все время про эту банку думаю – как она тут, в темноте. И про штуковину, которая в жиже плавает. Вроде как устрица, цвет уж больно похож, – а вроде и нет… А другой раз Мо разбужу, тогда мы вместе думаем…
Старик говорил, а его трясущиеся руки будто показывали пантомиму: большие пальцы рисовали в воздухе узоры, а остальные, такие же грубые и с толстыми ногтями, колыхались вверх-вниз, словно опахала. И все следили за их траекторией.
– Вот, лежим мы, думаем… – продолжал он, – а самих дрожь берет. Ночи летом жаркие, аж деревья потеют. Комар и тот не летает от жары. А мы дрожим. Крутимся с боку на бок, а спать не получается…
Старик замолчал, давая понять, что у него все. И что он передает слово еще кому-нибудь, кто хочет поведать о своем удивлении и благоговейном страхе перед необъяснимым.
И тогда Джук Мармер с Ивовой топи, обтерев об коленки потные ладони, осторожно начинает:
– Помню, я еще был сопливым мальчишкой. И у нас была кошка, которая все время приносила котят. Господь свидетель – каждый раз, когда она исхитрялась перепрыгнуть через забор, случался новый помет… – Джук был сама праведность, кротость и добросердечность. – Обычно мы раздавали котят, но тот помет был уже ни в какие рамки – у всех в округе уже жило по одному нашему котенку, а у кого-то и по два. И мамаша моя на заднем крыльце стала налаживать здоровенную банку с водой. Доверху налила – помню, еще стекло на солнце так красиво играло… И говорит: «Джук, придется тебе утопить этих котят!» Помню, я стою, а котята вокруг меня ползают, мяукают… Такие маленькие, слепые, беспомощные… Хорошенькие такие, у них и глазки уже начали открываться. Я на мамашу смотрю и говорю: «Нет-нет, только не я! Давай ты сама!» А мамаша побледнела вся и говорит, что нет, надо, чтоб я сам это сделал, потому что больше некому. И ушла, вроде ей надо помешать подливку и перевернуть курицу. Взял я котенка в руки. Держу его, а он такой теплый весь и мяукает… Убежать хотелось, далеко-далеко – и не возвращаться…
Джук опустил голову, потом снова поднял – глаза у него блестели. За одну секунду он словно сбросил годы и оказался в прошлом, вгляделся в него, навел резкость – и теперь ваял его молотом и резцом слов, и шлифовал языком.
– Я бросил котенка в воду, – сказал он, – котенок закрыл глаза и открыл пасть, он еще пытался дышать… Эти маленькие белые клычки – я прямо вижу их. И розовый язычок, а от него пузырьки наверх поднимаются! До конца своих дней я это не забуду. И как потом тот котенок плавал там, в банке, когда уже было все кончено. Он кружился, как будто в водовороте, только очень медленно. И смотрел на меня так, как будто он не осуждает меня за то, что я сделал. Но он все понимал… – Джук всхлипнул.
Сердца забились быстрей. Все переводили взгляды с Джука на стоящую на полке банку, потом снова на него, и опять на банку… Так зрители на теннисном турнире следят за игрой в ожидании очередного острого момента.
Пауза была недолгой.
Джаду, темнокожий парень с Цаплина болота, словно жонглер, подбросил свои глаза кверху, так что на его смуглом лице сверкнули цвета слоновой кости белки. А потом переплел темные костяшки пальцев и будто раздавил ими горсть кузнечиков.
– Знаете, чего это? Знаете? Это средина Жизни. Точно вам говорю. Это она. Господи, поверь мне, что это она… – Джаду стал раскачиваться, как будто он был одиноким деревом на болоте и вокруг него поднялся невидимый и неведомый никому ветер, при этом его глазные яблоки поплыли куда-то по кругу, окончательно снявшись с якорей. – Та самая, которая оттудова, из Бамбуковой топи. Из которой вся живая тварь выползла… – Его голос словно пронизывал пространство комнаты иглой с черной нитью, и эта игла, добираясь до всех по очереди, цепляла их за мочки ушей и сшивала в один затаивший дыхание узор. – Сначала выпятилась ручка, потом выпятилась ножка, потом вылез язык и рог – и выросло… вот это мелкое, как его… амеба! А из него – лягушка с надутым горлом. А потом – хоп! – Он снова хрустнул костяшками пальцев. – Горстка слизи поднялася вверх на шарнирах из соплей – и стал уже ЧЕЛОВЕК! Венец творенья! Верьте мне. Это мамка наша с Бамбуковой средины. От нее мы все произошли. Десять тысяч лет назад!
