Страница 4 из 5
– Алёна! Лёша! – рявкает Ольга Андреевна, по-настоящему разозлившись. – Ну-ка закрыли рты сейчас же! Отец спит, а они устроили тут разбор полётов! Лёша, живо в свою комнату!
– Мам… – начал было он, но если Ольга Андреевна заводилась, то ей лучше было не перечить.
– Живо, я сказала!
Лёша недовольно закатывает глаза и плетется на выход, уже жалея, что не сдержался и сдал сестру. Алёнка же, зная, о чём он думает, злорадно показывает ему язык, шепча вдогонку:
– Будешь знать, дурила
– Да иди ты!
– Так, рассказывайте, барышня, что всё это значит? – обрушивается на неё мать, когда за Лёшей закрывается дверь.
Алёна, поняв, что бесполезно уже что-то скрывать, быстро, как и брату несколькими минутами ранее, обрисовывает ситуацию и готовиться к нудным нотациям, но мама почему-то молчит.
– Ой, Алёнка… – вздыхает Ольга Андреевна тяжело спустя какое-то время и качает головой.
Это немое осуждение действует сильнее всяких слов.
– Ну что, мам? – смутившись, раздраженно уточняет Алёнка.
– А ты сама как думаешь?
– Ничего я не думаю.
– Я вижу, что не думаешь. А надо бы! Одно дело просто писать письма, а другое – залезть человеку в душу и играть его чувствами. Ты вроде бы уже большая девочка, должна понимать.
– Мам, ну, не преувеличивай, – просит Алёнка. – Не собираюсь я его чувствами играть.
– А как это называется? – резонно замечает Ольга Андреевна. – Ты лезешь в самое сокровенное – в мир двух людей. Каждая пара ведь – это особая вселенная.
– Мам, ты хочешь, чтобы Лёшку всё время так прессовали? – устав от давления на совесть, спрашивает Алёна. Она и без матери всё прекрасно понимает, но не собирается больше трястись в ожидании новостей, сходя с ума от бессилия.
– Конечно, не хочу, – соглашается меж тем Ольга Андреевна.
– Ну, вот и всё, – подводит Алёнка итог и прежде, чем мать успевает возразить, спешит пояснить. – Для меня выбор заключается только в этом, и я его сделала. В конце концов, я не собираюсь причинять парню вред. Напротив, хочу помочь уберечь его от ошибки. Да, возможно, не самым честным путём, но у меня нет дурных намерений, также, как и у его друзей. Ты же знаешь, я бы никогда не согласилась, если бы меня попросили о чём-то, что могло бы навредить человеку. Конечно, парню будет неприятно, когда он всё узнает, но я также, как и его друзья считаю, что лучше пусть будет неприятно, чем куча неприятностей.
– А я считаю, что ему не помешает научиться контролировать свои эмоции. Эта ситуация, как раз, бы ему в этом помогла. Ошибки иной раз полезны, – назидательно замечает Ольга Андреевна.
– А иной раз они ломают жизнь, – резонно возражает Алёнка, на что Ольга Андреевна только усмехается.
– И всё же подумай, прежде чем ввязаться в это дело, – советует она напоследок, целуя Алёнку в щёку. – Спокойной ночи, солнышко.
– Спокойной ночи, мамуль. Прости, что не дали тебе нормально отдохнуть.
– Ничего, я уже привыкла, – улыбается Ольга Андреевна и, выключив свет, покидает комнату дочери. Алёнка же, закрыв глаза, тут же засыпает, вымотанная напряженным днём.
Утром её будит настойчивый звонок в дверь. Дома в этот час уже никого нет, поэтому можно даже не надеяться, что кто-то откроет. Вспомнив, что должен зайти Гладышев, Алёнка нехотя поднимается с кровати и, накинув халат, направляется открывать дверь.
– Привет! Спишь что ли ещё? – неприлично-бодрым голосом удивляется Гладышев.
– Привет! Проходи, я пока умоюсь, – бросает Алёнка и спешит в ванную. Вернувшись же, обнаруживает, что Олег так и стоит в прихожей.
– А ты чего не прошёл? – недоуменно спрашивает она.
– Да времени нет. Я на днях на Север уезжаю, дел много, – сообщает он и протягивает ей небольшую коробку. – Это кое-какие Борькины письма. Прочитай, чтобы примерно понимать, какой он, и о чём они с Машкой говорили. Я там тебе написал на листке, что тебе нужно знать, так что разберёшься.
– А как вообще мы будем, если ты уезжаешь? – опешив от такого поворота событий, смотрит Аленка на коробку во все глаза. Она рассчитывала, что Гладышев будет курировать её заметки. Более того, писать вместе с ней, а тут такая подстава.
– Я пришлю тебе свой адрес, как обустроюсь. Если что, пиши, а вообще Миха будет к тебе заходить пару раз в неделю. По всем вопросам обращайся к нему. Он и за Лёхой присмотрит, – спешит успокоить её Олег.
– А как быть с почерком, у меня левая рука? И вообще, с чего начать? А с адресом что делать? – начинает паниковать Алёнка. Она не ожидала, что всё целиком и полностью ляжет на неё.
– Алён, не нагнетай. Скажи, что сломала руку и переехала. Машка давно собиралась, так что Борька не удивится. Месяц молчания тоже объясни переездом, сломанной рукой, ну, и в таком духе.
– И ты думаешь, он на это купится?
– Купится. Все стараются верить в лучшее и не замечать того, что может не понравиться.
– И ты тоже, как я понимаю, – иронизирует Алёнка, надавив на больную мозоль.
– Не в бровь, а в глаз, – невесело усмехается Гладышев, ибо он действительно верил, что Борька поймёт.
– Хорошо, я попробую.
– Напиши сегодня, чтобы я прочитал и написал своё. Надо же, чтобы наши истории не расходились.
– Ладно, я постараюсь.
Гладышев кивает и направляется на выход, но у самой двери останавливается и предупреждает:
– Не вздумай бросить, Алён! Если взялась, то доведи это дело до конца. Не хочу говорить тебе «иначе», ты мне нравишься, но, если подведёшь, я тебе это «иначе» покажу.
– Я поняла, – спокойно отзывается Алёнка.
Конечно, получить такое напутствие не очень приятно, но она действительно понимает опасения Олега, поэтому не видит смысла воспринимать его в штыки.
Попрощавшись, девушка спешит в свою комнату, где сразу же открывает коробку. Сверху лежит листок, на котором расписаны значимые даты: дни рождения, день встречи, день призыва; клички; имена; приметы и всё в таком духе. Бегло ознакомившись с характеристикой, Алёнка начинает смеяться.
Ей до сих пор не верится, что она согласилась на эту авантюру, но рассудив, приходит к выводу, что в её унылую жизнь не помешает добавить немного безрассудства. Пожалуй, это будет даже интересно.
Успокоив себя, Алёнка принимается за изучение писем Бори Шувалова. Почерк у него кошмарный. Она тратит не один час, чтобы разобраться, о чём вообще речь, при этом насмеявшись на целую жизнь вперед, хотя на самом деле, ничего смешного в прочитанном нет, напротив, грустно даже.
Прочитав больше половины, Алёна понимает, что Машка Скопичевская – законченная эгоистка, к тому же не отягощённая умом. Все разговоры так или иначе сводились к её глупым проблемам и каким-то левым людям, про которых она, видимо, писала. Зато о себе Боря практически ей ничего не рассказывал и, судя по всему, Машку устраивал такой расклад.
Алёну всё это до глубины души поражает и, чем больше она читает, тем больше негодует.
Как можно любить такую, простите, дуру? А то, что эта девица-дура, Глазкова с каждым письмом убеждается всё больше и больше. Один «Юсик» чего стоит.
Когда Алёнка в одном из писем обнаруживает фотографию Шувалова, то и вовсе выпадает в осадок. Назвать ТАКОГО брутального парня «Юсик» даже в шутку – это надо быть совсем ку-ку.
Если объективно, то красавцем Боря не был, все черты у него были грубые: широкий нос, квадратная челюсть, нижняя губа полнее верхней, взгляд исподлобья, торчащие уши… В общем, лицо из-под топора, как любила говорить Алёнка, но эта обаятельная полуулыбка и тёплый, будто всё про тебя знающий взгляд с хитринкой, делали грубоватое лицо невероятно-притягательным, цепляющим. И Алёнка не могла оторвать взгляд. Смотрела в искрящиеся весельем, зеленые глаза и чувствовала непреодолимое желание улыбнуться в ответ.
Такой её и застает Ольга Андреевна – зависшей над фотографией с загадочной улыбкой на губах.
– Всё – таки решила писать? – резюмирует она. Алёнка вздрагивает и поспешно сует фотографию в коробку.
– Решила, – покраснев, кивает и, засуетившись, достает тетрадь и ручку, чтобы как-то скрыть смущение.
– Ой, Алёнка, попомни моё слово, добром это не кончиться! Парень вернется и, в первую очередь, тебе голову открутит за такие шутки, – предпринимает Ольга Андреевна последнюю попытку образумить дочь.
– Не переживай, мамуль, в списке на откручивание головы я иду далеко не первая. И вообще он мне спасибо ещё должен сказать. Вживаться в его блажную шлёндру будет той еще прэлестью, – морщит Алёнка носик.
– О, он тебе скажет, не сомневайся! – предрекает Ольга Андреевна.
– Не понимаю, как можно любить такую дуру, она же только и делает, что ноет?! – не обращая внимания на замечание матери, возмущается девушка.
– Вот встретишь, Алёна, того самого и поймёшь, что для любви причины не нужны. В том и заключается её феномен: самый обычный и далеко неидеальный человек становится вдруг самым лучшим на свете.
– Это называется – самообман.
– Нет, никто не обманывается, а любит человека таким, какой он есть – со всеми его недостатками. И знаешь, я тут подумала, если этот парень действительно любит свою девушку, то он тебя в два счёта вычислит.
– Ну, вот и проверим, настоящая ли «принцесса», – помедлив, усмехается Алёнка, хотя внутренне напрягается, не уверенная, что сможет спрятать «горошину» под матрасами слов.
– Э, Шувалов, ну-ка оделся щас же! Тебя еще в медчасти не хватало, скоро в море выходить. Достали по госпиталям гаситься! – кричит дневальный.
Борька, спохватившись, что выскочил в одной футболке, едва сдерживает мат и возвращается в казарму.
– Всё, Санёк, не кипи, – примирительно бросает он, широкими шагами пересекая центральный проход. Под кожей зудит нетерпение и в то же время диафрагму сводит судорогой от волнения, настолько сильного, что кажется, еще чуть-чуть, и руки, как у алкаша, дрожать начнут при виде рюмки.
Схватив с сушилки бушлат, Шувалов на ходу натягивает его, даже не замечая, что он совершенно не просох. Пока идет по ЦП, вслед несутся шутки сослуживцев, знающих, что он, наконец, получил письмо от «своей ненаглядной», но Борьке сейчас плевать, каким придурком он себя выставляет.
Не до понтов ему. Все мысли заняты прожигающим карман письмом.
Как только в обед выдали почту, для мира Борька стал потерян. Увидел на конверте Машкину фамилию, выведенную размашистым, незнакомым почерком и едва не нарушил устав, чуть не поддавшись желанию сбежать с учений.
Неизвестность и дурное предчувствие шарахнули прямо под дых. Борька то и дело порывался вскрыть конверт в коротких перерывах между занятиями, но тут же одергивал себя, напоминая, что не время и не место.
Однако, добравшись, наконец, до облюбованного с начала службы, уединенного местечка, садится на покосившуюся лавку и, достав письмо, никак не может решится прочитать его. Сверлит воспаленным взглядом чужую, почти каллиграфическую вязь, и не знает, что думать. Точнее – знает и даже почти уверен, да только верить не хочется. Совсем не хочется, иначе окончательно башню сорвет. Он эти полтора месяца-то еле как продержался. Метался, словно запертый в клетке зверь, сгорая от ожидания, накручивая в голове всякое. А теперь, если узнает наверняка… О, держите его семеро!
Стиснув до скрежета зубы, Шувалов втягивает с шумом промозглый, соленый воздух и тут же с шумом выдыхает, настраиваясь на неизбежную правду.
«Сейчас бы намахнуть, чего покрепче», – проскакивает малодушно, но Борька тут же отвешивает себе мысленного леща. В конце концов, сколько можно соплежуйством заниматься? Не он первый, не он последний, более того, классика жанра.
Как и всякий влюбленный дуралей, он с какого-то перепугу решил, что они с Машкой особенные, что не такая она, хотя объективно всё понимал и видел. Знал Машкины недостатки и слабости, но все же почему-то надеялся, что любовь окажется сильнее. Увы, не в их случае.
Эта мысль вызывает злость. Немедля больше, Борька решительно вскрывает конверт, да только ухватив краем глаза «Дорогой Боря…», написанное все тем же, чужим почерком, чувствует, как внутри стягивает в ледяную пружину.
Отбросив письмо, Шувалов, словно ужаленный, вскакивает с лавки и, прикусив губу, начинает расхаживать взад-вперед, пытаясь усмирить вспыхнувшую яркой вспышкой боль и ярость.
Это чуждое, полное официоза «Дорогой Боря…» вместо «Любимый» или «Юсик», не оставляет сомнений, что Машка его кинула. Наверное, он бы даже не стал дочитывать ее проклятое письмо, наверняка перегруженное соплями и оправданиями, но вопрос, почему оно написано другим человеком, озадачивает и беспокоит.
Пройдясь еще несколько минут туда-сюда, Шувалов все же пересиливает себя и, приготовившись к неизбежному, снова принимается за чтение, надеясь, расставить все точки над «i».
«Дорогой Боря! Знаю-знаю))) Слишком торжественно звучит, да и почерк тебя наверняка смущает, но давай оставим так, ладно? Я потратила весь вечер, пытаясь решить, как лучше начать это письмо и уже перепортила кучу бумаги. Боюсь, если так и дальше пойдет, нашим Сибирским лесам придется сильно поредеть, пока мы тебя из армии дождемся))»
У Борьки вырывается ошарашенный смешок. Сказать, что после такого начала у него глаза на лоб лезут – не сказать ничего. Он ни черта не понимает и Машку свою не узнает, но внутри, тем не менее, вспыхивает слабенький огонёк надежды, разгорающийся с каждой прочитанной строчкой все сильнее и сильнее.
«Ты, наверное, сейчас очень удивлен и обеспокоен, но выдохни, пожалуйста. Все в порядке. Уже в порядке… Прости, что так долго не отвечала и заставила поволноваться. Наверняка ты уже надумал всякого… Хотя чего я спрашиваю?! Конечно, надумал. Вот я бы на твоем месте точно надумала. Ну, знаешь же меня))»
Борька понимающе хмыкает. Что есть – то есть. Машка действительно та еще мозгоклюйка, правда, обычно не признает этого, да и с самоиронией у нее туго, теперь же… Шувалов не знает, чем обоснованы столь заметные перемены, и они ему с одной стороны нравятся, а с другой – вызывают еще больше вопросов, сомнений и беспокойства.
Что, черт возьми, там происходит? – клокочет у него внутри. И словно в ответ на его мысли, Машка пишет:
«Всё, что ты сейчас накручиваешь в своей голове – глупости, Борь. Выкинь их, пожалуйста, оттуда и не злись на меня, я тебе сейчас всё объясню. Правда, даже не знаю, с чего начать. Столько всего произошло, до сих пор не верится. Ну, начну, наверное, с того, что тебе не дает покоя в первую очередь – с почерка. Собственно, отсюда все пошло и поехало. Как я тебе уже говорила в прошлом письме, маму снова уволили с работы, и она снова запила, но в этот раз очень сильно. Дошло до того, что я пришла с работы и обнаружила у нас в доме шалман. Борь, ты только не дури, ладно? Все уже в прошлом…»
На этом месте у Борьки внутри всё переворачивается, он даже не замечает, как вновь поднимается с лавки, и начинает расхаживать взад-вперед, выпадая в осадок всё больше и больше по мере чтения.
«Я знаю, я – дура, хотя для тебя это, конечно, не секрет)) Ты меня сейчас будешь ругать последними словами и будешь прав, но в тот вечер я была такой уставшей, Борь, такой злой и загнанной в угол, что ни о чем не могла больше думать, кроме как поскорее остаться одной. В общем, я взорвалась и попыталась разогнать всю эту компанию.»
Борька с шумом втягивает воздух и запрокидывает гудящую голову, живо представляя свою девочку в кучке упившихся до поросячьего визга утырков.
Господи, дай ему сил! Эта проклятая необходимость торчать за тысячу километров, когда его Машка в такой ситуации, сводит его с ума. Хочется махнуть на все рукой и послать эту гребанную армию по известному маршруту из трех букв. И в следующее мгновение его накрывает таким бешенством, что он готов и в самом деле уйти в самоволку, стоит только прочитать, что какой-то алкаш кинулся на Машку, и спустил ее с лестницы, после чего она попала в больницу с сотрясением и сломанной рукой.
«Как ты понимаешь, я просто физически не могла тебе написать. Да и не хотела, если честно, Борь. Я ведь тебя знаю, ты бы не выдержал, примчался и создал бы себе кучу проблем, а я так устала от проблем! Если бы ты только знал, как я устала…»
Эти, пропитанные придушенным отчаянием, строки действует на Борьку отрезвляюще. Ему вдруг становиться до невозможности стыдно за свои идиотские, мелочные подозрения. Его Машка выживает там, как может, а он тут со своей глупой ревностью. Ну, не идиот ли?
Дальнейший ее рассказ о том, как «козел-начальник» не дал ей больничный и уволил, наплевав на закон, просто придавливает к земле. Наверное, Шувалов только сейчас в полной мере осознает, насколько тяжело Скопичевской приходится. Ведь у нее никого, по сути, нет. Ни родителей добрых, ни настоящих друзей, ни какой-никакой финансовой подушки. Пожалуй, если бы она вильнула хвостом и подыскала себе спонсора, это даже можно было понять, но она ждала его. А он… Вот, что он может сделать, запертый тут, как в тюрьме?
Сбежал бы, да только от этого больше проблем, чем пользы. Как вариант, можно было, конечно, матери написать, попросить, чтобы взяли с отцом под свое крыло Машку, так ведь мать ни за что не согласиться, и ее понять можно. Но от отчаяния Борька готов на все. Собственное бессилие просто убивает.
Никогда еще Шувалов не чувствовал себя таким беспомощным и так остро не ощущал, что ему всего восемнадцать, и он – никто, и ничто пока в этом мире, особенно, когда Машка начинает в своем письме с оптимизмом заверять, что нет худа без добра.
Она рассказывает, что все это время в больнице училась писать левой рукой, а также подружилась с одной девочкой-медсестрой, которая вместе с подругой искала третьего человека, дабы потянуть аренду за квартиру.
Ничего не тая, Маша признается, как, несмотря на огромное желание уйти от матери, ей стало страшно и, наверное, она не пересилила бы этот страх, если бы не Гладышев.
Оказывается, друг нашел им квартиру в своем доме на первом этаже, которую соседи никак не могли продать, а после дал Машке денег на первые два месяца, пока она не найдет работу.
Читая слова благодарности в адрес Олега, Боре начинает казаться, что мир сходит с ума. Чтобы Скопичевская сказала «спасибо» Гладышеву? Сюр какой-то. К счастью, через пару строк всё возвращается на круги своя, и она уже вовсю обзывает его «высокомерным придурком» и «надутым индюком», жалуясь, какой разнос он ей устроил из-за ее молчания, а ведь она, как раз, собиралась все рассказать и объяснить.
«Борь, ты прости меня, пожалуйста, что столько времени молчала! Знаю, надо было кого-то попросить написать тебе, как-то успокоить, возможно, даже соврать. Но я была в таком состоянии, особенно, первые две недели, что хоть вой, да и ты наверняка еще больше начал бы беспокоиться, а то и вовсе примчался бы домой, поэтому вот так все получилось. Глупо очень. Уверена, ты на меня ужасно злишься и правильно делаешь. Я и сама считаю, что большей дуры свет не видывал, но уж какая есть)) Знаешь, у меня в больнице была куча времени о многом подумать, и я кое-что пересмотрела в своей жизни, в себе и… В общем, я тебя, наверное, еще ни раз удивлю, но надеюсь, что в приятную сторону. А пока, давай, уже заканчивать говорить обо мне. Поверь, у меня все хорошо. Гипс немного создает дискомфорт, но девочки относятся к моему состоянию с пониманием и пока справляются с домашними делами без меня. Единственное, что беспокоит – как быть с работой. Впрочем, еще есть время, чтобы что-то придумать, и я обязательно придумаю, Борь. Не переживай! Расскажи лучше о себе, о сослуживцах, что вы там делаете, что изучаете… Как вообще обстановка? Я очень надеюсь, что у тебя все хорошо и нет никаких проблем. Одевайся теплее, береги себя и не сомневайся, я жду тебя, очень – очень жду, Шувалов, и ужасно скучаю.
С любовью твоя Маша.»
Перечитав дважды последние строки, Борька тяжело сглатывает. Ни одно письмо за прошедшие полгода не вызывало у него такого смятения и сумбура. С одной стороны все вроде бы складно и ладно, логично даже, но с другой – что-то не дает покоя.
Шувалов не узнает свою Машку. Все ее действия и слова идут вразрез с его представлением о ней.
До вечера он вновь и вновь перечитывает ее письмо, пытаясь за что-то зацепиться, найти, в чем же подвох. Но выучив наизусть каждую строчку и задубев во влажном бушлате, возвращается в казарму все с теми же вопросами и сомнениями. Ночью они набрасываются на него, словно стая оголодавших волков.
Промаявшись до рассвета, Борька все же приходит к выводу, что либо Машка зачем-то врет, либо он вообще не понял, в какую девушку влюбился. Однако узнать правду можно, только дождавшись письма от Олега.
Вот уж кто-кто, а Гладышев врать не станет. Друг придерживался твердой позиции – лучше горькая правда, чем сладкая ложь, поэтому Боря даже не сомневается, что он непременно откроет ему глаза, особенно, если дело касается Машки.
К счастью, письмо от Гладышева долго себя ждать не заставляет. Приходит буквально на следующий день. И каково же Борькино удивление, когда друг пересказывает ему все тоже самое, что и Машка, присовокупив к рассказу свое мнение о Скопической и ее недалекости.
Читая Гладышевские ядовитые замечания, Шувалов обалдело чешет затылок и понимает, что ни черта не понимает. Проскакивает шальная мыслишка, что может и Гладышев врет, но Боря тут же отмахивается от нее. Друг бы никогда не стал проворачивать делишки за его спиной, тем более, со Скопичевской. Не про Гладышева такие интриги.
Но тогда что же получается? Он совсем свою Машку не знает?
Видимо, совсем. Да и надо признать, накрутил себя, настроил, что бросила, а оно вон как бывает.
Перечитав по десятому кругу ее письмо, Шувалов чувствует, как постепенно его начинает отпускать. Он все еще не может безоговорочно принять Машкины оправдания, но пьянящее облегчение и желание верить в лучшее уже делают свое дело.
– Ну, наконец-то, – выдыхает Алёнка, когда классный руководитель объявляет, что они отлично справились с работой и могут быть свободны.
Немедля ни секунды, Глазкова спешит в раздевалку, чувствуя, что еще чуть-чуть, и настроение будет окончательно уничтожено. Впрочем, от него уже толком ничего не осталось. А всё эти проклятые обсуждения одноклассников новогодней вечеринки, на которую Глазкову, естественно, никто не удосужился позвать.
Не то, чтобы Алёнке сильно хотелось, но всё же было мало приятного в течении часа, пока они украшали класс, слушать все эти разговоры и ловить косые взгляды, в которых отчетливо читалось «ты здесь лишняя». Сколько Глазкова ни убеждала себя, что ей плевать, а все равно цепляло, заставляя чувствовать себя какой-то неполноценной и бесконечно-одинокой. Это бесило и вызывало досаду. В преддверии Нового года хотелось совершенно иных эмоций.
Раньше Алёнка обожала предпраздничную суету: покупку подарков, обсуждение праздничного меню, нарядов, школьной Елки, и где они с друзьями встретятся после боя курантов, чтобы запустить салют и сходить на горку. Алёнка всегда с нетерпением ждала середины декабря, когда весь город начнет сверкать разноцветными огоньками гирлянд, пробуждая в душе предвкушение чего-то чудесного. Теперь же перспектива провести новогоднюю ночь с родителями у телевизора омрачала и без того не лучшее настроение. Алёна, конечно, в силу возраста и характера старалась не унывать, но в такой обстановке это было сложновато.
Если бы только мама отпустила ее в родной город к бабушке с дедушкой и друзьям, но нет. Ольга Андреевна, насмотревшись новостей и наслушавшись рассказов про беспредельных братков, теперь не отпускала дочь даже на улицу после восьми, что уж говорить про другой город.
Вот и получалось, что все Алёнкины ожидания свелись к письму от Бори Шувалова. Она страшно переживала, что ничего из их с Гладышевым затеи не выйдет и в тоже время боялась, что все получится, и ей придется играть эту в высшей степени странную роль.
Господи, как же она намучилась с первым письмом! Вопреки собственной убежденности, изображать зацикленную на себе страдалицу оказалось не так уж легко. Алёнка посыпалась буквально на первой же строчке, не в силах назвать парня ни интимным «любимый», ни уж тем более, глуповатым «Юсиком».
Глазкову передергивало каждый раз от этой идиоткой клички, да и от Машки в целом. Однако, поначалу Алёнка все же решила не рисковать и придерживаться стиля этой девицы: сухой пересказ событий, немного нытья, жалоб и жаления себя любимой. Правда, перечитав сей опус и последнее письмо Бори, поняла, что такой парень достоин чего-то большего, поэтому добавила немного тепла, юмора и заботы. В тот момент это казалось таким правильным, что никакие доводы рассудка не смогли переубедить ее. Но стоило отправить письмо, как на нее тут же нахлынули сомнения, и с тех пор не отпускали вот уже полторы недели.
Поверил? Или почувствовал подлог? – задавалась она вопросом, проверяя каждый день пустой почтовый ящик.
Этим же вопросом она задается и сейчас, выходя из школы, с едва заметной улыбкой втягивая наполненный морозной свежестью воздух. После школьной духоты с ее склочной атмосферой, мороз оказывает поистине очищающий эффект. На душе сразу становится светлей и веселей.
Словно скинув с плеч десять килограмм, Алёна бодрым шагом пересекает школьный двор и спешит в кондитерскую за своим любимым, шоколадным батончиком с марципаном. Предвкушая терпкий вкус миндаля, она не сразу замечает незваного провожатого, пока он в отличие от нее, не продолжает свой путь, не обращая внимание на красный свет светофора.
У Алёнки сердце едва не выпрыгивает из груди, когда тощий, уже подросший, но все еще щенок выбегает на дорогу, и улицу оглашает истеричный гудок клаксона, и визг шин.
Перепуганный малыш, поджав хвост, растерянно замирает, но к счастью, загорается зеленый свет.
Алёна, немедля, бросается к дворняжке и, подхватив на руки, спешит унести подальше от дороги. Вслед ей летит отборный мат водителей, решивших, что это ее собака.
Перепуганная не меньше щенка, Глазкова добегает до дома и, только очутившись в родном дворе, понимает, что не знает, что делать дальше. Зато щенок, не растерявшись, начинает облизывать ей лицо, будто спеша задобрить до того, как она решит, что он ей не нужен.
– Эй, приятель, прекрати, – рассмеявшись, опускает Алёнка предприимчивого малыша на заледенелую лавку.
Тощие лапки помеси овчарки с лайкой начинают дрожать от холода, а карие глаза наполняются такой грустью, что у Глазковой сжимается сердце.
– Ну, и что мне с тобой делать? – вздыхает она тяжело.
Малыш, несмотря на холод, радостно виляет хвостиком и, навострив ушки, с надеждой смотрит на Алёнку. И она знает, что не сможет оставить его на улице в мороз также, как знает, что мама ни за что не позволит ей держать собаку в квартире, тем более, большую. Но, возможно, получится уговорить ее дать время, чтобы подыскать щенку хозяев.
Загоревшись этой идеей, Алёна облегченно выдыхает, и с улыбкой снова берет щенка на руки.
– Не волнуйся, красавчик, я обязательно тебя пристрою, – обещает она ему, на что он отвечает ей очередной, щедрой порцией обожающих поцелуев, вызывая у нее смех и окончательно стирая весь негатив прошедшего дня.
Так, смеясь и уворачиваясь от вытянутой мордочки нового друга, Алёнка заходит домой.
– Ты опять за старое, – вместо приветствия, усмехается Лёшка, встречая ее в прихожей.
– А что, надо было его на морозе бросить?
– Это не ко мне вопрос, ты знаешь маму. Она тебе не позволит его оставить.
– Ну, это мы еще посмотрим, – парирует Алёнка на чистом упрямстве, готовая защищать малыша до последнего. Брат на ее заявление только тяжело вздыхает, но устоять перед искренним, щенячьим дружелюбием не может.
До прихода родителей они с Алёнкой, как два маленьких ребенка, не отходят от неугомонного счастливчика. Кормят, купают, играют с ним и даже пытаются обучать командам. Однако, стоит только Ольге Андреевне переступить порог дома и заметить жизнерадостного наглеца, уже облюбовавшего ее тапки, как идиллии приходит конец.
Весь вечер квартиру Глазковых наполняют повышенные голоса и неутихающие споры, но в итоге все заканчивается строгим предупреждением:
– У тебя неделя, Алёна, чтобы его пристроить, иначе пойдешь из дома вместе с ним.
С этими словами Ольга Андреевна капитулирует с поля боя, раздраженно хлопнув дверью своей спальни. Алёнка же, подхватив щенка, со счастливой улыбкой начинает кружиться, заверяя его и себя, что все будет хорошо.
Ближе к ночи эмоции утихают, и Глазкова, спохватившись, вспоминает, что так и не проверила почтовый ящик. Не в силах ждать до утра, девушка выскальзывает на свой страх и риск из квартиры, и мчится за почтой, предчувствуя удачу. И на сей раз интуиция ее не подводит.
Открыв железное дно ящика, на руку ей выскальзывает белый конверт, от которого внутренности сводит судорогой. Фамилия Маши, выведенная неразборчивым почерком, ничуть не успокаивает.
Дрожа от волнения, Алёна потихонечку возвращается домой, в свою комнату, где ее радостно встречает ушастенький найденыш. Он ластиться, прыгает и виляет хвостом, но Алёнка сейчас не в том состоянии, чтобы уделить ему внимание. Мимоходом почесав его между ушами, она садиться на кровать и судорожно втягивает воздух, сжимая белый конверт.
Как ни странно, щенок, будто все понимая, садиться напротив и, слегка склонив голову набок, смотрит на нее умными, любопытными глазками.
– Ну, что, будем читать, ушастик, – тяжело вздохнув, разворачивает Аленка письмо и, прикусив губу, пробегает глазами по первым строчкам.
«Дорогая Маша!)))) Думаю, нашим Сибирским лесам все же придется изрядно поредеть до моего дембеля, поскольку я тоже испортил кучу листов прежде, чем начать это письмо.»
У Аленки невольно расцветает улыбка на губах и становиться так тепло на душе от этой искренности и капельки смущения, сквозящего в Бориных строках. Словно в подтверждение ее ощущений, он пишет:
«Смешно, но чувство, будто не полтора месяца тебя не слышал, а вообще только-только познакомился. Странно все как-то. Не знаю, Манюнь, не могу описать свои эмоции. Я ведь и правда, накрутил всякого… Думал, что всё)) А теперь чувствую себя таким придурком. Прости, малышка!»
Это сожаление Алёнку резануло. С досадой закатив глаза, она отложила письмо и откинулась на спинку кровати, сверля раздраженным взглядом потолок. Последнее, чего ей хотелось, это реабилитировать Машку Скопичевскую в глазах Бори и вызвать у него чувство вины. Не хватало еще, чтобы этот парень извинялся перед такой вертихвосткой. Но поздно, Шувалов не просто извинялся, он места себе не находил от беспокойства за ее судьбу, за то, что ничем не может помочь и заперт в армии, как в тюрьме. Он чувствовал себя в ответе за нее и сходил с ума от собственного бессилия. Каждое его слово было пропитано заботой и любовью. Он ругал Машку за глупый порыв и в то же время гордился ее решительностью: тем, что она нашла в себе смелость уйти от матери, и жить самостоятельно.
Читая все это, Алёнка едва сдерживает страдальческий стон, только сейчас в полной мере осознавая справедливость маминых предупреждений.
Она ведь и в самом деле играет чувствами человека и нагло лезет в его жизнь. Он ей поверил: поверил, что его ждут, любят, что о нем заботятся тогда, как ничего из этого нет и не будет.
Как он почувствует себя, когда узнает правду? Каково будет его разочарование и злость? Разве это справедливо? Разве он заслуживает к себе такого отношения, как со стороны девушки, так и со стороны друзей?
– Что мне делать, ушастик? – вопрошает Алёнка, понимая, что ввязываться в эту затею было совершенно неправильно, но и дать сейчас заднюю – тоже не выход.
Она продолжает читать, и ноющее ощущение внутри с каждым словом становиться все сильнее и сильнее. Боря рассказывает о себе, что его определили в штурманскую боевую часть, и что через десять дней он выйдет в море, чему очень рад, ибо в учебке уже надоело, хоть и сослуживцы ему попались с хорошим юмором и без заскоков. Он рассказывает, как они прикалываются друг над другом и командирами, и Алёнка не может сдержать смех, живо представляя происходящее.
«У меня всё хорошо, Манюнь, пацаны нормальные попались, да и прапоры тоже. Единственное – не могу избавиться от чувства, что просто просираю здесь время. Всё это такая фигня. Сейчас бы с радостью поехал на Север с Гладышевым хотя бы на год. Подзаработал бы нам деньжат на первое время, да и ты могла бы поехать со мной. А теперь… даже не знаю, Маш, как быть. Уже который день ломаю голову. Ты напиши мне сразу, как получишь письмо, какие вообще варианты есть по работе, чтобы ответ успел прийти до выхода в море, а то потом фиг знает, когда передадут почту. Если ничего не найдешь, я напишу матери, попрошу помочь хотя бы продуктами. А дальше вернусь из плавания и решим, как быть. Ты только не геройствуй больше, Маш, и от меня ничего не скрывай. Я, конечно, бываю придурком, но не настолько, чтобы создать нам еще больше проблем. Мне главное, чтобы у тебя все было хорошо, Манюнь. Так что прекращай дурить и думать за меня. Сдувать пылинки и оберегать – моя забота. Прости, что тебе приходится справляться со всем этим дерьмом в одиночку. Если бы я мог, ты знаешь, я бы все для тебя сделал. Я люблю тебя, малышка, очень сильно люблю!
Твой Боря.»
Алёнка тяжело сглатывает, смахивая подступившие вдруг слезы, ибо даже не сомневается, что так и было бы – он бы сделал всё. Всё для эгоистки, которая никогда не оценила бы, ибо для таких, как она значение имеет «сколько» и «что», а не то, что для кого-то это всё.
И почему хороших парней всегда тянет на таких девчонок? Разве не хочется шагать по жизни рука об руку, строить общие мечты и достигать их совместными усилиями? В чем тогда смысл быть парой, если все приходиться делать самому?
Алёнка искренне не понимает этого, но очень хочет, чтобы однажды кто-то полюбил ее также, как Боря свою Машку. Как же всё-таки обидно за него.
– Да-а, встряли мы с тобой по самое не балуй, ушастик, – перечитав еще раз письмо, резюмирует Алёнка и помогает щенку забраться на кровать. Тот сразу же принимается за своё и облизывает Аленкино лицо, вызывая у нее очередной приступ смеха. – Фу, ну прекрати. Прекрати, я тебе говорю.
Несколько минут уходит на то, чтобы угомонить любвеобильного малыша, а после Глазкова снова возвращается к насущным проблемам.
– И все же, как мне быть, ушастик? Я так не хочу его обманывать.
Ушастик, улегшись к ней под бок, начинает активно вилять хвостом, словно одобряя ход ее мыслей.
– А может и не обманывать? – продолжает она рассуждать. – Ну, или хотя бы по возможности. Он ведь со мной искренен, почему бы и мне не быть с ним такой в рамках всей этой затеи? Как считаешь, ушастик? По-моему, мы могли бы стать друзьями.
Ушастик дает исчерпывающий ответ, лизнув ее в нос. Хохотнув, Алёнка чмокает его в ответ и, взяв тетрадь с ручкой, принимается за очередное письмо, решив, что больше ничего выдумывать не станет, а просто подгонит свою жизнь под Машкины реалии.
Так Ольга Андреевна стала Олей – той самой девочкой-медсестрой, отец – парнем Оли, а Лёшка – подружкой Оли. Школа превратилась в литейно-механический завод, на который Машка устроилась метрологом, и где коллектив оставлял желать лучшего, а курсы кройки и шитья Скопичевской только предстояло освоить, как только снимут гипс.
В общем, Машку ждали серьезные трансформации, а Борю сюрпризы, но, по крайней мере, в этом было хоть что-то правдивое и, хотя Алёнкину совесть это ничуть не успокаивало, все же на душе стало гораздо легче, когда она смогла поделиться не мифическими проблемами мифической Машки, а своими собственными.
Поначалу было немного неловко писать про не самый теплый прием «заводчан», но потом Алёнку, будто понесло. Она рассказала про то, что чувствует себя одиноко и не в своей тарелке на новой «работе», не обошла вниманием Борькино письмо, расспросив подробнее о ребятах, с которыми он общается, о распределении. Поделилась впечатлениями о новом, просмотренном фильме и, конечно же, рассказала о своей «головной боли» – ушастике, которого «хозяйка квартиры» требовала отдать в самое ближайшее время. Несмотря на то, что позитивного в ее житие -бытие было по большому счету не больше, чем у Машки, Аленка постаралась подать это все с юмором и оптимизмом, посмеиваясь над своими неудачами и заверяя Шувалова, что в целом она справляется, поэтому он может быть абсолютно за нее спокоен.
Закончив письмо поздравлениями с Новым годом, ранним утром она мчится на почту, надеясь, что ее откровения успеют дойти до того, как Борька уйдет в море.
Следующую неделю все ее мысли заняты Ушастиком. Она везде и всюду после школы развешивала объявления, но никто так ни разу и не позвонил. Мама капала на мозги, что непременно выгонит ее на улицу вместе с этой «животиной», если до конца недели он не будет пристроен. Поскольку Ольга Андреевна уже не первый раз выставляла Алёнкиных найденышей, сомневаться в ее угрозах не приходилось, и Алёнка впадала в отчаяние. Она так привязалась к малышу, что уже не представляла себе жизни без него. Он был таким умненьким, ласковым и игривым, что Глазкова просто не понимала, как мама может оставаться к нему равнодушной, но тем не менее, сколько Алёнка не пыталась уговорить ее, та была непреклонна.
Помощь пришла совершенно неожиданно и откуда не ждали. Спустившись по просьбе матери за квитанцией к почтовому ящику, Алёна с удивлением обнаруживает письмо от Бори.
«Дорогая Маша! Пишет тебе дорогой Боря (спасибо, что не Анатольевич, а то мне показалось, еще чуть-чуть и ты начнешь меня по батюшке величать)))
Не, я, конечно, не против быть дорогим, Манюнь, но, блин, напрягаюсь слегка) Кажется, будто щас бахнешь что-то хреновое))»
Алёнка хмыкает.
– Да, Борис Анатольевич, это вам не Юсиком быть, – тянет она с веселой усмешкой.
Почему-то несмотря на то, что звоночек, по сути, тревожный и следовало бы пересмотреть форму обращения, Алёнка была довольна и определенно, ничего менять не собиралась. Как ни странно, ей нравилось, что хоть чуть-чуть, но Шувалов чувствует разницу. Однако, как оказалось, совсем не чуть- чуть.
«Как ты, малышка? Как рука, голова? Точно все в порядке? А то у меня чувство, что ты не слабо так ее стряхнула. Ты ходила на фильм с Джимом Керри? И тебе правда понравилось? Я ничего не путаю? И «Джим – кривляющийся придурок, – Керри бесподобен», и это лучшая комедия, которую ты видела? Детка, это точно ты?)))»
– Вот блин! Кажется, мы облажались, ушастик, – цокает Алёнка языком и прикусывает губу от досады, но перечитав еще раз последний абзац, негодующе взрывается. – Нет, ну, это вообще уже ни в какие ворота! Джим Керри у нее, понимаешь ли, кривляющийся придурок. Что, блин?! Она вообще отъехавшая что ли?
Ушастик фыркает, словно говоря: «а ты сомневаешься?», и возвращается к своей резиновой косточке. Аленка же, подскочив с кровати, продолжает возмущаться, расхаживая туда-сюда.
– Кривляющийся придурок! Ну, надо же. А ничего, что он, на секундочку, комедийный актер?! Или Манюничке – великой критикессе и кидаловке всея Руси, – это ни о чем не говорит? Хотя, чего я спрашиваю, если она двух слов, не касающихся денег, не могла связать?!
Щенок устремляет на Алёнку взгляд исподлобья, и ей становиться смешно, и в то же время неловко за эту неожиданную вспышку раздражения.
Надо же, сама не заметила, как вскипела. И с чего вдруг?
– Ты прав, Ушастик, переборчик вышел, – посмеиваясь, удивляется Глазкова самой себе, но тут же находит оправдание. – Но эта девица такая бесячая. Мне даже начинает казаться, что Боре повезло, что она его бросила. Ну, правда! Дурища ведь невероятная.
Ушастик согласно виляет хвостом, и концентрирует все свое внимание на более важных вещах, чем какая-то, давно ушедшая в закат, Машка.
Алёна тем временем возвращается к письму, мысленно делая пометку, не принимать все так близко к сердцу. Вот только легко сказать…
«А если серьезно, Машуль, я рад, что ты дала ему шанс. Он – крутой актер и фильмы с ним отличные. Давай, как вернусь, посмотрим что-нибудь вместе? А то мы с тобой ни разу еще не торчали перед теликом с попкорном))) Как тебе идея?»
Идея Аленке очень даже нравится, перед мысленным взором вспыхивает романтичная картинка: темная комната, освещенная лишь светом от экрана телевизора. Они с Борей сидят на полу, прислонившись к дивану. Между ними коробка с попкорном, в которую они периодически ныряют руками, аккуратно соприкасаясь кончиками пальцев, отчего по телу пробегают электрические разряды, вызывая дрожь и томительно волнение. Однако, каждый из них сохраняет невозмутимость и делает вид, что увлечен фильмом. Они даже что-то обсуждают, и Алёнке, несмотря на колотящееся где-то в горле сердце, удается звучать непринужденно и легко. Правда, ровно до того момента, как попкорн заканчивается, и Боря, убрав коробку, пододвигается вплотную. Алёнкина фантазия уже вовсю потирает ручки, предвкушая все самое интересное, но тут так некстати о себе напоминает здравый смысл. И снова становиться неловко и смешно.
– Да уж, Алёна, кажется, с твоей головой действительно не все в порядке. Сама с собой разговариваешь, представляешь себя на месте Машки, а дальше что?
Втянув с шумом воздух, Глазкова качает головой, снова признавая, что ввязалась во все это зря. Побочных эффектов с каждым разом выявлялось все больше. Теперь вот еще биполярка назревала.
Все-таки этот Олег Гладышев – гад. Придумал аферу, а сам свалил на свой Север и в ус не дует.
– Чтоб ты там жопу свою тощую отморозил! – бурчит Глазкова беззлобно и продолжает погружаться все больше и больше в Борю Шувалова.
Он рассказывает ей о том, что у него припасено еще куча идей. Удивляется, почему они раньше не сходили в те или иные места и не сделали кучу того, что обычно делают пары. Аленка тоже в недоумении, но потом вспоминает, что Миша рассказывал о работе на стройке и других подработках, дабы Машке сытно жилось, и вопросы отпадают.
