Юрий Сидоров
Портрет
© Сидоров Ю.В., 2022
© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2022
Целительный синтез
Это не первая проза Юрия Сидорова, которую мне довелось читать. И вполне можно говорить об интересном явлении на небосклоне нашей словесности. Мы все устали от разных экспериментов, и потому роман Сидорова «Портрет» – глоток чего-то сладостного, спокойного и давно любимого. Главное, что притягивает к тексту, – это прекрасная загадочность. В основе повествования история Матвея Зарубина, влюбившегося в девушку на портрете. Казалось бы, ход довольно прямолинейный и не самый изобретательный. Но Сидоров делает его с искусством опытного литературного гроссмейстера. Он тонко подводит героя к этой причудливой влюбленности. Беспризорник, живущий долго без общения с девочками и девушками, готов к такой высокой и чистой любви. Контраст жизни и мечты сразу начинает работать как пружина всего сюжета. Мотя уверен, что художник нарисовал реально существующую девушку, и все его мысли о том, как найти его. Ведь у художников бывают натурщицы, так ему говорит экскурсовод.
Сюжет – сильная сторона Сидорова. Он распределяет по всей дистанции сюжетные силы, показывает реальность не рывками, а постепенно, с большим вкусом и тактом погружаясь в детали, но не позволяя им отвлечь от развития действия.
Большой объем выглядит оправданным, ведь история рассказывается сложная, драматичная, широко расположенная во времени. В романе существует тот объем, что позволяет и увлекаться перипетиями происходящего, но одновременно и оценивать структуру текста.
На первых страницах автор отправляет нас в довоенное время. Именно тогда юноша Матвей впервые видит картину. Дальше описываются его трудовые будни. Атмосфера тех лет передана точно, со знанием дела, с пониманием того, как надо писать о прошлом, изучая не только детали быта, но и восстанавливая особенности речи: «Не получается тут покороче. Ты лучше не мешай говорить, быстрее закончу. Так вот, к электричеству возвращаюсь. Появится оно скоро, сомнений нет, там теперь вместо нас специалисты работают. А где у нас бетон в нужных объемах? Где металлоконструкции, о которых товарищ инженер говорил? Почему так получается? Шинный завод – ударная стройка пятилетки, а самого основного нет. У нас в стране плановая экономика, социалистическая, почему тогда такие несуразности, когда электричество вот-вот будет, а бетона и конструкций не видно, хоть “ау” кричи. И людей недостаточно. Сколько еще рабочих рук требуется! Будет новая мобилизация по линии комсомола? Вот расскажи нам, товарищ Кожемякин, чтоб ясно, наконец, стало». Верно подмечено, что в том времени, несмотря на всю его жесткость, многие люди были простодушны и наивны в своей вере в лучшее. И эта вера помогла выстоять под многими натисками.
Рассказывать сюжет такого большого романа дело неблагодарное. Да и спойлеры тут ни к чему. Сидоров так изобретателен и так целен, что текст можно оценить, лишь прочитав его целиком. Во время чтения есть только ощущение влечения, ощущение течения времени и, несмотря на все трудности, счастья данного нам бытия.
Однако о некоторых особенностях манеры сидоровского письма порассуждать стоит. Он умело сочетает разные жанровые страты. Где-то нас охватывает ностальгия по производственному роману, поскольку автор восстанавливает многие его черты, причем восстанавливает эстетически. А поиски главного героя очень напоминают азарт героев знаменитого каверинского романа «Два капитана»:
«Надежды Матвея не оправдались. Едва он просунул раскрасневшееся лицо в кабинет, Заречная вылила на взбудораженную головушку Зарубина добрый ушат холодной воды:
– Проходите, голубчик, присаживайтесь. К искреннему моему сожалению, поиски ни к чему не привели. В архиве есть только расписка о том, что несколько картин, в том числе “Девушка и утро”, конфискованы у купца Поливанова и переданы в сектор культуры исполкома. А уже оттуда они поступили в наш музей. Было это в 1921 году, в апреле, число, простите, запамятовала».
Не правда ли, интонационно очень близко? И это хорошо. Это позволяет решать сложнейшую задачу – сделать роман интересным для юношества. Такой прозы сейчас остро не хватает.
Конечно, не трудно догадаться, что автор проводит героев через военное время. Здесь видоизменяется стиль. Сидоров не идет по пути лейтенантской прозы, здесь, скорее, влияние таких вещей, как «Дым Отечества» Паустовского. Автора волнует острота и трагическая пронзительность потерь, страданий. Для него важнее человек, чем война, его литературная оптика направлена внутрь человека, все сюжетные ходы оправданы именно внутренними переживаниями. И это глубоко гуманистическая позиция. Она скрепляет этот текст и одновременно возвышает его.
Жизнь Матвея Зарубина проходит перед читательскими глазами во всей ее полноте и красоте. То, что он женился на девушке, фантастически похожей на предмет его любви с картины, то, что он докопался до скрытой в прошлом правды о том, как писался портрет, делает его жизнь ослепительно счастливой. Сам автор в предисловии признается, что его вдохновила конкретная судьба конкретного человека. И хоть роман не документальный, он связан с реальной жизнью крепчайшими нитями.
Я думаю, что после чтения этого романа читатель будет счастлив, будто не прочитал книгу, а прожил счастливейшую жизнь.
Максим Замшев,Главный редактор «Литературной газеты»,Председатель Правления МГО Союза писателей России,Президент «Академии поэзии»,член Совета по правам человека при Президенте РФ
От автора
Все началось ясным морозным ноябрьским днем уже далекого 2006 года. Гид проводила для нашей тургруппы экскурсию по расположенной в бывшем здании Новой хлебной биржи основной экспозиции Рыбинского музея-заповедника. В картинной галерее она, остановившись рядом с картиной Николая Кузнецова «Спящая девочка», рассказала удивительную историю влюбленности Антипа Ивановича Московкина.
Когда-то в ранней юности он попал в музей и влюбился с первого взгляда в увиденную на полотне девушку. Это чувство не покидало Антипа Ивановича всю жизнь. И совсем юным ремесленником, и умудренным опытом конструктором авиадвигателей Московкин часто приходил к картине «Спящая девочка», где, как считается, Кузнецов изобразил свою дочь, ставшую потом во Франции известной танцовщицей. А однажды Антип встретил в Рыбинске молодую женщину, внешне похожую на свою возлюбленную с картины. Они поженились и прожили вместе много лет. После кончины жены Московкин стал приносить «Спящей девочке» цветы.
Эта история[1] красивой и чистой любви не стиралась из моей памяти и требовала выхода. Конечно, бывший беспризорник Матвей Зарубин – это не Антип Московкин. У каждого из них своя жизнь, своя судьба. Но есть и общее: трудный и прекрасный XX век.
А в начале 2021 года я увидел видеоролик со сменяющими друг друга картинами современного художника Андрея Маркина, на фоне которых звучал чарующий романс Исаака Шварца и Булата Окуджавы «Две дороги». Была там и картина со смотрящей в окно девушкой в розовом платье[2]. Я понял, что именно на нее будет похожа Ревмира. Поэтому неудивительно, что у пронзающей, словно стрела, всю жизнь Матвея Зарубина «Девушки и утра» много общего с картиной Андрея Маркина «У окна».
Глава 1. Взгляд невозможно оторвать
Часто ли человеку хочется запрыгнуть внутрь висящей перед ним картины, слиться с ней телом, душой, помыслами? Матвею Зарубину за все прожитые им на свете восемнадцать лет такое не приходило в голову ни разу. Более того, показалось бы совершеннейшим бредом, предложи кто-нибудь подобное. И так было всегда, но только не сейчас.
– Мотька! – донесся откуда-то со стороны свистящий шепот. – Что встал как вкопанный? Догоняй! Наши уже все впереди.
Матвей скосил глаза в сторону, откуда шел этот мешающий набор слов, но ничего не увидел. Глаза заволокло туманом, и все предметы превратились в нечеткие, пульсирующие цветные пятна. Все, кроме одного. Того самого, главного, о существовании которого Матвей еще двадцать минут назад не догадывался.
Экскурсанты пришли в этот зал Потехинского музея, когда Зарубин уже порядком устал от чучел волков и зайцев, всяких там прялок и лучин, напоминающих о временах, безвозвратно канувших в прошлое под напором рвущегося вперед нового мира. И зачем эти «Быт помещика» и «Быт крестьянина» вообще нужны? Помещиков ликвидировали, чего о них вспоминать? А крестьяне – их скоро тоже не останется, будут сельскохозяйственные рабочие, сознательные, отряд всемирного пролетариата, без всяких там лучин и предрассудков. Правда, чего греха таить, в брезентовой палатке, где жил Матвей, электричества пока не было, керосиновой лампой пользовались. Но это временно, вот стоит завод построить, тогда и за жилье возьмемся, все вокруг светом зальем, ночью ярче, чем днем, будет. Да и лампа керосиновая не чета той дореволюционной лучине, если разобраться как следует. «Зря нас в этот музей повезли, только праздник скомкали, – сожалел несколько минут назад Зарубин. – Культмассового сектора недоработка. Лучше бы концерт свой устроить».
Но стоило им вместе с девушкой-экскурсоводом, постоянно перекидывавшей длинную косу со спины на грудь и назад, войти в этот зал, мир для Мотьки Зарубина изменился сразу и бесповоротно. Будто и не жил раньше. Прошлое стало казаться нереальным: и тяжело груженные землей тачки, с которыми они бегали как угорелые, и кирки с лопатами, не желающими оторваться от земли под конец смены, и набитая степными травами подушка, до которой так приятно прикоснуться вечером щекой и утонуть во сне до следующего утра, когда тело снова окажется наполненным бодростью и желанием работать до седьмого пота. Стране нужны машины, а машинам нужны шины. Много шин, очень много. И потому они построят здесь различимый пока лишь на чертежах завод-гигант, а рядом с сонным, одно- и двухэтажным Потехино встанет Соцгород. Но сейчас и завод, и будущий город ушли в сторону. В голове Матвея, бесцеремонно вытеснив весь остальной мир, царствовала одна-единственная девушка. Та самая, которую он заметил прямо из дверей, когда вошли в этот зал. Заметил и уже не мог оторвать глаз.
Экскурсовод подошла к картине и деловито начала перемещать указку то к лицу девушки, то к ее темным, льющимся по плечам на розовое платье волосам, то к волшебно-прозрачной занавеске, приподнявшейся от веющего из окна летнего ветерка.
– Картина, которую вы видите, написана художником Василием Становым, – проникал в голову Матвея рассказ экскурсовода. – Называется она «Девушка и утро». Становой изобразил свою героиню стоящей у открытого окна, слева от девушки находится кувшин с букетом роз…
– А почему желтых? – прервал рассказ чей-то недоуменный вопрос. – Товарищ экскурсовод, надо бы наши, красные розы. В честь Розы Люксембург чтобы!
– Не знаю я, товарищи, почему розы желтые, – залились краской щеки экскурсовода. – Но вот художник, товарищ Становой Василий, нарисовал именно так.
– А может, Становой вовсе нам и не товарищ? – продолжал мучить экскурсовода все тот же голос, принадлежавший приподнявшемуся на цыпочки Гришке Невзорову. – Может, он из буржуазии иль из помещиков? Где этот Становой сейчас? С нами социализм строит или за границу сбежал с желтыми розами?
– Не знаю я, товарищи, где он. И вообще толком ничего о нем не знаю, – упавшим голосом честно призналась экскурсовод. – Надо у Пульхерии Петровны будет спросить, это заведующая музеем. Но, товарищи, вы вспомните, что Владимир Ильич Ленин говорил. А он говорил, что нам надо обогатить свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество. Вот как! А тут и «Джоконда» Леонардо да Винчи, хоть она не пролетарка, а помещица какая-нибудь… Вот и эта картина тоже. Розы желтые? Ну и ладно, разве они от этого нам мешают социализм строить? Не мешают. Наоборот, помогают своей красотой.
– Да что тут спорить! – решительно вмешался своим баском Женя Кудрявцев, комсомольский секретарь. – Ты, Невзоров, палку перегибаешь. Что с того, что розы желтые? Хотя… хотя алые смотрелись бы лучше… Товарищ экскурсовод, давайте дальше пойдем, вы нам про другие картины расскажите.
Толпа ребят и девчат ушла вперед, плавно перетекая вслед за экскурсоводом сначала к соседним картинам, а потом и вовсе в следующий зал.
Матвей остался наедине с «Девушкой и утром». Даже Лешка Хотиненко, его закадычный друг еще с трудколонии, перестал мешать своим присутствием и, безнадежно махнув рукой, побежал догонять остальных.
Зарубин не мог отвести от картины глаз. Что-то необычное, зовущее, неземное было в той девушке. За всю свою жизнь Матвей таких не встречал. Да и где было встречать? В колонии для беспризорников, упорно именуемой заведующим Гаврилой Петровичем детским домом, девочек не было вообще. В школе, которую посещали трудколонисты, особы женского пола встречались, но были совсем другими, привычными. А тут словно небеса разверзлись, открылся незнакомый и невероятно прекрасный мир.
Зарубин ощутил прикосновение к рукаву своей стираной-перестираной парадной гимнастерки, из которой он безнадежно вырос, и вздрогнул от неожиданности и безотчетного страха. Страха вновь оказаться в мире, в котором не было портрета на стене.
– Матвей, – мягко, но настойчиво продолжала теребить его рукав экскурсовод с длинной косой, – ваша группа уже на улице. Догоняйте скорей!
– Это самое… ты, – Зарубин рукой стер с лица пот, выступивший словно веснушки, только прозрачные, и поправился на ходу, – вы… откуда знаете, что меня Матвеем кличут?
– Да ваши же и сказали, когда попросили найти, – рассмеялась обладательница косы. – Идите скорее, они же ждут. Вас что, эта работа чем-то заинтересовала или вообще творчество Василия Станового?
Матвей смутился, стал пунцовым, а слова «творчество Василия Станового», такие необычные и манящие одновременно, окончательно выбили из колеи:
– Я… это самое… интересно, конечно.
– Приходите в наш музей еще, – любезно разрешила девушка, в очередной раз перекидывая многострадальную косу на грудь. – Мы по выходным работаем. Вы же со строительства шинного? Далековато, правда. От вас транспорт в Потехино ходит?
– Да я на попутке доеду! – обрадованно воскликнул Матвей. – Скоро автобусы будут! Много автобусов. Мы же такой завод строим, флагман пятилетки! Всю страну шинами обеспечим.
Зарубин словно раздвоился: одна его половинка произносила восторженные слова о будущем заводе-гиганте, а вторая продолжала не отрываясь смотреть на картину.
– Вот и чудесно, – приветливо улыбнулась экскурсовод. – Мы только в первый день шестидневки закрыты. Но сегодня работаем, так как праздник. Вы меня извините, там следующая группа ждет. А вы догоняйте своих товарищей, нехорошо заставлять себя ждать. До свидания!
– До свидания, – ответил в сторону звука ее удаляющихся каблучков Зарубин и, сам не понимая зачем, громко добавил: – А у меня вчера день рождения был!
– Поздравляю! – донеслось из дверного проема, куда скрылась удалявшаяся фигурка экскурсовода.
Матвей решил еще минутку побыть наедине с картиной, а потом уже догонять ребят, но всему помешал возникший будто из воздуха и размахивающий своими длинными руками во все стороны Женька Кудрявцев:
– Зарубин! Совесть у тебя имеется? Его тридцать человек ждут, а он тут фигли-мигли разводит!
– Какие фигли-мигли? – не понял Матвей и туповато уставился в лицо Кудрявцеву.
– А вот такие! – выпалил Женька. – Давай бегом на улицу! Промедлишь – будем ставить вопрос о тебе на собрании! У нас же сегодня футбольный турнир еще.
Кудрявцев повернулся и зашагал к выходу. Матвей пошел за ним следом. Уже оказавшись на крыльце музея, он сообразил, что забыл попрощаться с девушкой на портрете. Хотя как с ней вообще можно прощаться? Девушка ведь неживая. Ну уж нет, живая, очень даже живая и вообще живее всех живых! Это, правда, о вождях говорится, но сейчас идеологические моменты временно покинули голову Матвея.
«Зачем я экскурсоводу о дне рождения сказал? – Зарубин удивился этой, не относящейся к основному, мысли. – К тому же он придуманный. А девушка на картине разве настоящая? Она тоже придуманная этим, как его… Становым Василием. А если не придуманная? Вдруг это жена Станового?»
– Мотька! – налетел на Зарубина, ошарашенного возможностью существования у художника жены, Лешка Хотиненко. – Ты чего сегодня как пыльным мешком ударенный? Заболел никак?
– Здоровый я, – Матвей снял со своего плеча руку Хотиненко и молча двинулся в направлении показавшегося в облаке пыли новенького, из первой партии, ярославского грузовика, в кузове которого предстояло преодолеть состоящий из сплошных ухабов обратный путь в Соцгород, а точнее, в палаточный лагерь на месте будущего Соцгорода.
Шедший за спиной Алексей вдруг громко свистнул и задорно, ни дать ни взять пацан, рванул навстречу уже притормозившему грузовику. Это было настолько заразительно, что вслед за Хотиненко устремились не меньше полутора десятков ребят и даже девчата, а уж не засвистел только ленивый. Да еще Матвей, не обращавший никакого внимания на окружающий мир, но при этом бредущий в нужном направлении, будто в него компас кто-то вмонтировал.
Я-5 остановился напротив покосившейся церкви. Собственно, крен дала не сама церковь, а лишенный креста шпиль колокольни, надломившийся у основания и теперь будто клевавший носом. Сам храм стоял с заколоченными окнами, а на дверь для верности был водружен еще и гигантский заржавелый замок. Во дворе у входа стояли десятка с два женщин преклонного возраста, бедно, но нарядно одетых. Головы у всех были покрыты праздничными белыми платочками, и за росшим вдоль полуразрушенной ограды прошлогодним репейником бабушки казались ландышами, только очень большими. Матвей вспомнил, как каждой весной убегал в подступавший прямо к забору трудколонии лес и находил там ландышевые островки.
Старушки зашикали на подбегавшую к грузовику свистящую толпу и принялись истово креститься.
– Чего они тут делают? – недоумевал Лешка Хотиненко, залезая в кузов.
– Пасха вчера была, – ответил Кудрявцев.
Матвей краешком сознания удивился осведомленности комсомольского секретаря в религиозных вопросах, но тут же вновь вернулся к своим мыслям – девушка с картины не уходила из памяти и из души.
Свист затих сам собой, и ребята начали размещаться в кузове.
– Девчата, в кабину лезьте! – распоряжался Кудрявцев.
Девчонок в их объединенной бригаде было всего две: Павлина Овечкина, которая предпочитала, чтобы ее величали Полей, и обрусевшая армянка Лусине Товмасян. Ее все звали просто Люсей. Поля Овечкина была из местных, ее родное село затерялось среди плавно переходивших в степь перелесков в сотне с небольшим километров от строительства. Она неплохо готовила, умудряясь из каждодневного пшена каждый раз соорудить что-то немножко новое. Не удивительно, что она стала кашеварить на две бригады, вскоре объединенные в одну. Ну а Люсе был прямой путь в помощницы к Поле, не бегать же девчонке весь день с тачкой, нагруженной доверху землей.
Грузовик покатил в Соцгород, немилосердно подскакивая на остатках булыжной мостовой центральной улицы Потехино, когда-то Вознесенской, а ныне имени III Интернационала. Слева и справа развевались красные флаги, а на центральной площади Ленина ветер надувал будто паруса растянутые на здании райкома транспарант «Да здравствует Первомай!» и большой красивый портрет Сталина. Матвею вспомнилась занавеска на окне девушки, и он опять погрузился в обволакивающие теплотой грезы:
«Как же ее зовут? У нее должно быть необыкновенное имя. Наше, революционное! А вдруг она из буржуев? Нет, нет! Такого быть не может. А эти желтые розы – они для маскировки. Она наверняка выполняла задание в тылу у белых!»
Матвей даже не сообразил, что в таком случае девушка с картины была старше его лет на десять. Ему ведь только вчера исполнилось восемнадцать. Да и то условно – дня своего рождения Зарубин не знал. В распределителе для беспризорных решили записать в документах 1 мая – пусть у мальчонки всю жизнь будет двойной праздник.
– Ревмира! – неожиданно для самого себя, а уж для ребят в кузове и подавно, вскрикнул Матвей.
– Что с тобой, Зарубин? – покрутил у виска Женька Кудрявцев. – Ты вообще сегодня странный, никогда таким не видел. То в музее стоишь как вкопанный, то сейчас орешь невесть что. Что еще за Ревмира?
– Революция мировая! – торжественно провозгласил Матвей.
– Ты нас за дураков не держи! – отрезал Кудрявцев. – Не лыком шиты, кое-чего понимаем. Что за Ревмира? Я на нашем строительстве не знаю ни одной.
Матвей покраснел и покрепче ухватился рукой за борт. Он принялся всматриваться в степную даль с лесными островками, сбегавшимися ближе к горизонту в целый архипелаг.
– Мотька! – хлопнул приятеля по плечу Лешка. – Ты чего: вчера совершеннолетним стал и сегодня с катушек от этого поехал? Кончай хреновину нести! Футбол сейчас будет. Иль забыл? У шестой бригады кровь из носу надо выиграть! Играть-то будешь?
– Буду, – выдавил из себя Зарубин и снова отвернулся к степи и лесным островам, на фоне которых ему чудился растворившийся в воздухе образ Ревмиры.
Я-5 лихо притормозил на повороте, откуда до видневшихся на горизонте темно-зеленых брезентовых палаток было с добрый километр, и остановился как вкопанный. Матвей еле сумел увернуться от «поцелуя» с бортом. Другим повезло меньше. Повсюду неслись чертыханья и не только – более крепким словцам тоже хватало места. Кто сидел возле кабины, начал интенсивно молотить по ней кулаками:
– Ей, водила, ты чё, дрова везешь?.. Совсем офонарел!.. Давай к палаткам сворачивай!
Из кабины высунулось смущенное белобрысое лицо шофера, молодого парнишки. Он появился на строительстве совсем недавно, пару недель от силы, так что никто из бригады не знал, как его зовут. Парень, почувствовав недоброе настроение обитателей кузова, извинялся как мог, но везти до палаток наотрез отказывался: дорога от поворота туда вела ужасная, с глинистой низиной посередине, где уже несколько раз застревали машины. Перспектива толкать грузовик заместо футбольного турнира не вдохновляла абсолютно никого, потому, вдоволь покричав и отпустив в адрес водилы все положенные комплименты, ребята потянулись в лагерь пешим ходом.
Глава 2. Футбольная неудача
Лешка Хотиненко бегал по полю как угорелый и стремился взять всю игру на себя. В матче с шестой бригадой начался второй тайм, а нужного результата не было – пока лишь 2:2. И что самое обидное, ни одного из этих двух мячей Алексей не забил. Хотиненко при каждом удобном случае любил подчеркнуть, что был в трудколонии лучшим футболистом за все годы ее существования, благо подтвердить или опровергнуть сие утверждение мог только Мотька. Понятно, что в силу трудколовского патриотизма и личных дружеских отношений особого выбора у Зарубина в таких случаях не было.
Играл Лешка действительно самозабвенно, на любой позиции. Только на воротах не стоял, тут темперамент не позволял – выбежишь вперед, и того гляди мячик и закатают в оставшиеся пустыми ворота. Конечно, Хотиненко предпочитал быть в нападении, но при необходимости, надо отдать должное, не гнушался отбивать атаки соперника.
Сегодня Алексею кровь из носу надо было забить как можно больше голов. Рядом с боковой линией неровного, заросшего свежей травой, но уже вытоптанного в районе обеих штрафных площадок поля стояла, смеясь и неистово хлопая в ладоши, Павлина Овечкина. «Поля возле кромки поля», – скаламбурил про себя Хотиненко, отбирая у соперника мяч и ныряя в стремительную контратаку.
За прожитые на свете девятнадцать лет ни одна девушка не взбудоражила Лешкино воображение. Да и где? В трудколонии одни пацаны, в школе девчонки городские, которые воротили свои носики в сторону. Да и не прилетели тогда еще к Хотиненко любовные амуры. Недаром говорят в народе, что всякому овощу свое время.
Поля тоже поначалу не натянула в Лешкиной душе никаких струнок. Да и холод был зимний, что там разглядишь в женской фигурке, упакованной в ватные штаны и стеганку. Это теперь, когда солнышко в их, считай, южнорусских краях начало припекать, вызывая неотвратимые изменения в одежде, можно разглядеть, какая у кого фигура. А вчера, во время первомайского митинга, Поля в алой косынке и белой праздничной блузке особенно взволновала Лешкино сердечко.
Вечером, когда по случаю праздника собрались за расстеленными прямо на траве, рядом с палатками, скатертями, где-то добытыми усилиями комсомольского бюро, лицо Павлины, освещенное сбоку лучами клонившегося к горизонту солнца, показалось Лешке потрясающе красивым. Да и Полина фигурка, в которой чуть заметно проявлялась склонность к будущей полноте, была что надо. Потянуло Лешку к девушке, пусть и без огненной страсти, но зато прочно, по-простому, по-нашенски. А Павлина в ответ никак не выделяла Алексея, одинаково ровно улыбаясь всем. Даже Мотьке Зарубину, вчера заметно охмелевшему после длительного соблюдения сухого закона, – директор строительства товарищ Вигулис разрешил снять запрет в честь Первомая. Хотя на Мотьку мог повлиять совмещенный с общенародным праздником собственный день рождения – вся бригада в полном составе лезла к нему чокаться. И никто, кроме Лешки и самого Зарубина, не ведал, что Мотька никогда не знал настоящей даты своего появления на свет.
То ли от этих воспоминаний о вчерашнем вечере, закончившемся у огромного яркого костра, то ли еще от чего, но Хотиненко умудрился попасть в штангу в стопроцентно голевой ситуации. От отчаяния он рухнул на траву и обхватил голову руками.
– Вставай, чего разлегся! – понеслось со всех сторон, а Поля заразительно засмеялась.
Лешка подчеркнуто медленно поднялся, немного похромал для приличия и, приняв левой ногой отпасованный ему мяч, с места в карьер рванулся к воротам соперника. Но день сегодня явно не задался. Удар пришелся намного выше перекладины, мяч отлетел в низинку с чвакающей под ногами жижей. В такое место лучше идти в добротных сапогах, но кто ж в них играет в футбол? Да и сапоги, честно сказать, пока имелись не у всех – со снабжением было туговато. Изрядно измазавшийся глиной, Алексей вернулся на поле и доиграл матч без настроения. Мало того, что сам не забил, так еще и на последних минутах третий гол от шестой бригады пропустили.
Зато как приятно было потом в бане! Вся усталость и раздражение от спортивных неудач ушли далеко-далеко, а молодое, сильное тело вновь жаждало деятельности. Баня была одним из двух, наряду с двухэтажкой для начальства, сооружений в жилом городке, которые с натяжкой можно было назвать капитальными. Она гордо возвышалась над брезентовыми шатрами палаток. Когда Алексей с Матвеем приехали в Потехино в феврале, баня уже была. Говорят, ее нашли где-то на окраине Потехино и по приказу Вигулиса перевезли на территорию Соцгорода в разобранном виде. Банным стал выходной день шестидневки, в будни приходилось после работы довольствоваться рукомойниками да обливанием по пояс. Но это сейчас, когда наступили теплые деньки, раньше подобную водную процедуру позволяли себе только самые отчаянные. Ничего, впереди лето. Светлыми вечерами теперь можно будет бегать купаться на тихую спокойную Мотовилиху, несущую свои воды в направлении неблизкого Дона.
Лешка представил себя лежащим на берегу Мотовилихи вместе с Полей, и у него в груди начало разливаться будоражащее тепло.
Сама же Павлина вместе с Люсей хлопотали около большого котла с опостылевшим всем до предела пшеном. Чертовски хотелось мяса, но все попытки решить вопрос с Потехинским райисполкомом к результату пока не привели. Соседние колхозы тоже ничем помочь не могли. Они еще по осени выскребли у себя все, что могли, и по мясу, и по зерну, сдали государству, а сами перезимовали на одном честном слове. Сушеного мяса, вяленой рыбы и подмерзшей картошки хватило на строительстве до конца февраля, а дальше осталось пшено и еще раз пшено. Хорошо, сейчас первые огурцы появились – края-то как-никак южные. Воодушевившаяся Люся уже несколько раз клятвенно заверяла, что вскоре будет потчевать бригаду не просто пшенкой, а пшенкой с вишнями!
Однако сегодня миски снова наполнились самой обычной пшенной кашей, от которой сводило скулы. То ли дело вчера: стол хоть и бедненький, но все-таки праздничный – из неприкосновенного запаса, вскрытого по прямому указанию начальства.
Лешка похлопал Матвея по плечу:
– Ничего, Матюха, крепись! Еще три года и в армию, там тебя мясом с гречкой накормят и настоящим человеком сделают, перестанешь музейные портретики разглядывать!
У Зарубина сил хватило только на то, чтобы промычать заполненным пшенкой ртом:
– А пошел ты…
Долгий весенний день готовился смениться тихой ночью. Костер постепенно затухал, напоминая о том, что пора забираться в палатку. Завтра снова подъем в шесть ноль-ноль, когда нестерпимо хочется спать.
Глава 3. Вместо свидания – на трассу
Все три рабочих дня этой короткой недели Матвей изматывался по полной и еле доходил до своей койки, примостившейся в дальнем углу палатки. Уставшее тело наконец принимало горизонтальное положение, и наступал черед снов. Но вот почему-то в них ни разу не приходила Ревмира, зато в неограниченном количестве мелькали земля, тачки, лопаты и снова земля. Мотька просыпался, тревожно бросал взгляд по сторонам, с успокоением отмечал, что все вокруг спят, кто-то тихо посапывая, а иные разразившись могучим, на всю палатку, храпом, и тут же погружался в очередной сон все с теми же тачками, лопатами, кирками и лезущей со всех сторон ненасытной землей.
Днем помечтать о Ревмире не получалось. Во время перекуров и обеда башка была абсолютно пустой. Вечером за ужином, безуспешно борясь с намертво слипающимися веками, Матвей лишь успевал в очередной раз вспомнить, что в выходной он в обязательном порядке должен отправиться в Потехинский музей.
Все перечеркнул вечер накануне намечавшегося свидания с Ревмирой. Уже складывая инструмент под навес, бригада услышала усталый, но стремившийся казаться бодрым голос Женьки Кудрявцева:
– Ребята! В лагерь пока не идем. Сейчас товарищ Осипов здесь будет с важной информацией.
– Ну чего еще?.. Какая важная информация?.. А после ужина нельзя было? Жрать хочется! – неслось с разных сторон на бедного Кудрявцева.
– Молотишь тут киркой с утра до вечера, вон аж руки трястись стали! А что впереди? Жратвы нормальной и той нет! – сорвался на крик обычно рассудительный Николай Егоров. – Сколько уже хлопцев уехало. Я тоже вот к черту все брошу!
– Ну и бросай! – хлопнул по плечу Егорова незаметно подошедший сзади член парткома строительства Осипов. – Бросай и уезжай! Только одно ты, парень, запомни: как бы не пожалеть потом, не корить себя всю жизнь, что страна такое дело доверила, а ты струсил, не выдержал. И как потом в глаза посмотришь тем, кто остался и построил завод!
Николай смутился и юркнул в сторонку, смешавшись с ребятами из третьей бригады.
– Товарищи! Рассаживайтесь, вон брезент лежит. Ну, кому не хватит, то на кучах земли можно. Получится почти как в театре, – пошутил Осипов и спросил у ставшего рядом с ним Женьки: – Все бригады тут, которые на котлованах сейчас?
– Все, Афанасий Иванович, – стирая грязной рукой пот со лба, подтвердил Кудрявцев. – Можно начинать.
– Ну начнем, раз комсомольский секретарь разрешает! – попытался снова пошутить Осипов, но не найдя отклика, сразу перешел к основной части. – Товарищи! Про трудности на строительстве вы знаете. Долго говорить об этом не буду, но думаю, что каждый, кто сюда ехал, понимал, что не гопак отплясывать мы тут собрались и не кадриль водить. Стране нужны шины, свои шины, не можем мы от буржуев в этом вопросе зависеть и за границей покупать, как раньше. Короче, завод этот мы должны построить в срок, а еще лучше досрочно, построить любой ценой! Вот такую задачу наша партия ставит, товарищ Сталин ставит перед нами. Кто не выдерживает – пусть уезжает, силком держать не будем. Новые товарищи приедут. Вы же газеты читаете? По всей стране молодежь на стройки рвется. Вот сейчас гигантское строительство на Дальнем Востоке начинается: авиационный завод будет там самый лучший в мире, судостроительный. Читали?
– А где они, газеты, чтоб читать? – крикнул кто-то из третьей бригады. – Вы, товарищ Осипов, не знаете будто, с каким опозданием они сюда доходят? Радиоточки и той нет.
– А продукты? Сколько можно одну пшенку жрать! А мыло? После работы не помыться толком! Жилье будет строиться или вторую зиму в палатках? – неслось со всех сторон. – А электричество когда будет?
– Вот об электричестве я и хотел с вами поговорить, – неожиданно отреагировал Осипов, и все вокруг замолчали. – Без электричества, известное дело, и ни туды, и ни сюды. Для будущего завода, товарищи, своя электростанция будет строиться. И не только для завода. Она и жилье станет освещать, и школы, и больницы, словом, весь Соцгород. Да и в Потехино в перспективе линия пойдет, не век же там халупам стоять, перестроим и Потехино на новый, социалистический лад. Но ТЭЦ в один день не построишь, плюс надо будет наладить ее снабжение бурым углем с Камаданского месторождения. Короче говоря, товарищи, на первых порах строительство будет обеспечиваться от действующей линии, которая идет через Холминск. То ответвление, что на Потехино есть, оно нам не подходит, мощности не хватит. В общем задача следующая. Нужно в кратчайшие сроки построить линию электропередачи от магистрали к нам сюда. Это от ближайшей точки четырнадцать с половиной километров. Принято решение перебросить для решения задачи первую бригаду или объединенную, кто как называет. Задача, товарищи, следующая: установить деревянные опоры, выровнять землю под линией, чтоб никаких там деревьев лишних, кустарника, ям, промоин не было. Ясна задача?
– Ребята, вопросы есть? – крикнул Кудрявцев.
– Подожди, Евгений, – остановил его рукой Осипов. – Забыл вот что сказать. Задача первой бригады – это фактически установка опор. Сами провода будут натягивать специалисты, штаб строительства об этом уже договорился с крайкомом. Вот теперь вопросы давайте.
– А как же на котловане? Вместо первой бригады пришлют кого-то? – послышалось и слева, и справа.
– Нет, товарищи. Лишних рук у нас не имеется. Остающиеся бригады должны будут продолжить своими силами, причем без снижения объема работ. Выход тут только один: временно увеличим рабочий день и отменим выходной.
После этих слов установилась гнетущая тишина, от которой незримо веяло растущим напряжением. И оно прорвалось.
– Тише, товарищи! Тише! – крикнул Осипов настолько громко, что смог заглушить несущийся отовсюду гул недовольства. – Вы же все сознательные люди, добровольцы. Чего греха таить, не хватает нам людей. Сильно не хватает. Но скоро еще приедут, товарищ Вигулис обратился в ЦК комсомола. Плюс должны прибыть два батальона военных строителей. Ну и ОГПУ тоже помощь окажет… по своей линии.
Осипов перевел дух и продолжил уже тише:
– Товарищи, ребята, девчата! Эти сложности временные. В выходной будет сокращенный рабочий день. Баню никто не отменял. Со снабжением вопрос решаем и решим. Я на вас надеюсь, очень надеюсь и верю, что не подведете. Вы же комсомольцы, в конце концов!
– Не все, – поспешил уточнить Кудрявцев, – многие еще не вступили.
– А почему не вступили? – Осипов пристально посмотрел на Женьку, а потом обвел взглядом сидевшую впереди других первую бригаду, остановившись почему-то на Мотьке. – Вот ты комсомолец?
– Нет, – замотал головой Зарубин, которому стало не по себе от намечающихся расспросов у всех на глазах.
– А почему не вступаешь? Зовут тебя как?
– Это Матвей Зарубин, – пришел на помощь вконец растерявшемуся Мотьке Кудрявцев. – Он у нас из трудколонии, там воспитывался. Сами знаете, товарищ Осипов, заведение режимное.
– Так ты, Зарубин, из беспризорников, значит? – смягчился Афанасий Иванович и строго посмотрел на Кудрявцева. – Трудколония, Евгений, это не тюрьма, а воспитательное учреждение для беспризорников. Если там ячейки комсомольской не было, что, прямо скажу, мне непонятно, то сейчас кто мешает принять?
Осипов закашлялся и продолжил:
– В общем, ребята, у меня все. Завтра распорядок такой. Первая бригада на котлован не идет, а грузит инструмент, продукты, имущество, какое нужно. Одну машину для перевозки выделим. Если надо, два рейса шофер сделает. Все остальные с утра сюда на котлован. Всё, товарищи, пойду я, до свидания!
Осипов удалился. За ним поднялись и пошли по направлению к палаткам и бригады. Осталась только объединенная. Ребята сидели молча, разговаривать никому не хотелось. Первым в итоге подал голос Женька Кудрявцев:
– Ребята, мы же знали, что трудности будут. Все сознательно сюда приехали. От нас зависит, чтоб побыстрее электроэнергию строительству дать.
– Перестань агитировать!.. – зазвучали недовольные возгласы со всех сторон. – Ты бы лучше о деле, Кудрявцев, говорил… Где лес брать под опоры?.. Чем под ямы землю долбить будем?
Женька молчал, потупив глаза. Матвей тоже задумался. Действительно, неясно было почти все. Как срубленные стволы в эти самые опоры превращать? На какую глубину закапывать? Или раствор делать и в ямы заливать?
Матвей вдруг понял, что все эти производственные вопросы, сами по себе достаточно важные, он прокручивает в голове с одной-единственной целью: не думать об откладывающемся на мучительно долгие недели свидании с Ревмирой. Это из Соцгорода, даже если попутки не будет, за выходной можно управиться туда-назад. Подумаешь, с десяток километров в одну сторону! Что это для молодого, полного сил, несмотря на пшенную «диету», организма? А вот с будущей трассы так просто не находишься. Во-первых, Холминск по другую сторону от Соцгорода. А во-вторых, и выходных теперь не будет, пока электричество на строительство не подадим.
До сознания Матвея начали долетать внешние звуки. Ребята вокруг формулировали вопросы, а Кудрявцев, усиленно слюнявя языком карандаш, записывал в своем замусоленном блокнотике. Все эти столбы, дорога, изоляторы, глубина закапывания слились в единый ручеек слов, который журчал и уносил с собой Ревмиру. Перед глазами Матвея закружились желтые розы, неистово заколыхалась легкая занавеска, готовая обхватить фигурку Ревмиры, запеленать поверх сказочно красивого розового платья. Моте даже показалось, что девушка отвернулась от окна и посмотрела на него, посмотрела обоими глазами. Василий Становой изобразил девушку в профиль, и Матвею, когда он, завороженный, стоял в музее, мучительно хотелось увидеть скрытый художником правый глаз и убедиться, что он не менее прекрасен, чем левый. И вот сейчас он, Мотька, видит полностью обращенное к нему лицо Ревмиры и убеждается, что она еще обворожительней, еще восхитительней, чем тогда, во время первого и пока единственного свидания в музее.
– Чему улыбаешься? – Зарубин не сразу сообразил, что голос Кудрявцева обращен именно к нему. – Тебе все понятно? Вопросов не имеешь?
Мотька замотал головой. Все его вопросы растаяли, как только в глазах возникла Ревмира, манящая и таинственная.
– Тогда у меня к тебе вопрос имеется, – не унимался Кудрявцев. – Чего в комсомол заявление не подаешь? Сам ведь слышал, что товарищ Осипов сказал.
– Так он… это… – замялся Матвей, – только сейчас сказал.
– Не важно! – рубанул рукой Женька. – Сказал и точка! И вообще, Зарубин, ты после дня рождения сам не свой ходишь.
– Это его не день рождения, а картина музейная доконала, – язвительно растянул рот в улыбке Хотиненко.
– Да пошел ты! – взбрыкнул Мотя и добавил, куда именно, в более крепких выражениях.
– Леха, а ты чего сам? – переключил на Хотиненко свое внимание Кудрявцев.
– Чего сам? – не понял Лешка. – Я в музее со всеми побывал. Так сказать, культурный уровень повысил, и все, баста, пора на работу.
– Не про то спрашиваю, – Женька махнул рукой в сторону. – Когда заявление в комсомол напишешь?
– И напишу! – неожиданно громко заявил Хотиненко. – Вот хоть завтра напишу, чтобы меня прямо на трассе приняли!
– Ладно, ребята, пошли ужинать. Вы там оставьте мне порцию, я пока Осипова разыщу. Надо же разобраться, кто нами руководить на прокладке линии будет, – подытожил Кузнецов и обвел бригаду взглядом. – А кто-нить вообще знает, как линию электропередач строить? Есть хоть один электрик?
Ответом было молчаливое сопение поднимающихся на ноги и отряхивающих штаны от глинистой земли ребят.
Матвей в общей толпе пошел в лагерь. Ребята уже свыклись с новостью о работе на трассе и без выходных, пришли в себя, и со всех сторон зазвучали обычные для возвращения домой шутки. Зарубин поймал себя на мысли, что назвал домом лагерь, брезентовую палатку… Дом – какое же это емкое слово. Матвей вздохнул и посмотрел на разгоряченные от смеха и улыбок лица ребят. Ведь у каждого из них, Лешка не в счет, был, да и есть, настоящий дом: родители, ну или хотя бы мать, братья, сестры… А у него, Мотьки, ничего такого никогда в жизни не было, сколько он себя помнит. Даже маму свою представить не может, только видит расползающееся от слез в глазах цветное пятно оседающего вниз окровавленного тела. Да еще стоящую рядом фигуру страшного человека в шинели с красной от крови шашкой в руке. От него исходит нестерпимый ужас и догоняет, окутывает со всех сторон…
– Матюха, ты чего опять? Прямо сам не свой после музея! Чего стонешь? – Хотиненко дотронулся до руки Матвея. – Брось! Нашел по ком сохнуть, по картинке на стене.
– Я… маму вспомнил… – тихо произнес Матвей.
Хотиненко хорошо знал историю друга, ведь столько лет вместе, начиная еще с той дико орущей ватаги маленьких сорванцов, которых хромой Прохор учил воровать продукты на вокзале.
– Не надо, Матюха, – Лешка крепкой ладонью сжал Мотины пальцы, – не распаляй себя. Вот завод построим, и все у нас будет пучок!
– Может, когда закончим, то на другую стройку увинтим?
– Не знаю, Матюха. Неохота всю жизнь перекати-поле быть, где-то и осесть надо. Помнишь, как в трудколе вечерами о своем доме мечтали? Хотя, пока молодые, можно еще на одну стройку. А потом, не забывай, скоро в армию идти. А там твоей Ревмиры под бочком не будет! – Лешка попробовал закончить шуткой.
Матвей едва заметно улыбнулся. Хорошо, когда рядом такой человек, как Лешка. Он, конечно, и насмешливый, и ершистый, но свой, родной. Вот назвал трудколонию привычно трудколом, и в душе теплый огонек зажегся. «А вдруг завтра не сразу на трассу отправимся? Тогда попробую в Потехино успеть», – размечтался Мотька.
Планам отправиться с утра в музей не суждено было сбыться. Явившийся под конец ужина голодный и злой Кудрявцев описал диспозицию предстоящего дня:
– В общем, подъем в семь часов. Машина сделает два рейса, если надо, то и три, но лучше два – она на строительстве позарез нужна. Палатку берем с собой новую, нашу оставляем, личные вещи и койки грузим. Там рядом деревня будет, Липовка, так что вода из колодца, дрова… Теперь главное. Из Холминска пришлют мастера, главным у нас будет. Он на действующей магистральной ЛЭП работает. Непонятно пока насчет столбов. Какое-то количество готовых у них есть в Холминске, но мало. Должны подвезти бревна, будем их в столбы превращать. Вот такая ситуация. Да, еще, ребята, надо нам наконец бригадира выбрать. Не могу я одновременно и комсомолом заниматься, и бригадирствовать, тем более что меня никто не назначал и не избирал. Какие будут предложения?
Кто-то назвал Колю Егорова, и все без разговоров за него проголосовали. Николай был постарше других, на строительство шинного попал из РККА по спецнабору. Вечерами при свете керосинки писал долгие письма своей девушке, которая должна была вскоре приехать на строительство. За все дела Егоров брался основательно, передавая окружающим спокойствие и уверенность. Словом, как посчитал Матвей, за правильного человека проголосовали.
Глава 4. Ливень приходит на помощь
Прошло-то всего ничего, несчастные две с половиной шестидневки, а так много изменилось. Кстати, и счет шестидневкам начинаешь терять, когда приходится работать без выходных.
Установилась настоящая летняя жара. На небе ни облачка, солнце палит по полной. Кругом поля и поля, не паханные ни разу за свою долгую жизнь. Среди них куцыми островками разбросаны маленькие скопления деревьев, где тщетно ищешь спасительную прохладу.
Зарубин прикрыл глаза, и перед ним закрутились, словно в водовороте, картинки последних дней. Ровные отесанные столбы, каждый высотой аж в целых семь метров, сгруженные под сооруженным из брезента навесом и отдыхающие там в ожидании своей дальнейшей судьбы. Правда, природа, похоже, забыла о существовании дождей, но недаром в народе говорят, что береженого бог бережет, так что навес не помешает. Столбы сменяются калейдоскопом из кидающих землю вверх и в стороны лопат, заступов и хитрого приспособления, называемого ручным буром. Его привез с собой Палыч, прикрепленный к бригаде мастер, единственный, кто разбирается в опорах, проводах, изоляторах, киловаттах, а потому ставший на строительстве объекта с романтически звучащим названием ЛЭП царем и богом.
Все-таки много интересного на свете! Сейчас вся бригада, даже Люся, которая и здесь занята своим обычным делом – завтраками, обедами и ужинами, знает, что ямы под опоры надо копать ступенчатой формы, иначе эту громадину потом и не установишь. Она, чертовка эдакая, то и дело норовит выскользнуть своими гладкими боками из-под власти опутывающих канатов и направляющих их рук. Сами опоры располагаются друг от друга на расстоянии в пятьдесят метров. И стоять они должны ровно и надежно, чтоб не рухнуть и не накрениться под напором ветра или норовящих размыть землю осенних дождей. До постройки будущей ГРЭС – это единственная ниточка, по которой побежит на строительство долгожданный электрический ток. Правда, проводов на опорах пока нет, их натянут мастера-электрики уже после того, как первая бригада покинет трассу. Обидно, конечно, не увидеть своими глазами тот итог, ради которого они сейчас напрягают свои силы с утра и до позднего вечера. Но и обида эта, и все остальное меркнут при мыслях о Ревмире.
Какие только возможности не перебирал в голове Мотька, чтобы найти способ смотаться в Потехино. Вариант в итоге оказался один, он же основной и, похоже, единственно реальный: упросить Палыча за чем-нибудь туда поехать. Мастер приезжает каждое утро из Холминска на собственной телеге, движущей силой которой выступает немолодая кобыла с банальным именем Ночка. На данном нехитром транспортном средстве из конторы электросетей Палыч доставляет изоляторы, крючья, разный инструмент. Лишь сами столбы были завезены в первый день грузовиком, из кузова которого через снятый задний борт они склонялись к еле заметной грунтовке, связывающей Липовку с Холминском и остальным внешним миром, громыхали, подскакивали на каждой яме, но в итоге добрались до места временного складирования.
Мотя напряженно искал причину, которая могла бы побудить Палыча съездить в Потехино. Но, как водится в таких случаях, та упорно не обнаруживалась. Холминск ближе, контора электросетей там. А даже если причина найдется, то еще предстоит убедить Палыча взять его, Мотьку, с собой. И это отдельная проблема, ибо непонятно, чем Матвей Зарубин так уж необходим по служебным делам в Потехино.
Конечно, подвернись хоть один полный выходной день, Мотька нашел бы способ побывать в музее. В той же Липовке в колхозе есть лошадь, и не одна. Сейчас пахать ничего не надо, пшеница только в рост пошла, сенокос еще не начался. А заплатить за поездку на телеге можно деньгами из зарплаты, все равно их тратить не на что. Только бы выходной случился, а его не предвидится. Если вот столбы закончатся, а новые еще не подвезут, тогда другое дело.
– Хорош курить, поднимаемся! – раздается уверенный голос Коли Егорова, быстро и естественно вошедшего в роль бригадира, словно он таковым всегда и был.
Подниматься Матвею – просто кость в горле. Вот так бы лежать и лежать в траве, вглядываясь в бездонное, зовущее к себе небо. Но вокруг с сопением и покашливанием от крепкой махорки вставали на ноги ребята, а отставать и получать замечание от бригадира и косой взгляд от Палыча не хотелось. Кстати, сам мастер спокойно продолжал сидеть в траве и теребить практически догоревшую самокрутку. Но ему можно, он ведь мастер, без которого тут вообще ничего крутиться не будет. Палыч, например, придумал, как подручными средствами увеличить устойчивость опор. На грунт он не очень надеялся: глина, конечно, не песок, но цемент или хотя бы щебенка не помешали бы, но где ж их взять. В итоге мастер дал указание рубить попадающиеся ровные небольшие деревца и прибивать их с разных сторон к опоре как распорки. Получалось по четыре-пять штук, каждую из которых они зарывали в землю сантиметров на пятнадцать, не меньше. И поднимались теперь опоры над землей, словно девушки в юбочках. Много лет спустя Матвей, впервые увидев в Москве основание только что построенной Останкинской телебашни, сразу вспомнил эти опоры в платьицах до пят.
Работу Коля распределял так, чтобы все выполняли разные операции по очереди. Сегодня Зарубин весь день копал яму. Было тяжело, но не так, как в первые дни, когда казалось, что никакая сила не в состоянии оторвать лопату от земли. Матвею рытье ям под опоры нравилось больше, чем их установка. Тут при каждой выброшенной наружу лопате земли сразу возникал пусть маленький, но результат: еще на сантиметр глубже, а вот и очередная ступенька готова. Когда опору устанавливают, там, чего спорить, всё зримее – было пустое место, и вот взамен него устремленная в небо вертикаль. Но, может, именно быстрота изменений и не давала Матвею того постоянного ощущения результата, которое он получал от монотонного углубления ямы слой за слоем. А может, чего греха таить, Мотя просто боялся, хотя и честно старался отогнать от себя страх. При подъеме самой первой опоры удерживаемые неопытными руками ребят канаты выскользнули в разные стороны, и столб грохнулся о землю. Хорошо, что никого не задело. Палыч сумел затормозить падение, что все успели отскочить. Матерился он при этом так, что Мотя ни от кого еще не слышал, даже от хромого Прохора и его ватаги вокзальных воришек. Закончив вполне литературным высказыванием, что из-за таких балбесов и недоумков садиться в тюрьму ему совсем неохота, Палыч принялся заново проводить инструктаж, подробно показывая, как, где и за что надо цеплять и удерживать канаты. Сейчас ребята кое-чему научились, мастер матерился реже и более буднично. Но Матвей всякий раз, когда приходилось участвовать в подъеме опоры, испытывал если не страх, то опасение точно.
К вечеру полностью подготовили на завтра три свежие ямы, обеспечив, как любил повторять Палыч, фронт работ. Нужное количество столбов с обжигом имелось, так что ничто не мешало спокойно посидеть после ужина у костра, насколько хватит сил в безнадежной борьбе со слипающимися глазами. Да и еда стала менее однообразной. Конечно, вездесущую пшенку никто не отменял, но удавалось покупать в Липовке, не в колхозе, а прямо у жителей, ранние овощи. И яичками куриными теперь можно было побаловаться. Вот с молоком и мясом, тут ситуация швах: своих животных у колхозников не осталось, всё обобществили, а колхоз не продавал даже за большие деньги, потому как иначе не выполнишь план по заготовкам.
На закате, когда смаковали чай из шиповника, задул ветерок с севера, принеся долгожданное ощущение прохлады, а на горизонте появились почти черные в темнеющем небе облака. «Может, завтра хоть солнце печь не будет. Работать полегче станет», – подумал Матвей и засобирался в палатку, в мир грез на свидание с Ревмирой.
Сказать, состоялось ли это свидание или пролетело мимо Мотьки по неведомым законам сновидений, Зарубин не смог бы. Ночью его заставил вскочить с койки немалый ушат холодной воды, кинутый налетевшим ветром через открытый вход. Пока Матвей пытался оглядеться, вторая увесистая пригоршня воды попала ему аккурат в распахнувшийся от растерянности рот. В раскрытые окошки и вход палатки было видно, как в ночном небе прочерчивают свои удары по невидимому противнику стремительные молнии, сопровождая каждое попадание победным громовым раскатом.
– Чего стоишь как олух! – рванулся мимо Мотьки к входу в палатку Сережка Столяров. – Где этот камень? Придавить надо! Иначе снесет к чертям собачьим!
Столяров придавил брезент и начал удерживать задраенный вход своими сильными, с буграми бицепсов, руками. Под ногами хлюпала вода, успевшая за считаные секунды превратиться в бегущие между койками ручьи. С противоположной стороны ребята задраивали окошки. От нового порыва ветра палатка заходила ходуном. «Прям избушка на курьих ножках», – похолодел Матвей.
– Братцы! Держим руками! Распределяемся по стенам, – отдавал распоряжения бригадир. – Еще недолго, ребята. Южные ливни долгими не бывают…
– Еще как бывают, – Матвей не разобрал по голосу, кто пытается возразить Николаю.
– Я сказал, не бывают, значит, не бывают! – зычным окликом Егоров осадил сомневающегося и добавил для верности: – Разговорчики в строю!
И сама природа, еще понапрягавшись и показав свой гонор, в итоге покорилась мнению бригадира. Минут через пятнадцать штормовой ветер стих, унесся над полями и перелесками на юг, к далекому и еще ни разу в жизни не виданному Мотькой морю. Молнии тоже успокоились, видно, решили, что можно и соснуть. Лишь дождь неутомимо барабанил по палатке до рассвета, да и утром прекратился не сразу.
Ребята, натянув на себя что потеплее, разбрелись вокруг палатки. Матвей вышел одним из последних и сразу столкнулся с бегавшей взад-вперед Люсей:
– Дрова насквозь промокли! Как я теперь завтрак сварю?
– Не мельтеши! – Егоров остановил ее рукой. – Костер, думаю, соорудим. У нас на полевых учениях и не такое бывало.
– Слушай, Колька, – подошел к нему озабоченный Женька Кудрявцев, – я до вчерашних ям добежал. Швах дело. Затоплены по самую шейку. Ступенек не видно, вода мутная, но думаю, размыло их. С опор брезент скинуло, он только за один конец зацепился, сами опоры насквозь мокрые. Как их теперь ставить? Прямо в воду?
– Да, задачка, – почесал затылок бригадир. – Не знаю я. Надо Палыча дожидаться.
Мастер появился примерно через час после начала рабочего дня, когда вся бригада, словно нахохлившиеся воробушки, стояла вокруг разожженного армейским опытом Егорова костерка и грелась шиповниковым чаем.
– Опаздываете, Серафим Павлович, – насупленным голосом произнес Кудрявцев.
– Ты, паря, молод еще мне указывать, – с обидой в голосе буркнул мастер. – И не начальство ты мне, у меня свое имеется. У себя в комсомоле командуй, а не тут.
Кудрявцев покраснел и дал заднего:
– Извините, Палыч, сорвалось. Видите, что творится!
– Вижу, – ответил мастер, – не слепой. Сам еле проехал, большак развезло, Ночка вон прихрамывает.
– Все ямы под опоры залило доверху, сами опоры сырые, брезент снесло, – начал излагать ситуацию бригадир.
– В общем так, – прервал его мастер, – сегодня никакой работы не будет. То, что опоры мокрые, – не беда. Им всю жизнь под дождем и снегом теперь стоять. А вот в залитые ямы ничего устанавливать нельзя. Надо попозже вычерпать воду котелками, больше нечем. Когда подсохнет, посмотрим, что со ступеньками, поправим, если что. Тогда и устанавливать будем. Короче, считайте, что выходной сегодня приключился.
«Выходной! – вспышка пролетела в голове у Матвея. – А если сейчас рвануть до Потехино? По прямой километров пятнадцать. Ну, совсем по прямой не получится, надо на большак выходить. Все равно, до вечера туда-назад управлюсь. Неужели Колька не отпустит? Должен отпустить! Человек ведь он, а мастер ясно сказал: выходной!»
Глава 5. Ради нескольких минут
Куда ни поставь ногу – везде вода. И слева, и справа, и с любого бока. Хорошо хоть с неба, по которому грузно тащатся отягощенные водой тучи, сейчас ничего не падает. Точнее, время от времени начинает моросить, но как-то устало, с неохотой, будто дождь после ударной ночной смены ищет повод передохнуть.
В такую погоду у человека обычно не самое хорошее настроение. У Мотьки, по крайней мере, размокшая земля под ногами никогда не порождала душевного подъема. Но только не на сей раз! Ведь впереди было самое настоящее свидание. Ну и пусть, что девушка нарисованная. Зато какая! Теплые волны прокатываются по всему телу, в кончиках пальцев приятно покалывает, и хочется петь, да так, чтоб услышал весь мир. Конечно, песню надо на такой случай подходящую, чтоб о любви была. Но Матвей таковых сейчас не мог вспомнить ни одной. Поэтому он во все горло затянул «По долинам и по взгорьям…». Ну и не беда, что содержание слегка не на требуемую тему. Он же спешит не просто к девушке, а к девушке по имени Ревмира, которая, вне всяких сомнений, эту песню любит. Не может не любить.
Матвей то и дело поглядывал на часы, которые с непривычки натирали ему запястье. Часы в трудколонии по традиции дарили всем выпускникам. У Матвея с Лешкой так получилось, что их оставили в трудколе помощниками воспитателей. Точнее, оставили одного Хотиненко, который имел влияние на самых разболтанных колонистов и мог, где надо, и прикрикнуть, и тумака отвесить. А уж Мотьку с ним за компанию. Гаврила Петрович тогда махнул рукой и разрешил. Никто в трудколе не мог представить Матвея без Лешки, словно они невидимой веревочкой повязаны. Но часы тем не менее вручили, как и всем другим, уходившим во взрослую, непонятную, но манящую к себе жизнь. Мотька берег их, надевал редко, что называется, по праздникам. А разве не праздник увидеть Ревмиру?
Зарубин полюбовался солидно ведущей себя часовой стрелкой и с досадой отметил торопливость минутной. Коля Егоров отпустил до двадцати двух ноль-ноль. Здорово, что вообще позволил отлучиться из лагеря. Ребята сначала загорелись идеей сходить в Соцгород, но перспектива утопить в глине видавшую виды обувь остудила энтузиазм на корню. Егоров упросил Палыча привезти запас продуктов. Мастер долго отнекивался, но в итоге согласился, поставив непременное условие – готов взять только одного человека, а иначе Ночке будет тяжело везти назад мешки. Этим единственным счастливчиком легко и незаметно оказался Лешка Хотиненко. Впрочем, Матвей удивлен не был. Он привык считать приятеля везунчиком, из каких только передряг в трудколе тот не выходил сухим. Вот и сегодня Лешка ничего особенного не предпринимал, только вызвался, и на тебе – Коля именно его и отправил. Тут и Мотька подумал: «А я что, рыжий? Лешка ведь к Поле поехал. А мне, выходит, целый день в мокрой палатке сидеть и тоску разводить?» Сам того не ожидая, добился Зарубин от бригадира разрешения до вечера отсутствовать. Вот просто взял и добился. Ходил по пятам неотступно. С полчаса Егоров отнекивался, но потом махнул рукой: «Ладно, смотрю, уперся ты, как бык. Шпарь в свой музей, но чтобы в двадцать два ноль-ноль кровь из носу был тут».
