– Что хотел этот мерзавец? – почти взрывается она.
И я ее понимаю. Сложно полагаю видеть своего ребенка таким, какой она видела меня, когда все закончилось, между нами. Правда мне пришлось очень быстро взять себя в руки и стать сильной. Но я не обвиняла Стаса в чем-то перед ней, не настраивала против. Она сама все поняла.
– Вернуть долги, – ставлю чашку быстрорастворимого кофе и печенье перед ней, и сама плюхаюсь на стул, потому что ноги просто отваливаются. Глаза вообще закрываются, требуя отдыха.
– Погоди, так он что же, алименты платить будет?
– Мам, ну какие алименты? – аж смеяться захотелось от ее предположения, вспомнив его слова. – Он Катю даже не признает. Позлорадствовать пришел.
– Вот подонок. Как ты позволила ему войти? И вообще откуда он узнал наш новый адрес?
– Словно мы говорим не о «том самом Багрове», для которого это все раз плюнуть полагаю.
– Что за люди такие? Мерзкие и гадкие, словно паразиты. Надеюсь, что больше не явится, – отпивает кофе и начинает кушать.
Смотрю на нее и не понимаю, откуда в ней столько силы?
Сначала умерла бабушка и дедуля переехал к нам, тогда еще в трехкомнатную хорошую квартиру. Потом и отец нас покинул.
Мама тащила все на себе, я как могла помогала. Потом беда с Аней, а следом новость о моей беременности и мой уход из института.
А она? Она все стойко переносила, была рядом и никогда не плакала… на виду.
Сейчас мы с ней работаем каждая на двух работах, дедушка иногда присматривает и за Аней, и за Катей, если мы с мамой не стыкуемся в одно время нашей дежурной «пересменки». Потому что одна из нас возвращается домой, а вторая на работу спешит. Но по итогу все это не дает правильного результата, накопить достаточно нам так и не удалось.
– Вернется мам. Он вернется вновь, – устало отвечаю ей, облокотившись о стену спиной и прислонив голову к ней же.
– И чего ему надо? Вы ж расстались год назад. Ребенку своему даже не помогает, паршивец, с такими деньгами, – возмущается так яро, но у меня нет на такие эмоции сил.
– Он готов помочь Ане. Помочь взаправду и сразу, – надеюсь аргумент сработает как надо.
– Помочь? Но… Как, – от шока и очевидной радости она и слова сказать не могла, только глазами огромными глядела.
– Вот так мам, возьмет и оплатит все. Операцию, реабилитацию и все что там еще нужно.
Она смотрит в пространство недолго, а потом снова переводит взгляд на меня.
– Погоди. А взамен что?
– Ерунда. Это не имеет значение. Цена не столь высока.
– То есть как это? Ну ка говори, что он там напредлагал тебе, – выпрямляется, идя в бой за правдой.
– Мам, ты правда считаешь, что есть что-то, что будет важней Ани и ее возможности ходить? Жить нормальной жизнью, а не быть прикованной к больничной койке? Нет.
– Но не стоит забывать об уважении и чести, – все еще пытается противостоять, хотя уже давно согласна с моими словами.
– Мама, – устало вою. – Да какая к черту честь? За полгода фонд собрал всего триста тысяч. От продажи квартиры остались копейки. Какое тут уважение? Времени мало. В декабре будет поздно, выйдет срок, у нее скоро пролежни начнутся. Она лежит целый год неподвижно. Год, – осипшим от невыплаканных слез голосом говорю ей. – У нас нет проклятого времени на раздумья. У нас нет времени ни на что.
Резко встаю и развернувшись упираюсь руками в подоконник.
Не хочу с ней ссориться. Не люблю этого. Нервы уже ни к черту, вот и бывает порой, что мы не слышим друг друга. Мне стыдно, что я так себя повела сейчас, но, когда я смотрю на свою сестру… я просто не выдерживаю от проклятий к себе самой.
Слышу, как мама встает со своего места и подходит ко мне. Поворачиваюсь к ней и обнимаю.
– Прости, мамуль.
– Это ты прости, что такая у нас жизнь. Я ведь…
– Нет, не смей, – резко обрываю ее слова. – Виновных предостаточно в случившемся, но это не ты.
– Ох, Алиска, – крепче прижимает меня к себе, и я ощущаю покой в ее руках. – А чего же он Катюше не помогает-то?
– Сказал, что она ему не нужна.
– Ну и дурак, – гладит меня по спине, как в детстве, когда я приходила ей пожаловаться по какой-то там ерунде, что тогда казалась великой трагедией десятилетней девочки.
– Угу.
– Ладно, доченька. Пойду я.
– Как там Аня вчера была? – ступаю за ней в коридор и помогаю одеться.
– Нормально. Ты только почаще ей массажик делай, аккуратно.
– Конечно.
Провожаю маму и ухожу в комнату.
Все по привычке и налаженному распорядку. Проверяю дедушку, который у нас спит в отдельной комнате, так как порой до полночи приходится бегать с малышкой на руках и убаюкивать, а тревожить его не очень хочется, если бы он спал в общей комнате.
Дальше подхожу к Катиной кроватке, что стоит в гостиной, служащей нам с мамой спальней. Мое маленькое чудо, которое так и хочется обнять покрепче, за все дни ее трехмесячной жизни, когда я была не рядом.
Сейчас особенно сильно хочется верить в слова Багрова. Если он поможет нам с Аней, то наша жизнь невероятно облегчится.
Тихо пробираюсь в еще одну комнату, где спит сестра.
Она запрещает нам улыбаться фальшиво рядом с ней и нести бред про скорое выздоровление. Просит быть откровенными с ней и не обелять сгустившийся мрак. Благо она не сдается. Хотя я знаю, что она была бы этому рада, но пустить по ветру наши с мамой труды не решится никогда. И все же я делаю глубокий вдох и вхожу. Пора начать процедуры.
Стоит переступить порог натыкаюсь на ее взгляд.
– Почему не спишь? – подхожу к ней ближе.
Она смотрит на меня своими красивыми, папиными глазами. Не улыбается.
– Вы снова ругались с мамой? – сканирует на ложь меня.
Глава 4
– Ругались? Ань, ты же знаешь, как ругается наша мама. Весь дом услышал бы, – посмеиваюсь, но кажется она не оценила мой юмор. Смотрит пристально, не отпускает взглядом.
– Это он приходил, да?
Спрашивает так грустно, видимо вспоминая меня в те дни, когда я только-только становилась этой стойкой на первый взгляд двадцати двухлетней девушкой. Потому что видела внутри не напускное равнодушие, а окровавленную душу. Я любила Стаса, и всегда понимала, что это чувство слишком сильное. А значит и раны будут размером с черную дыру или армагеддон. Так и вышло в итоге.
– Он, – не вижу смысла обманывать.
– Я слышала все.
Чувствую панику. Потому что вновь меня изнутри выжигает боль от этой встречи. Потому беру себя в руки. Не перед Аней мне показывать свою слабость.
– И знаешь, пусть этот козел просит что угодно, но использовать его смогу я как надо. Думает, что запросил высокую цену? Ха, человек как он никогда не поймет, что важно бывает по-настоящему, – выдаю свою тираду немного потерянность.
– А что он предложил?
– На публике с ним поиграть во влюбленных.
– Странный такой.
– Ну у богатых свои причуды, не так ли? Вот и этот павлин пытается соответствовать этим канонам. Если честно мне плевать, главное, что ты будешь здорова.
– А ему стоит верить, Лис?
Ее ощущение полу радости и полу свободы, когда еще не поняла и не можешь осознать, что все реально скоро прекратиться, опускалось на кожу, тяжелейшим грузом.
– Он, конечно, тот еще паразит, но все же по глазам поняла, что не врет. Да и, прежде чем начать спектакль, я напомню, чтобы начал обещание выполнять. Ты будешь на телефоне и все мне рассказывать.
– Круто, – воодушевляется она.
Пока с Аней разговаривали, успели сделать все процедуры необходимые. И так каждый раз.
– У тебя уже прошел день рождения, и ты просила подождать с подарком, так вот чего хочешь? – задаю вопрос, пока кормлю ее кашей.
– Да ну тебя. Ничего не надо, – отмахивается.
– Значит сама выберу, – пожимаю игриво плечами.
– Ага, не надо. Тогда лучше я.
Однажды, когда она не желала говорить что хочет в подарок, я сказала, что куплю ей ненужную безделушку, очень дорогую и ее будет съедать чувство вины, что эта вещь останется лежать просто так и ее невозможно будет вернуть.
– Подумай и скажи, а мы с мамой посмотрим, что можно сделать, – встаю, убирая посуду в сторону и Аня начинает говорить:
– Есть кое-что, – тихо так.
– Смелее, я готова услышать твои желания.
– Я бы погулять хотела. Вечером. Просто по двору хотя бы. Все вместе.
Останавливаю свою деятельность и ощущаю как из глаз катятся слезы.
– Алис, – тихо зовет сестра, а я в тысячный раз проклинаю себя за то, что я виновна во всем, чего она лишилась год назад.
Разворачиваюсь и падаю возле ее кровати, обнимая обездвиженные ноги.
– Прости, родная. Прости, пожалуйста.
– Ты чего, Алиса? Ну ты… прошу. Успокойся, – гладит меня по голове, пока я реву, разрывая себя на куски от вины, которую испытываю каждый день и каждый миг, но признаться не могу ей, боюсь увидеть презрение в ее глазах, оно меня убьет.
Беру свои эмоции под контроль, что дается с трудом.
– Извини, я просто что-то расчувствовалась. Не могу поверить, что все закончится, Анют, – улыбаюсь, стирая остатки слез с щек, вместе с сестрой.
– Лис, а ты чего себя то винишь? – совсем тихо спрашивает меня, а я теряю дар речи, но меня спасает проснувшийся дедушка.
– Просто, мне кажется, что я должна была быть рядом с тобой и защищать от всего. И в тот день я…
– Ну мне же не пять лет, а восемнадцать.
– Вот именно. Я пойду дедулю покормлю, скоро и Катюшка проснется.
– Приноси ее ко мне, как она поест и покакает, – хихикает сестра.
– А как же.
Целую ее и тороплюсь на кухню.
– Доброе утро, дедуль, – обнимаю его, помогая сесть за стол.
– От даешь, внуч. Восемь утра, а ты уже скачешь и завтрак готов, – смеется.
– Ну а ты вспомни бабулю? Как думаешь в кого я такая?
– Ох, Семеновна моя та еще коза была. Не усадишь, – оба улыбаемся, вспоминая бабушку.
Ставлю перед ним кашу пожелав «приятного аппетита», и быстро мою посуду, которая скопилась, чтобы не стояла долго и стоит вытереть руки, как дом заливает криком самого громкого человечка, греющего мое сердце в любую непогоду.
Иду к дочке и скорее беру на руки мое сокровище, чтобы быстрее обнять.
Целую ее, и принюхиваюсь.
Как же я ее люблю. Жизни не мыслю без моей малышки.
Права мама, это Стас дурак, раз не хочет быть частью ее жизни. А если захочет, в чем я сомневаюсь очень, то я противиться не стану. Быть может помимо своего сына от невесты, решит, что и дочь должна знать своего отца.
– Здравствуй, моя девочка, – она тут же затихает, раскрыв глазки, окончательно проснувшись.
Так внимательно смотрит на меня, хмурым его взглядом из-под бровей, а стоит мне улыбнуться, как тут же одаривает в ответ счастливой улыбкой.
Целую ее вновь и укладываю на диван, который застелила пеленкой.
Шепчу ей, как соскучилась. Играю. Оборачиваю полотенцем и несу в ванную, чтобы подмыть. Памперсами мы не пользуемся. Только если в больницу сходить, не более. Слишком дорого для нас.
Катя очень любит воду, поэтому стоит опустить ее в набранный тазик чуть ножками, перехватив за животик, как тут же становлюсь мокрой уже я.
Дальше одеваю дочку, кормлю и отношу к Ане.
Да, сестра полностью обездвижена, и мы соблюдаем рекомендации врачей, потому что не хотим лишиться окончательно возможности ее полного восстановления.
Я до сих пор помню, когда мы дома пытались ее немного сдвинуть, так как лежала неудобно и она закричала.
Так громко и раздирающе больно, что нас всех скрутило от ужаса и понимания, что это все ужасно давит, держит в напряжении и ощущении беды без остановок и отдыха.
Поэтому после приезда бригады врачей, которые помогли справиться с болью ее, мы не рискуем. А ее сегодняшняя просьба сильно ударила по психике.
Я приношу ей Катю и укладываю в сторону немного, так, чтобы она не толкала Аню, а перевернувшись на животик не скатывалась к ней под бок.
Они обычно играют погремушками, сестра читает ей какие-то книги, что моя девочка порой под них засыпает. В общем они обе мне, по сути, помогают.
– Ооо, моя большая племяшка пришла? – радуется, убрав литературу в сторону.
Недавно она сказала, что если ей суждено никогда не встать на ноги и выучиться профессии куда люди приходят сами, а не сидя в коляске, то она станет писателем. Какое чтиво только мы ей не брали в библиотеке городской, так как покупать книги сейчас очень дорого, все проглатывает за сутки-двое. А решить, что именно желает не может. Но кажется ей понравились романы о любви.
– Ань, минут сорок. Я быстро постираю пеленки и закину в машинку. А еще…
– Алис, я позову деда если что. Он поможет.
– Спасибо, но он еще не вернулся, – целую обеих и ухожу быстро заниматься делами.
Дедушка ушел за хлебом и газетой. Тут уж привычки не меняются с годами, мы и не против. А я после стирки быстро начинаю убираться в квартире.
День проходит в суматохе и только после обеда, как только все поели, я, кормя Катюшу грудью, засыпаю вместе с ней. Проиграв своему уставшему организму, забыв переложить ее в кроватку.
Чувствую, как на мои плечи что-то кладут, тут же просыпаюсь.
– Дедуль? Что такое? Кушать хочешь? – вскакиваю, быстро приведя в порядок одежду.
– Да укрыть тебя хотел, а ты проснулась. Поспи, Алис.
– Нет, ты что мне пяти минут хватило. Итак, отключилась не вовремя.
– Тогда переложи ее, и давай в мою комнату отдыхать. За Аней посмотрю, она тоже легла. Дочка твоя как минимум час спать будет. Так что давай.
– Спасибо, дедуль, – целую его в морщинистую щеку.
Быстро укладываю малышку в кроватку и ухожу в комнату, попросив его меня разбудить сразу, как что-то понадобится.
Я уже давно сплю без снов. Вот и сейчас просто темный экран. И это очень облегчает. Раньше я не могла переносить эти дурные картинки. Казалось, что с ума сойду. В то время все выглядело черным или просто белым. Сейчас не лучше, но все же это лучше, чем когда только случилась та авария с сестрой.
Этого часа мне вполне хватило. Хотя потратить сутки на заботу о близких и работу двадцать три часа, и всего один на сон не кажется правильным, и все же я чувствую, что скоро все изменится.
Выхожу из спальни деда и вижу его с Катей на руках. Она улыбается, размахивая своими маленькими ручками.
– Алис, там Аня просила тебя ей помочь немного, – киваю ему и ухожу к сестре, чуть пригнувшись, чтобы дочка меня не видела и раньше времени не закатила истерику.
– Ой, проснулась? А я попросить хотела с гигиеной помочь, – неловко произносит.
– Конечно, – улыбаюсь ей.
Мама возвращается чуть раньше, и мы впервые за долгое время собираемся все вместе в квартире на целых полчаса.
Смеемся и шутим. Катя не спит, и я с радостью тискаю малявочку мою как могу дольше. Молоко сцедила как могла побольше. Но сердце вновь разрывается стоит посмотреть на часы.
Мама с сестрой сразу замечают мою грусть и понимающе обещают, что все будет хорошо.
– Знаю, что будет. Просто порой думаю о том, что могу пропустить что-то важное в ее жизни и мне будет жаль.
– Ничто не длится вечно, доченька, – целует меня в висок мама, забирая Катю.
– Как и ее детство, мам.
Ухожу переодеваться и стираю слезы. Потом снова беру себя в руки и иду опять бороться.
Глава 5
Магазин, где я работаю рядом с домом, поэтому в некотором роде так проще. К сожалению, и минусы есть. «Женихи» сомнительного социального статуса, быстро узнают, где ты живешь и порой страшно бывает даже.
– Ну че, Алиска, подумала над моим предложением? – вновь встает передо мной один из таковых.
– Володь, ты купил что хотел? Можешь идти. Твое предложение я отклонила еще в момент, пока ты его произносил.
– А че? Я бы и девку твою удочерил, – меня коробит упоминание дочери. – Ты подумай, красавица. Я работаю. Хата мамкина, но та помрет скоро. Так шо вместе заживем.
Обдает гадким дыханием, и я отклоняюсь от прилавка.
– Да нужен ты ей, алкаш такой. А ну пшел вон отсюда, – слышится позади громкое.
– Люба, вот ты всегда не вовремя. Она почти согласилась. Я б тя на свадьбу позвал этой… Как ее там, которая букет держит?
– Иди сказала, бесстыдник. К молодой девке прицепился, пьянь старая.
– Да я ж только по праздникам… Да ну вас, – махнул и вышел из магазина.
– Спасибо тебе, – улыбаюсь начальнице, садясь на табурет.
– Спасибо в карман свой положи. А ему отвечай четко. Он же и впрямь подумал, что ты согласишься.
– Да ну его.
– Вот тебе и «да ну». Достали они слушай. Весь район заполонили уже. Вот откуда берутся только?
– Сама знаешь, что тут живут те, у кого зачастую было многое.
– А ты себя с ними не сравнивай.
– Я ж не про себя.
– Знаю я, про кого ты.
Смеюсь, смотря на нее.
Люба, хорошая подруга и начальница. Где-то месяца четыре назад, я еще беременная вошла к ней впервые, когда она открыла этот магазин и мы разговорились.
Она женщина сорока трех лет. Высокая и крепкая довольно. Так что, смотря на нее, мужчины какими храбрыми не были бы всегда немного побаиваются ее. Потому что она сурова на вид и голос ее такой же. Грубоватый. Так еще и характер огого.
Мы быстро подружились. Но я все же не злоупотребляю нашей дружбой и работу выполняю совестно, не опаздываю и не наглею ни в чем.
У нее самой двое дочерей таких же возрастов как я и Аня моя. Восемнадцать и двадцать два. Но мне называть ее Любовью Николаевной она запретила. Только по имени и только на «ты».
– Ой, я ж че пришла-то. Смотри, – вытаскивает из пакета, который держала в руке коробку из-под обуви и открывает ее.
Внутри были красивые полусапожки. Замшевые. Черные. На низком каблуке.
– Решила в молодость удариться, Люб? Красивые.
– Ага, если бы. Купила Варьке. А эта коза мне заявляет, что без каблука носить не будет.
– Жалко. А ты поменяй с доплатой и все.
– Ой, Алиса, я впервые в своей жизни потеряла чек. Хоть убей искала везде, нигде не найду. Уже подумала грешным делом, что может и не брала его вовсе? Не суть. Меряй давай.
– Чего? Вот еще. Младшей пусть твоей останутся.
– Кому? У нее нога как у мыши. Меряй говорю. И никаких разговоров тут.
– Люб, ну блин. Мне то куда они? Дорогущие же.
– А я все продумала. По пятьсот рублей буду с зарплаты забирать и все.
– Да я как-то не планировала, слушай.
– Да что ж упертая такая? – садится передо мной, с явным намерением, сделать все самой, и я тут же вскрикиваю:
– Ладно я сама. Не надо.
– Так бы и раньше.
Конечно, они подошли и по размеру, и понравились мне. А еще я понимала, что она покупала их вовсе не для дочери. И я была ей в очередной раз благодарна. Потому что с нашими расходами и доходами, вряд ли позволила бы взять и потратить деньги на новую обувь.
Эта смена закончилась в шесть утра. Вернулась домой и быстро приняв душ сцедила молоко, потому что там было уже мало в бутылочке, отправилась спать. Мама проснулась, когда я перебиралась через нее к стенке.
– Ты сегодня раньше? – шепотом спросила.
– Да. Люба говорила мне, что, если за час никто не приходит, можно закрываться. А у меня с четырех никто не покупал ничего.
– Спи дочуль. Я завтра утром сама все сделаю, – гладит по спине. – Отсыпайся.
– Спасибо, мам. Сладких снов.
Проснулась только когда дедушка положил Катюшку ко мне, и она начала играть с моим лицом.
– Доброе утро вам обоим, – целую пухлые ручки, не открывая глаз.
– Доброе, внуч. Тут вот к тебе дочка пришла. Требует еды. То, что было с утра уже выпила.
И я бы решила, что Катя стала есть за двоих, если бы не знала, что она столько не выпьет.
– А сколько сейчас? – хмурюсь, пытаясь понять по солнечному свету из окна.
– Начало одиннадцатого, – отвечает бодро.
– Что? Почему не разбудили-то?
– Чтобы выспалась наконец-то, на зомби похожа, – кричит из своей спальни сестра.
– А массаж и процедуры?
– Дедушка что мог сделал, остальное как встанешь поможешь, Алис.
Закрываю глаза, и открыв смотрю в такие же улыбающиеся любимого старичка.
– Что ты улыбаешься, деда? Нельзя от графика отступать.
– Дочку корми, обязательная.
Он включает телевизор и садится в кресло, а я, перевернувшись к стене целую малышку и приступаю к кормлению.
Дальше полдня я пытаюсь сообразить, чего мне ждать. Стас приходил, но о дальнейшем ни слова. Какие указания он даст и когда, тоже непонятно.
Мама звонила с вопросами, но я ответами не наделена, к сожалению. Вечером отправилась на вторую работу.
На окраине нас забирает автобус и отвозит по адресу, смотря куда нужны рабочие. В прошлый раз мы собирали и упаковывали малярные кисточки. В этот раз, по-моему, пельмени, старшая смены говорила перед выходом. Проблема в том, что я не очень тепло оделась. Там в цеху холодильники. Черт.
К пяти утра я промерзла до невозможного и в итоге даже не чувствовала горячего чая внутри себя, хотя наливала в кружку кипяток.
– Слушай, Алис, может пойдешь погреешься? – с заботой спрашивает соседка по чаепитию.
– Нет, Вик. Сама знаешь, увидит Родионовна и сразу минус половина зарплаты.
