Страница 3 из 4
– А не много ли шоколада, милая? – бормочет он, перебирая плитки в разноцветных обертках. – Не в детский сад отправляем, а на войну. Там сигареты в цене.
– А он у меня не курящий, – отвечает Ольга. – И сладкое очень любит. А сколько у него друзей!
Майор смотрит на нее удивительно чистым и пронзительным взглядом. Ольге становится не по себе. На выходе она нос к носу сталкивается с Катей. Катя прижимает к груди объемный пакет. Узнав Ольгу, плотно сжимает губы и нарочно задевает ее плечом.
Значит, Сергей и от нее получает посылки? Может быть, и письма?
Эта мысль долго отравляет Ольге сознание.
Не успела она зайти в магазин, как Зоя передала почтовый конверт:
– Какой-то мужчина принес.
Ольгу охватывает волнение. Это наверняка письмо от Сергея! Скидывая с себя пальто, она ощупывает конверт. Плотный, похоже, в нем фотографии. Она хочет уединиться, спрятаться от пытливых глаз своих сотрудниц. Встает за большим борцовским мешком и вскрывает конверт. Да, в нем фотографии и короткая записка, отпечатанная на принтере: "ЭТО ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ!"
Ольга ничего не понимает и начинает перебирать фотографии. Это ее Ксюшка. Снято с разных ракурсов. Вот она сидит в песочнице. Вот взбирается по лесенке. Вот ковыряет лопаткой снег… Снимки выпадают из рук Ольги и веером падают на пол. Она уже ничего не видит, кроме лица своей дочери. Хватает пальто и выбегает на улицу. Кого-то задевает, ей в спину несется ругань… Дорога, машины, скрип тормозов, опять крик в спину: "Ослепла?! Ненормальная!!" Она задыхается от быстрого бега. В сознании темно от страшных мыслей… Вот и детский сад. Ольга взлетает на третий этаж. Прихожая… игровая… столовая…
Ксюша сидит за столом и возит ложкой по тарелке с кашей. Ольга кидается к ней. Дети смотрят на нее с удивлением. Взволнованная воспитательница на всякий случай снимает с полки коробку с медикаментами. Ксюша радостно улыбается и крепко обнимает маму за шею.
Тут силы покидают Ольгу. Она опускается на лавку. Воспитательница дает ей понюхать нашатырь и спрашивает, что случилось. Но Ольга молчит. Это очень долгая история. У воспитательницы просто не хватит времени выслушать ее до конца.
Ей хочется уехать с Ксюшей на край света, чтобы никого не видеть, и лишь получать письма от Сергея. Как, оказывается, мало надо для счастья!
На выходные они уезжают на дачу. Мама чувствует себя неважно. Ее знобит, она сидит у печки и кутается в плед. Ольга с Ксюшей идут в лес. Там еще много снега, но воздух уже напоен запахами весны. Небо высокое, чистое. Ольга рассказывает дочке про Сергея: как он борется с бандитами, какой он сильный и храбрый. Ксюша долго слушает ее молча, потом спрашивает:
– Ты хочешь на нем жениться?
– Да, – отвечает Ольга, приседает перед дочкой, поправляет на ней шарфик. – Я хочу выйти за него замуж. Я хочу, чтобы он жил вместе с нами и стал твоим папой.
Ксюша задумалась, нахмурила лобик:
– А бандиты его не убьют?
Они возвращаются, заходят в дом. Ольга слышит, как трещат в печи дрова. Зовет маму, но она не откликается. Чувствуя неладное, кидается в комнату. Мама лежит на диване. Глаза ее закрыты, лицо бледное. Она едва дышит. Ольга тормошит ее, кричит, но мама не отвечает.
Ольга бежит на станцию. Там есть телефон, можно связаться с райцентром и вызвать "скорую". Сугробы мокрые, как сырой бетон. Ноги попросту увязают в них. Она падает на каждом шагу и скоро окончательно выбивается из сил. "Это все из-за меня! – мысленно повторяет она. – Мама очень переживала… У нее слабое сердце…"
Кассирша на станции протягивает ей трубку. Ольга путано объясняет врачу, что случилось с мамой. Ее спрашивают адрес.
– Это дачный поселок! – отвечает Ольга.
– Какой поселок?
– Луговое!
– Но там ведь нет дороги!
От напряжения у Ольги немеют и теряют чувствительность пальцы. Она перекладывает трубку в другую руку.
– А что же мне делать?! – слабеющим голосом спрашивает она.
– Ищите трактор, – отвечает врач, – везите маму на шоссе. А там ловите попутку… Другого выхода нет. "Скорая" никак к вам не проедет. Я знаю, что такое Луговое. В ваших оврагах танк застрянет…
Ольга плачет от безысходности. Кассирша советует бежать в деревню за фельдшером.
– Если он не пьян, то укол сделает, – успокаивает она.
И тут Ольга вспоминает Диму Новикова. Набирает номер его мобильника.
– Где ваша дача? – спокойным голосом спрашивает Дима.
Ольга вытирает слезы и старается говорить отчетливо.
– Через час я приеду, – заверяет Дима.
Кажется, Ольга несколько раз назвала его Сергеем.
Он приехал через час на забрызганном грязью джипе. Привез двух врачей. Ольгу попросили выйти из комнаты. Она стояла рядом с Димой на терраске и плакала, а он молча курил.
– Шансы есть. Их достаточно много.
Ольга сидит в кабинете у врача и смотрит на его крепкие волосатые руки. Он говорит ровным, спокойным, даже почти равнодушным голосом. Зато она уверена, что он говорит правду, а не приукрашенную дутым оптимизмом ложь.
– На сегодняшний день у нас есть два пути, – продолжает врач. – Первый: найти донора с генетически совместимой кровью и пересадить вашей матери его костный мозг. И второй: очистить от раковых клеток собственный костный мозг вашей матери и пересадить его заново.
Ольга с трудом поднимает глаза и смотрит на врача, как на Бога.
– Вы думаете, – шепчет она, – это поможет?
– Думаю, поможет, – тем же тоном отвечает врач. – Но проблема не столько в этом.
– А в чем же?
– В деньгах, – с убийственной прямолинейностью отвечает врач. – Такая операция стоит очень дорого.
Она ходит по квартире. В голове хаос. Она мысленно твердит, что надо успокоиться, взять себя в руки, но внушение не помогает. Если бы эта квартира была записана на нее, а не на маму, то Ольга немедленно продала бы ее! Но мама ни за что не согласится. Она даже слушать ее не станет.
Ксюша хвостиком идет за ней и жалуется, что платье для ее любимой куклы почему-то стало мало. Ольга открывает шкатулку, высыпает на стол все свои украшения. Дешевка! За эти безделушки она получит копейки. Где же выход? Что же делать?
Она все чаще кидает взгляд на телефон, но ее что-то удерживает. Если бы Сергей был сейчас рядом! Он бы обязательно что-нибудь придумал! Он сильный и надежный человек. Он умеет преодолевать любые препятствия.
Ольга заглядывает в платяной шкаф. С ненавистью перебирает свои платья и кофты, а потом с силой захлопывает дверь. Тряпки! Никто это не купит!
Она закрывает глаза и успокаивает дыхание. Потом решительно подходит к телефону и звонит в магазин.
"Отари Арутюнович, – говорит она директору. – Мне нужны деньги. Одолжите мне тридцать тысяч долларов.
Ей стыдно, она чувствует, как кровь ударяет в лицо.
Оленька, дорогая, – бормочет Манасян. – Ты же знаешь, на какие бабки мы попали по налогам. И срок аренды истекает, договор пролонгировать надо. Через полгода – пожалуйста. А сейчас ничего нет…
Она кусает губы. Ей хочется плакать.
– Через полгода поздно будет, – отвечает. – Мне сейчас надо.
Манасян шумно дышит в трубку.
– Я могу взять ссуду у знакомого банкира, – говорит он. – Тысяч семь он мне даст. А больше не даст – хоть убей!
Она опускает трубку и продолжает смотреть на телефон. Дочь дергает ее за руку. Она просит, чтобы Ольга почитала ей сказку. «Ты должна позвонить ему!" – мысленно приказывает себе Ольга. А внутренний голос возражает: "Конечно, друзья познаются в беде, но совесть иметь надо!"
Некоторое время она борется с собой, но все-таки поднимает трубку и набирает номер Димы.
– Что случилось? – доносится его спокойный голос.
К ней возвращается уверенность.
– Мама серьезно больна, – говорит Ольга. – Нужны деньги на операцию. Большие деньги.
– Сейчас я приеду! – отвечает он.
Ольга опускает трубку. В душе – пустота. Нервы – как пружина. Ксюша снова дергает ее за руку и просит почитать сказку. Ольга чувствует, как в ней что-то ломается. Она вскакивает со стула и, не сдержавшись, шлепаю дочь:
– Отстань от меня со своими сказками!! Отстань!! Глупая девчонка!! Эгоситка!!
Дочь отбегает, становится у стены и недоуменно смотрит на маму, моргая мокрыми ресницами. Ольга падаю перед ней на колени, обнимает ее и вымаливает у нее прощение.
Она сидит в машине Димы и нервно теребит застежку на своей сумочке.
– Сколько надо денег? – спрашивает Дима.
Ольга отвечает не сразу. В горле стоит комок.
– Семь я нашла. Осталось двадцать три тысячи, – едва слышно отвечает она.
– Рублей?
– Нет, долларов.
Дима хмурится, но голос у него по-прежнему твердый.
– Сейчас сделаем, – говорит он и достает мобильник.
В это мгновение она ненавидит себя. Ей кажется, что она начинает просачиваться сквозь сидение. Дима негромко говорит с каким-то Эдиком, просит у него телефон риэлтора. Потом говорит с риэлтором.
– Мне бабки срочно нужны, понимаешь?! Срочно!! Я согласен на любой вариант… Да, квартира моя, общая площадь сорок квадратных, третий этаж… Даешь взамен нее коммуналку, и мы в расчете!
До Ольги начинает доходить смысл переговоров. Она смотрит на Диму почти со страхом.
– Подожди! – кричит она и хватает его за руку.
Дима отключает телефон и с удивлением смотрит на Ольгу.
– Ты чего?
– Подожди! – повторяет она тише. – Не надо. Я… я передумала.
Дима хмурится. Он сбит с толку.
– Как, то есть, передумала?
– А так, – отвечает она и, пряча глаза, открывает дверь. – Извини…
Она выходит из машины. Дима кричит ей вслед, но она захлопывает дверь и бежит куда глаза глядят.
Мокрый снег в лицо. Желтые неоновые огни. Ослепительный свет фар. По улице течет поток машин. Он напоминает огненную лаву. Ольга идет по краю тротуара. Сапожки забрызганы грязью. Рев машин оглушает ее. От выхлопов першит в горле. Она не помнила, как я очутилась здесь. Группа девушек, стоящая под светящейся рекламой, с напряженным любопытством следит за ней. Кто-то трогает ее за плечо и повторяет:
– Дэвушка, подожди! Сколько просишь?
– Дорого, – едва слышно отвечает Ольга. – Очень дорого…
– Харашо! Я заплачу!
Ей кажется, что она уже не владеет собой. Что это не она, а героиня какого-то ужасного фильма идет по краю тротуара, ослепленная фарами автомобилей. Этот фильм не просто ужасен. Он отвратителен. В нем рассказывается о крушении, о катастрофе души.
– Оля!! Оля!!
Она останавливается и поворачивает голову. Рядом стоит машина, из салона несутся тяжелые ритмы рока. Дверь открыта. Она видит Глеба.
Небритый брюнет, который преследовал ее, мгновенно растворяется в толпе, но какая-то полная блондинка с длинными распущенными волосами крепко хватает Ольгу за руку.
– Не наглей, подруга! – ядовитым голосом шепчет она мне. – Это не твой клиент!
Глеб оказывается между нами. Он заталкивает Ольгу в машину и трогается с места.
– Это что за фокусы, Оля? – с удивлением говорит Глеб, сворачивая в какой-то темный переулок. – Ты что там делала?
– А ты что? – эхом отзывается Ольга.
Глеб не отвечает, лишь криво ухмыляется. На его лице нет ни брезгливости, ни испуга, ни гнева. Он словно обрадовался, увидев Ольгу среди проституток. Ее колотит от озноба. Она не может согреться, хотя в салоне жарко. С мокрых волос на колени падают капли. Глеб достает с заднего сидения бутылку и протягивает ей. Она делает большой глоток, и в груди разливается огонь.
– Одолжи мне двадцать три тысячи долларов, – произносит она.
Просьба не удивляет Глеба. Он по-прежнему спокоен, словно речь идет о двадцати трех рублях.
– Зачем тебе?
– Мама больна лейкемией. Ей нужна операция.
Глеб недолго молчит. Он обгоняет одну машину за другой. Мощные колеса во все стороны разметают лужи. Люди на остановках шарахаются от потоков грязной воды.
– Хорошо, – отвечает он. – Я оплачу операцию твоей маме. Только я дам тебе деньги не в долг, а навсегда. Я помогу тебе бескорыстно.
Ольга еще не понимает, почему Глеб собирается дать ей деньги навсегда, и что значит "бескорыстно". Она не может думать о такой ерунде. Самое главное, что Глеб оплатит операцию. Значит, мама будет спасена.
Она делает еще один глоток. Коньяк обжигает горло, но это приятно. Тепло пошло в руки и ноги. Жизнь вернулась.
Глеб остановился на светофоре и посмотрел на нее.
– У тебя было достаточно времени, чтобы подумать над моим предложением выйти за меня, – сказал он. – Надеюсь, ты уже приняла окончательное решение…
Ольга просыпается, подходит к окну и ничего не видит. Туман. Серая, беспросветная мгла накрыла ее дом, приглушила звуки, размазала краски. Куда ни глянь – матовая завеса. Нет ни земли, ни неба, ни солнца. Ольге тесно и душно, ей не хватает воздуха…
Она задергивает штору и начинает бесцельно ходить по комнате. Потом подходит к зеркалу и рассматривает свое лицо. Ей кажется, она перестала себя узнавать. «Вот лицо предательницы, – мысленно говорит она сама себе и невольно сжимает в руке тяжелую медную пепельницу. – Вот так выглядит человек, который способен на подлость. Вот такие у него глаза, вот такие губы и нос. Посмотри, насколько этот человек отвратителен…»
Она замахивается на свое отражение, но в последнее мгновение ее что-то удерживает, и она опускает руку.
Она читает его письма с ужасом. Ольга уверена, что Сергей расплачивается за ее грех. С ним что-то происходит. Судьба словно нарочно кидает его на грань между жизнью и смертью. Его жизнь превратилась в настоящий ад… У нее дрожат руки, строчки плывут перед глазами. «Милые Олюшка и доченька Ксюша! Я жив и здоров, хотя сам до сих пор с трудом в это верю. В прошлый вторник наша колонна попала в засаду…»
Она дала прочитать письмо Ираиде из книжного отдела. Уж кто-кто, а она знает толк в стилистике.
– Нормальное письмо, – заверяет Ираида. – У тебя, моя милая, слишком богатое воображение!
Ольга успокаивается и пытается перечитать письмо, но сердце снова наполняется ужасом. Она закрывает глаза и как наяву видит Сергея. Он лежит на броне боевой машины и постоянно что-то говорит или напевает – разобрать сквозь грохот боя невозможно. Он не может лечь удобно, его поза скомкана. Забыв снять солнцезащитные очки, он прижимается щекой к прикладу автомата. По обе стороны дороги поднимаются к туманному небу обрывистые склоны, покрытые пятнами грязного снега. Там, за черными стволами деревьев, прячутся враги. Сергей не слышит звуков своих выстрелов, лишь чувствует, как содрогается внезапно оживший в его руках автомат, и горло обжигает знакомый запах пороховой гари. Броня под его грудью начинает дрожать, словно сама выделяет из себя чудовищную энергию, и Сергей щекой чувствует обжигающий жар огня пулемета. Он спокоен, он не испытывает ни ненависти, ни страха, ни жестокости. Он лишь четко и ясно осознает, что нужен плотный огонь, что необходимо прикрыть машину от прицельного огня гранатометчиков. Иначе – конец… «Почему так поздно?! – думает он о пулеметчике Шарипове. – Где он был раньше?!» Сергей пытается определить время с начала обстрела, но не может: голова кажется чугунной, она невыносимо болит. Он вновь нажимает на спусковой крючок, еще сильнее вжимаясь в броню, но автомат в его руках неподвижен, лишь раздается металлический щелчок ударника. «Как некстати! – думает Сергей, боясь потерять ставшие бесценными секунды, отстегивает связанные изолентой магазины, переворачивает полным вверх и, нервничая, ударяет им об автомат – никак не присоединяется… И вдруг броня словно становится на дыбы. Упираясь ногами в спинку сидения, Сергей интуитивно пытается схватиться за башенную скобу рукой, чтобы удержаться на броне, но промахивается и неловко ударяет пулеметчика локтем… Охваченная пламенем боевая машина на полной скорости выскакивает с дорожного полотна, сильно накренившись съезжает в кювет. Пробороздив еще несколько метров по сырой земле и талому снегу, она замирает, словно убитый зверь…
Ольга поднимает глаза. Где она? Сверкающие витрины, незнакомые люди, слышен чей-то оживленный разговор. Полная женщина, набрав кофточек, стоит в очереди в примерочную. Ираида с сонным лицом тыкает пальцем по клавишам кассового аппарата. Два подростка, надувая пузыри из жвачек, спорят, какая машина круче: «ягуар» или «роллс-ройс». Они склоняются над витриной, где в ряд выставлены игрушечные танки и фигурки вооруженных солдат. В их глазах – восторг и зависть.
Ольга не может видеть этих глупых мальчишек и закрывает лицо ладонями. Седой старичок в смешных круглых очках внимательно смотрит на нее и тихо спрашивает:
– Вам нехорошо?
Да, ей нехорошо. Ей очень нехорошо.
Звонила мама из Германии. Она еще очень слаба после операции, но чувствует себя намного лучше.
– Доченька, – бормочет она в трубку. – Доченька…
Что-то хочет сказать, но не может. Раньше Ольга говорила ей, что лечение в Германии не будет стоить ни копейки, что все оплачивает некий благотворительный фонд. Потом ей надоело лгать. На вопрос мамы о деньгах сердито отвечала:
– Где взяла, там уже нет!
Кажется, мама обо всем догадалась.
Ольге ужасно ее жалко. Она чувствует себя виноватой передо дочерью и уже не рада, что излечилась. Ольга постоянно ей твердит:
– Мама, ты для меня самый родной и близкий человек.
И это правда.
Она не думает о будущем, будто его нет и быть не может. Живет одним днем. Сегодня совсем тепло, весна. С крыш льются струйки воды. Асфальт нагревается под солнцем, и от него начинает подниматься пар. Ксюша прыгает на одной ножке по сухим островкам. Она весела, потому что с мамой идет в детское кафе, где закажет свои любимые блинчики с повидлом и клубничное мороженное. Ей хорошо, и Ольге хорошо. Ольга зависаю в этом зыбком и иллюзорном счастье.
…Сергей чувствовал себя мишенью, под которую кто-то уже подвел обрез мушки. Отчаянно борясь с этой невыносимой тягучестью времени, он опустил голову в черный проем люка.
– Серега! Братан! Подыхаю!.. – донесся оттуда крик наводчика.
Сергей стиснул зубы, чтобы не застонать от обжигающей боли и, стараясь не вдыхать ядовитый смрад дыма, вслепую схватил обмякшее тело бойца. Он потащил его вверх, и чем сильнее пламя обжигало его руки, тем злее он становился. Он рычал, будто это могло придать ему сил. Боевая машина начала заваливаться набок, словно тонущее судно, левая гусеница давила сырую глину, как масло. Рядом истошно кричал раненый Шарипов. Кто-то пытался его перевязать, но пулеметчик был в шоке, он ничего не видел, не слышал, и отталкивал от себя всякого, кто к нему приближался.
– Прыгай!!! – крикнул кто-то Сергею.
Боевая машина на мгновение замерла. Рюкзаки, гильзы, банки с кашей – все, что лежало на броне, посыпалось и покатилось вниз. Еще один оглушительный взрыв! Гусеница машины зацепилась за придорожный валун, и это на мгновение удержало ее на скользком склоне.
– Сейчас перевернется! – снова донесся чей-то крик, едва различимый на фоне непрекращающейся стрельбы. Сергей собрал все силы, встал в полный рост и, вцепившись руками в крепкий воротник наводчика, вытащил его из охваченного пламенем люка. Не удержавшись на покатой броне, оба повалились в рыхлый снег. Машина тотчас перевернулась и, сотрясая землю, упала на башню.
– Пригнись, чучело!! – беззлобно крикнул Сергей молодому солдату, впервые попавшему под обстрел. – Высовываешься, как опенок на полянке!
Пригнувшись, сам сбежал к чадящей БМП. И тут словно дохнуло жаром из раскрытой дверцы печи. Автоматную трескотню прорезал какой-то дребезжащий, не похожий ни на один знакомый ему звук – то ли шипение, то ли шорох. Он вынудил напрячься до предела в ожидании особой опасности. Бледно-красный шлейф за сотую долю секунды пронесся перед самыми глазами Сергея, а вслед за этим где-то за спиной гулко ахнул взрыв.
«Прилично вляпались!» – подумал он, вытаскивая радиостанцию.
– «Медведь»! – перекрикивая грохот боя, стал вызывать он. – «Медведь», это «Заря»! По нам с двух сторон лупят из гранатометов! Две машины выведены из строя. Не обижусь, если поможешь… Кстати, ты мне бутылку водки должен. Не забыл?..
Сергея обернулся. Молодой солдат за его спиной судорожными движениями перезаряжал автомат. Сергей хлопнул его по плечу и улыбнулся:
– Штанишки сухие? Тогда прикрой меня со спины!
Боец вскочил на ноги и с бурной радостью человека, узнавшего некую великую истину, кинулся к кустам. Он плюхнулся всем телом в лужу и там, лежа в грязи, стал отчаянно строчить из автомата длинными очередями…
Глеб стоит перед витриной и ковыряется спичкой в зубах.
– А это чье производство? – спрашивает он и кивает на роскошное платье, украшенное жемчугом и блестками.
– Английское, – отвечает продавщица. – Но оно очень дорогое. Тут только фата три метра длиной.
– Сюда его! – властно говорит Глеб и хлопает ладонью по прилавку.
Продавщица со сдержанным любопытством кидает на Ольгу взгляд, словно хочет спросить, кому это так повезло с таким богатым женихом. А Ольга стоит как Золушка перед волшебником и заливается краской. Продавщица становится на табурет, тянется к вешалке. Глеб, покусывая спичку, с интересом рассматривает ее ноги.
Ольге протягивают платье. Оно просто роскошное. Ольга не могу представить себя в нем. Глеб пялится на нее, на его губах играет усмешка.
– Не фонтан, конечно, – говорит он про платье с деланным недовольством. – Да ладно, сойдет.
Ольга заходит в примерочную, вешает платье на крючок и опускается на табурет. Она любуется платьем. От него исходит какая-то светлая, солнечная аура. Ольга представляет себя в нем… Придерживая невесомую ткань, она спускается по ступенькам. Сергей стоит внизу и, не сдерживая восхищения, смотрит на нее. А за ним – загорелые лица его друзей. Они все в пятнистой форме, с орденами. Парни восторженно кричат, и вверх летят пробки шампанского. Сергей подхватывает Ольгу на руки. На них все смотрят. Группа иностранных туристов торопливо вытаскивает из чехлов фотоаппараты и камеры…
Шторка отдергивается. Ольга видит гладкое, словно вылепленное из теста лицо Глеба и его искривленный иронией рот.
– В чем дело? – бархатистым голосом спрашивает он.
– Закрой, я не одета! – грубо отвечает Ольга и задергивает шторку.
С платьем что-то случилось, оно неуловимо изменилось. Ольга касается пальцами фаты, рассматривает жемчужные бусинки. Фата жесткая, будто сшита из наждачной бумаги. От нее веет холодом.
– Мне оно не нравится! – кричит она.
Глеб снова заглядывает в примерочную. Ольга смотрит на его лицо и едва сдерживается, чтобы не рассмеяться.
– Ну, подруга!.. – произносит Глеб и не находит, что еще сказать.
Ложь омерзительна. Ольга садится писать письмо Сергею. Пишет первую строчку, затем вторую, и тут ловит себя на том, что внимательно просматривает каждое слово, боясь нечаянно написать про то, как она и Глеб сегодня покупали обручальные кольца.
Она рвет письмо на мелкие кусочки, швыряет обрывки на пол и роняет голову на руки. Лгать невыносимо! Невыносимо! Но как написать правду? Из каких слов ее выковать, чтобы она не поранила его сердце? «Извини, любимый, но я выхожу замуж за Глеба, но все равно люблю тебя»? Признание идиотки!
Ей бы такие нервы, как у Кати! Та, не терзаясь слишком, написала ему: «Я слабая женщина, я не могу тебя ждать».
Но ведь Ольга не слабая женщина!
Приходит на работу и ничего не может понять. За ее прилавком стоит незнакомая мадам.
– А что вы здесь делаете? – спрашивает Ольга. А мадам отвечает:
– Как что? Работаю!
Она быстро идет по залу. Девчонки, словно сговорившись, прячут глаза, молчат, не здороваются. Ее уволили за нарушение трудовой дисциплины? Ха-ха-ха!
Ситуация настолько странная, что Ольге становится смешно. Она заходит в кабинет к Манасяну.
– Отари Арутюнович! – весело говорю она. – Что происходит?
Директор снимает очки, кладет на стол и с удивлением смотрит на нее.
– Что? – пожимает он плечами. – Это я хотел у тебя спросить, что произошло. Почему ты уволилась по собственному желанию?
Ольга недоуменно хлопает глазами и садится на стул. А директор рассказывает:
– Приехал твой… как его… крутой парень…
– Глеб, – подсказываю она.
– Ну да, Глеб, – кивает Манасян. – Врывается ко мне и заявляет, что ты не желаешь здесь больше работать, что твой ноги в этом поганом магазине не будет…
Он тоже переживает, на его лбу выступают капельки пота, полные губы дрожат.
– День ждем тебя – нет. Два ждем – нет, – бормочет он.
– Я была на больничном, – отвечает Ольга. – Вам должны были передать…
Манасян пожимает плечами. Ольга поднимается и молча выходит. Идет по торговому залу, как по раскаленной плите. Никто из продавщиц не хочет встречаться с ней взглядом. Ольга понимает: их ослепила зависть. Какая нелепость! Она несчастна, но никто этого не замечает. У всех перед глазами лишь марка автомобиля, на котором приезжал Глеб.
…«Зил» полыхал как факел. Он стоял посреди дороги, преграждая путь колонне. Красные трассеры вили в воздухе гигантскую паутину. Командир группы, вжимаясь всем телом в снег, кричал бойцам, чтобы они оставили технику и отходили к кювету. Радиостанция, торчащая в его жилете, работала на прием, и в эфире сквозь треск помех звучал разъяренный голос начальника штаба:
– Вот так из-за вас погибают люди!.. Вы ответите… Ищите с ним связь… Дайте возможность группе подойти…
«Вертушки» густо осыпали склоны ракетами. После каждого захода редкий лес тонул в огне и грохоте. Бойцы обнимались с землей, накрывали головы бушлатами, рюкзаками или просто ладонями, пытаясь уберечься от осколков.
Вертолеты ушли, но колонна снова начала купаться в свинцовом душе. Сергей охрип от крика. Водитель бронетранспортера не слышал его и никак не мог понять, как столкнуть горящий «Зил» с дороги. Он таранил объятые пламенем борта, словно факир, играющий горящей булавой. Пулеметчик дрожал вместе со своим мощным оружием, стрелял не целясь, поливая весенний лес пулями. Во все стороны летели щепки и ветки; раненые деревья качались и стонали. Бородатый корректировщик лежал на рифленом передке боевой машины лицом к небу и, приставив приклад автомата к груди, строчил частыми очередями. Ответные пули цокали по броне. Черная фара на башне превратилась в дуршлаг.
Рядом горел бензин, полыхал кузов подбитого фургона. Под бетонной аркой стоял опустевший бронетранспортер с пробитыми шинами, с распахнутыми люками, похожими на рыбьи плавники…
Глеб раскрывает органайзер в черном кожаном переплете и водит кончиком карандаша по календарю.
– Так, – бормочет он. – Двенадцатого у меня переговоры. Тринадцатого я занимаюсь растаможкой. Четырнадцатого, это суббота, у меня с ребятами бильярд и сауна, святой день. Пятнадцатое… Вот, пожалуй, пятнадцатого мы с тобой и распишемся. Столик в «Трех кабанах» я закажу. Гости, тамада, музыка – это все мелочь…
– Нет, – говорит Ольга. – Пятнадцатого не получится.
Глеб вскидывает брови.
– Вас ист лос? – произносит он. – В чем дело?
