– Ты же не можешь быть такой сволочью, Марк.
На его лице растерянность и шок.
– Почему? – искренне не понимаю я.
– Она твоя племянница. Ты, что, позволишь отдать ее в детский дом? Да, Марк? Вот так просто позволишь?
Я молчу, глядя ему в глаза. И не чувствую при этом ни малейших угрызений совести.
– Нет, Климов, я знал, что ты отмороженная сволочь, но не думал, что настолько, – почти шепчет Успенский.
– Ну вот и познакомились, – ухмыляюсь я и снова разворачиваюсь, чтобы уйти. До такси каких-то пять метров. Хочу домой, в душ и спать. К счастью, Успенский больше не пытается читать мне нотации. Через стекло такси я вижу его лицо. Он осуждает меня. Может быть, даже ненавидит. Но мне плевать. Я закрываю глаза, позволяя машине укачать меня.
Пока утром варится кофе, пролистываю телефон, удаляя лишние сообщения и номера. Черт, я же вчера так и не ответил этой подруге.
– Ты, что, позволишь отдать ее в детский дом? – вспоминаю слова Успенского. И тут же – он сам из детского дома. Да, он не понаслышке знает, как там. Да и по херу! Почему я все время об этом думаю? Мне плевать! ПЛЕВАТЬ! Но это продолжает сидеть внутри моей головы и зудеть, жужжать, как бор-машина. Раздражает. Сегодня все раздражает. Слишком яркое солнце. Начинающаяся жара. Пробка. Сигналящие машины. Хочется что-нибудь сломать, попинать, выпустить пар. Не понимаю, что меня так завело. Почему я не спокоен? Что случилось? Мы спасли проект. Мы спасли контракт. Нас ждет миллионная прибыль. Что не так, Климов, твою мать? Что ты бесишься?
Успенский со мной не разговаривает. Точнее, я только догадываюсь об этом, потому что он не звонит и не заходит ко мне. Может, просто много работы. Не знаю. Не хочу гадать. Регина нашла ресторан. На следующую пятницу. Отлично. Мне нужно расслабиться. Выпить. Заняться сексом. Сексом, да. Что-то Макеева тоже не жалует меня своим вниманием в последнее время. Ах да, у нас же договор. Без моей инициативы она не лезет. Отличная партнерша. С ней никаких проблем и никакой головной боли. Рука тянется к телефону, отыскиваю ее номер.
– Да? – отвечает почти сразу.
– Зайди.
Минута. Две. Три. Ее нет. Чувствую, как внутри зреет взрыв. Вдох-выдох. Все хорошо. Нет никаких проблем.
– Что случилось?
Ну, наконец-то.
– Закрой дверь. На ключ, – приказываю я, скидывая пиджак.
– О, нет, Марк не сегодня, – пятится Юля назад.
– Что? – замираю я. – Почему нет?
– У меня… эти дни.
Все против меня!
– Макеева, ты издеваешься?
– Нет. Марк, я серьезно, – она смотрит виновато. – Хочешь, сделаю минет?
– Хочу, – злюсь я.
– Ты чего такой нервный? – она идет за мной к дивану.
Не отвечаю, расстегивая ширинку. Мне нужна разрядка. Быстрая и без сантиментов. Юля умеет это делать. Отличная любовница. Надо будет ее чем-нибудь вознаградить за это.
Я смотрю сверху вниз, как ходит ходуном затылок Макеевой, и пытаюсь заставить себя расслабиться, отдаться во власть ее податливого рта и умелых пальцев, но ничего не выходит. Закрываю глаза, откидываясь назад. Дышу глубоко. Выбрасываю из головы все мысли. Пальцы запутываются в мягких волосах. Я хочу, чтобы она взяла его всего. Хочу чувствовать ее горло. Оргазм близко. Бедра сводит. Затылок вдавливается в диван. Я не замечаю, как пальцы с силой удерживают ее голову. Где-то на границе сознания слышу возмущенный стон. Отпускаю. Становится легче. Напряжение отступает. Посидеть пару минут – и снова за работу.
– Климов, ты сволочь, – Юля недовольно поправляет волосы. На губах капля спермы. Брезгливо отворачиваюсь, застегивая ширинку. – Ты когда-нибудь оставишь меня без волос или задушишь.
– Я контролирую себя. Тебе нечего бояться, – произношу спокойно.
– Ты чего такой напряженный? Все же хорошо. Или я чего-то не знаю? – она салфетками вытирает губы и, комкая их, бросает в мусорное ведро под моим столом. Меня передергивает от этого.
– Нормально все. В следующую пятницу идешь на вечеринку? – сажусь за стол с мыслью, что надо попросить кого-нибудь вынести мусор.
– Конечно, – радостно улыбается Макеева. – Ты же знаешь, я не пропускаю ни одной вечеринки.
– Надеюсь, твои… дни закончатся к этому времени? – вскидываю бровь, глядя на нее.
Она смеется, поправляя блузку.
– Будь уверен.
– Иди работай, – киваю ей на дверь.
– А как же поцелуй? – надувает она губки.
– Макеева, не беси.
– Нет, Климов, ты все-таки сволочь, – идет она к дверям. – Медаль тебе надо большую. С надписью «Сволочь».
– Большими буквами, – киваю я.
– Да, большими буквами.
– Так что ж ты трахаешься со мной, если я сволочь? – ухмыляюсь я.
– Дура потому что, – поворачивает Юля ключ. – И трахаешься ты классно.
Мои губы растягиваются в довольной улыбке. Что есть, то есть.
Не успевает за ней закрыться дверь, как в кабинет заходит Успенский. Мрачный, как небо октября. Молча садится в кресло напротив.
– Натрахался?
Для него наши с Макеевой так называемые отношения давно не секрет. Он никогда не осуждал. Значит, причина его недовольства в другом.
– Ты чего такой? – спрашиваю, вглядываясь в него внимательно. – Какие-то проблемы?
– Слушай, ты же прекрасно знаешь, что я провел в детском доме почти все свое детство.
Черт! Только не это!
– Знаю, – отвечаю ровно.
– Да что ты можешь знать! – взрывается он, вскакивая с кресла и начинает метаться по кабинету, потом резко останавливается. – Что ты можешь знать про детский дом? Скажи, у тебя была семья? Ты же вырос в семье? Отец, мать.
Я молчу, глядя на него и не моргая. Не стоит тебе, Боря, трогать эту тему.
– Что ты молчишь? – снова срывается он. Глаза бешенные. С трудом контролирует себя. – Знаешь, каково там в этом детдоме? Всем на тебя НАСРАТЬ! Сможешь – выживешь, нет – так тебе и надо.
Успенский замолкает, уставившись куда-то в пространство. Наверное, вспоминает, но недолго. Я терпеливо жду, когда он закончит.
– В детском доме ты никто. Каждый день тебя упрекают за сам факт твоего существования. Все, что у тебя есть вкусного, красивого, интересного, отбирают те, кто сильнее. Жаловаться бесполезно – будет хуже.
Я слушаю спокойно. Но это спокойствие только внешнее. Внутри меня все сжимается. Тихий напряженный голос Успенского уносит в детство. Детство, которое я никогда не хотел бы вспоминать.
– Тебе плевать, верно? – горько ухмыляется он, не дождавшись от меня никакой реакции.
Я моргаю, возвращаясь в настоящее.
– Мне жаль, что тебе не повезло, Боря, – говорю ровным голосом, но мне на самом деле не жаль, потому что я знаю, что в семье может быть хуже.
– Да плевать тебе, Климов, – Успенский машет рукой. – И на меня плевать, и на Макееву тебе плевать. И на эту девочку, племянницу твою.
Челюсти сжимаются против воли при одном упоминании этой девчонки.
– Мы нужны тебе, пока в нас есть выгода для тебя. Во мне, в Юле, в других. А в своей племяннице ты не видишь выгоды, поэтому ты позволишь сдать ее в детский дом. Может, оно и к лучшему. Уж лучше расти там, чем… с таким дядей.
Последнее слово он выплевывает из себя, как что-то мерзкое. Я провожаю взглядом его стремительно удаляющуюся фигуру. Работать не получается. Успенский своей речью поднял со дна моей души все, что я столько лет тщательно прятал, запирал на сотни замков, топил. Я не хочу вспоминать это. Но он заставил. Чертов, Успенский, на хрена он приперся?!
На часах два ночи. Я не сплю. Опершись рукой о пластиковую раму, смотрю на ночной город. В доме напротив в нескольких квартирах тоже не спят. У них, наверное, дела, но почему я еще не в постели? Не могу. Сегодня не могу заставить себя лечь. Гаденыш Успенский! Форменная тварь! Отталкиваюсь от окна. Пара таблеток успокоительного и все придет в норму, но не пью. Сердце стучит часто. Дыхание сбивается. Плечи сводит от боли, но сегодня никто не бьет меня по ним.
– В детском доме ты никто, – слышу в ушах крик Успенского.
Уверяю тебя, Боренька, не только в детском доме.
– Жаловаться бесполезно – будет хуже.
Мои губы кривит безрадостная улыбка.
Ладони сжимаются в кулаки.
– Да плевать тебе, Климов!
Кулак входит в стену. Больно. Но это хорошо. Боль отрезвляет. Боль делает сильнее. Боль очищает. И я бью снова.
– Мы нужны тебе, пока в нас есть выгода для тебя.
Это правда. Черт возьми, это правда и мне за нее не стыдно. Все мы в этом мире держимся друг за друга, пока нам выгодно. Дружба, любовь, альтруизм? Ах, оставьте все это книгам и красивым сказкам. Они не имеют ничего общего с реальной жизнью.
– Уж лучше расти там, чем… с таким дядей.
Кулак снова входит в стену. Боль пронзает до самого локтя. Сломал? Нет, целая. Пальцы сжимаются и разжимаются. Придется делать ремонт. В груди болит, выворачивает, закручивает. Успокоиться легко – надо просто ничего не менять. И все снова станет хорошо. Но я беру в руки телефон. Пальцы с трудом попадают по буквам. Меня это бесит, но я продолжаю упорно писать. Как какой-то мазохист. Ответ приходит почти сразу. Адрес. Нижний Новгород. Хочется удариться об стену головой. Это какой-то трэш. Ненавижу этот город! Ну почему именно там? Снова хочется послать все к черту, но опять делаю совсем другое. Сообщение уходит. Все, теперь оставьте меня все в покое. Я собираюсь спать!
Глава 2. Климов, ты сволочь!
Успенский сторонится меня и разговаривает, только если это касается работы. Но я вижу, с каким трудом ему это дается. И все из-за девчонки. Не хватало еще партнера по бизнесу потерять из-за нее. И чего он так завелся? Не хочет, чтобы она жила в детском доме, так пусть удочеряет. Тем более, что опыт общения с детьми у него есть – своих двое.
– Что у нас с налоговой проверкой? – спрашиваю на совещании, делая пометки в ежедневнике.
– Документы подготовили. Нужна Ваша подпись, – несколько напряженно и торопливо отвечает наш главбух Раиса Владимировна. Она работает у нас уже… года три, но до сих пор трясется при каждом обращении к ней.
– Документы у Регины? – смотрю на нее исподлобья и вижу, как она бледнеет, от чего коричневая помада на губах кажется еще темнее.
– Д-да, передали утром.
Киваю.
– Что с банком? – снова опускаю взгляд в ежедневник.
– Договор у них на подписи. Обещали сегодня подписать и передать нам, – отвечает Успенский. – Как только подпишем, можем начать выбирать кредит.
– Только в крайнем случае, – предупреждаю.
– Я помню.
Чувствую в его голосе плохо скрываемое раздражение.
– Что с серверами? – смотрю на Макса.
– Работают. Вчера поменяли железо. Пока все без происшествий.
Хочется сказать «Сплюнь», но молчу.
– Что по плану продаж?
– Выполняем. У нас два новых клиента. Один запросил демонстрацию. Антон пока не дал ответ, – с ленцой отвечает Макеева.
– Антон? – поворачиваюсь к нему.
– Я в процессе.
– В каком?
– Пытаюсь понять, куда всунуть эту демонстрацию. Пока могу провести только в ночное время. Но вряд ли это устроит клиента.
– Может, тогда Миша?
Антон вздыхает. Да знаю я, что он не большой спец в этом, но давать клиенту возможность найти другого подрядчика тоже нельзя.
– Если в ближайшие два дня не найдешь на них время, передавай их Мише.
– Хорошо, – кивает он недовольно.
– У кого-нибудь есть вопросы?
Тишина.
– Все свободны. Юля, задержись.
Она, едва успев подняться, снова падает в кресло. Я дожидаюсь, когда закроется дверь и мы останемся одни.
– Я хочу провести сегодня ночь с тобой, – говорю ей прямо, захлопывая ежедневник.
– Марк, сегодня я иду на день рождения подруги.
Смотрю на нее и жду, что сейчас она исправит свой ответ на «Да, конечно». Молчит.
– Подруга так важна?
– Почти сестра, – улыбается Юля.
С трудом, но сдерживаю раздражение.
– До скольки?
– Что до скольки? – не понимает она.
– До скольки ты будешь на этом дне рождения?
– Не знаю. Мы давно не виделись. Она живет в Чехии. Вот приехала на неделю. Давай завтра, Марк.
– Макеева, – произношу предупреждающе. – Я хочу тебя СЕГОДНЯ.
– Давай закроем дверь, – ее малиновые губы растягиваются в многообещающей улыбке.
– Я устал от перекусов. Мне нужно полноценное блюдо.
Мне совсем не весело. Я хочу вдалбливаться в нее так, чтобы ее крик слышали на Северном Полюсе. Здесь это невозможно.
– Первое, второе и компот? – смеется она, обнажая ровный ряд белоснежных зубов.
– Именно.
– Климов, а чего ты такой весь напряженный в последнее время?
– Ничего, – смотрю ей прямо в глаза. – Работы много.
Да, вру. Стыдно? Ни капли.
– У тебя время до полуночи. Потом за тобой приедет такси.
– А если я не приеду? – Макеева стреляет в меня кокетливым взглядом.
– Я найду того, кто заменит тебя, – не моргаю.
– В постели? – уточняет она. И веселья в ее глазах как ни бывало.
– Везде.
– Климов, мы так не договаривались.
– А мы о чем-то договаривались? – вскидываю бровь. – Или, может, тебя не устраивают плюшки, которые ты получаешь? Премию уже успела потратить? Или недостаточно хорошо отдохнула за мой счет?
Юля сдается. Ресницы на мгновение прикрывают от меня ее гнев. Он тут же сменяется на покорность, но она делает последнюю попытку:
– В конце концов, я не твоя рабыня, Марк. У меня тоже есть своя жизнь.
– Я у тебя ее не забираю, – спокойно пожимаю плечами. – Живи своей жизнью. Я же не запрещаю тебе отметить день рождения подруги.
– Но до полуночи… Я же не подросток, Марк. – надувает она губки, которые так и хочется отшлепать и размазать помаду. Черт, в брюках становится тесно. Может, сейчас, а потом еще ночью? Нет. Мне не нужен аперитив. Я хочу основное блюдо. – Завтра суббота.
– Всё, свободна, – отворачиваюсь к компьютеру, давая понять, что разговор окончен.
– В каком смысле? – растерянно спрашивает Юля.
– Иди работай, – не смотрю на нее.
Не торопится. В кабинете повисает тишина. Я чувствую страх Макеевой. Боится лишиться своих плюшек, но и меня нагнуть хочет. Нет, милая, со мной этот номер не пройдет. У нас не те отношения. Только я решаю, где, когда и с кем. Тебе этого права никто не давал.
Вот она отодвигает кресло, поднимается. У дверей задерживается, но ничего не говорит. Я смотрю, как она выходит. И заранее знаю, что выберет. Сегодня меня ждет жаркая ночь. Не переживай, Макеева, это будет лучше, чем день рождения твоей подруги.
Время приближается к десяти. В офисе уже давно никого нет. Выключаю компьютер и отхожу к окну. Коньяк согревает горло. У меня еще два часа. Не хочу ехать домой. Отправляюсь в ресторан. Я привык есть один. И редко делаю это дома. Меня не пугает и не тяготит одиночество. Напротив, мы с ним отлично ладим. А вот присутствие в своей жизни людей я переношу с трудом, особенно если эти люди пытаются попасть в мое личное пространство. Работа не в счет. Работа – это деньги. Ради них я готов и потерпеть других людей.
Половина двенадцатого. Вызываю такси. Ну, что, Макеева, прощайся с подругой.
В каком ты ресторане?
Не отвечает.
Без четверти двенадцать. Выхожу на улицу. Тихо. Хорошо. Готов идти до дома пешком, наслаждаясь пустотой улиц и ночной прохладой, но далековато. Подъезжает машина. В салоне негромко играет музыка. Пахнет кожей. От Юли приходит ответ. Называю таксисту адрес.
Выходи.
Ждем минут десять. Уже собираюсь уехать, когда она, наконец, появляется в дверях ресторана. Платье настолько короткое, что почти ничего не скрывает. Это к лучшему. Открываю для нее дверь. Пытается поцеловать меня, но я уворачиваюсь. Смеется. Пьяная. Чуть сильнее, чем надо. Ничего, до дома выветрится и будет нужной кондиции. Ее пальцы нетерпеливо лезут ко мне в ширинку. Да, детка, я тоже тебя хочу, но не здесь.
– Поздравила подругу? – спрашиваю, убирая ее руку.
– Поздравила, – льнет ко мне, впиваясь губами в шею. Открываю окно. В него врывается холодный воздух.
– Подруга довольна? – не реагирую на ее провокации, но сдерживать себя все труднее. Таксист бросает на нас насмешливые и понимающие взгляды.
– Не очень, – мурлычет мне в ухо.
– Подарок не понравился? – вскидываю бровь, сверху вниз глядя в пьяные глаза Юли.
– Понравился, но мы хотели до утра, – снова надувает губки и, отстранившись, разваливается на сиденье.
– Макеева, ну я же лучше твоей подруги, признайся, – ухмыляюсь, разглядывая ее длинные ноги.
– Ты сволочь, Климов, но охуенная сволочь.
Я смеюсь, отворачиваясь в окно. Таксист с трудом прячет улыбку, но у него ничего не получается.
Мы начинаем прелюдию еще в лифте. Хотя здесь камера, поэтому дальше поцелуев ничего не будет, но Макеевой хочется. По глазам вижу. И позволяю ее языку чуть больше, чем надо.
– Климов, ну почему ты такой? – хнычет она, вжимаясь в меня всем телом и задевая бедром вставший член.
– Какой? – с трудом сдерживаю себя, чтобы не сорвать с нее трусики прямо здесь. Но взгляд, к моему неудовольствию, упирается в камеру под потолком.
– Такой неприступный, – она шумно втягивает в себя воздух, касаясь своими губами моих губ.
– Ну почему же неприступный? – я не трогаю ее руками. – Я здесь, весь в твоем распоряжении.
– Но только до утра. Или пока не насытишься, – Юля разворачивается ко мне спиной, вжимаясь пятой точкой мне в пах. О Боже! Когда этот лифт, наконец, приедет.
– А как бы тебе хотелось? – специально провоцирую ее.
– Насовсем. И не тайно, – стонет она, откидывая голову мне на плечо.
– Я же сволочь, Макеева, – ухмыляюсь.
– Сволочь, – отталкивается от меня, когда двери лифта распахиваются, и вылетает на площадку. Злится. Вижу это по ее дерганным движениям. Ничего, сейчас успокою. Веду ладонью между ее бедер, касаясь уже влажных трусиков. С ее губ срывается стон.
Открываю ключами дверь. Внутри темно. Но нам это не мешает. Впечатываю Юлю в стену. Ее тихий вскрик. Мой смех. Больше не могу себя сдерживать. Рывком задираю Юлино платье, сдвигаю в сторону полоску стрингов и вхожу в нее сразу двумя пальцами. Мокрая и горячая.
– Климов, – шипит она, упираясь руками в стену.
– Заткнись, Макеева, – достаю из кармана пиджака презерватив. Пока облачаюсь, Юля вырывается и проходит дальше, в гостиную.
– Куда? – хватаю ее за локоть и разворачиваю.
– Ты сегодня нетерпелив, – мурлычет она, обвивая мою шею руками.
– Именно. Я нетерпелив. И прекрати меня дразнить. Иди сюда, – подхватываю Юлю под бедра, вжимая спиной в стену. Сразу вхожу до упора.
– Черт! – вырывается у нее. – Аккуратнее.
Потерпишь, дорогая. Сегодня я хочу ТАК. Она дышит часто, цепляясь за мои плечи пальцами. Но в какой-то момент замирает. Тело ее каменеет и Юля начинает меня отталкивать.
– Марк, – шепчет тихо. В ее голоса страх. – Марк.
Паника.
Да что такое?
– Марк, – отталкивает сильнее.
– Макеева, – пытаюсь усмирить ее. Не хочу сейчас играть в недотрогу. Хочу секса.
– Марк, – Юля спрыгивает с меня и лупит по выключателю. Вспыхивает свет, ослепляя.
– Какого черта! – возмущаюсь я, но она смотрит не на меня. За спину. В ее глазах ужас. – Да что с тобой?
Разворачиваюсь за ее взглядом.
– Твою мать! – вздрагиваю от неожиданности, столкнувшись с широко распахнутой парой глаз. – Ты кто?
– Алиса, – заикается девчонка. На вид ей лет шестнадцать.
– Алиса? – не понимаю я и тут же доходит. – Алиса!
Резко отворачиваюсь, пытаясь запихать член обратно в штаны. Сложно. У Макеевой уже глаза на лбу.
– Марк, кто это? – поспешно одергивает она платье.
– Что ты тут делаешь? – снова разворачиваюсь к своей головной боли.
– Я… Жду тебя… Вас, – растеряна и напугана. Убил бы! Такой кайф обломала.
– Почему здесь? – рявкают так, что она вздрагивает. – Почему не в комнате?
– У меня… Я не знаю, где моя комната.
– Здесь четыре спальни, – раскидываю я руки в стороны. Раздражает. Нет, бесит! – Выбирай любую.
Ее глаза начинаю наполняться слезами. Губы дрожат. Только этого мне сейчас не хватало.
– Идем, – приказываю ей, стремительно уходя в сторону комнат. – Давай.
Привожу ее в самую дальнюю спальню.
– Пользуйся. Твоя. Спокойной ночи!
Мне плевать, как это выглядит. Мне плевать, что она сейчас думает обо мне. Мне плевать, что я веду себя грубо с сиротой. Мне ПЛЕВАТЬ! Она испортила мои планы. И жалеть я ее не собираюсь.
– Марк, что это за девушка? – шепчет ошарашенная Юля.
– Это… Моя… – не могу произнести.
– Только не говори, что это твоя дочь, – распахивает она в ужасе глаза.
