Теперь он и вовсе расхохотался, сворачивая на неприметную винтовую лестницу. Железная дверь была в самом верху. Тот же узор, что и на кругу библиотечной двери, покрывал всю поверхность, крупные остроконечные заклепки придавали ей устрашающий вид. Волтуар остановился перед ней, склонил голову к груди. Темные локоны упали на глаза, скрывая их. Тихий шепот мгновенно утонул в шелесте ветра, пронесшегося в узком коридоре, пошевелившего волосы и охладившего кожу. Я невольно поежилась, обняла себя и оглянулась.
– Не бойся, Асфирель, – едва слышно произнес Волтуар.
Он не поднял головы, и его глаза светились сильнее обычного в тени. Губы тронула легкая улыбка, совершенно не успокаивающая.
– Тебе придется помочь мне, – громче произнес он, чуть приподнимая стопку книг в руках.
– Что мне нужно сделать? – нахмурилась я.
– Подойди ближе.
Я несмело шагнула к нему, оставляя между нами полметра.
– Еще ближе, – дрогнула его улыбка.
Вдохнула глубже и сократила расстояние, подняла голову и старалась не выдать очнувшегося волнения внутри. Волтуар снова прошептал что-то на непонятном языке, и я отвлеклась на массивный перстень на его руке. До этого мутный бело-серый камень словно раскалился, по нем прошлась рыжая огненная рябь, которую мгновенно поглотило холодное голубое сияние. Я вздрогнула, уловив движение, втянула голову в плечи, но устояла на месте. Волтуар склонился ко мне и прошептал:
– Ближе.
Я знала, чего он хочет. В голове на долю секунды помутнело – и когда я осознала, что тянусь на носочках к нему, уже не могла остановиться. Прикосновение губ перевернуло все внутри, выбило шумный выдох, но руку что-то укололо, отвлекло. Я отпрянула от шан’ниэрда и глянула на метку – синяя.
– Разрешение продержится совсем немного, – обыденно сказал Волтуар. – Открой дверь.
Она поддалась легко, будто совсем ничего не весила. Петли не скрежетнули, не скрипнули – ни единого звука. Сразу же у входа оскалившись нависали две статуи гарпии. В углах стелилась густая тьма, не позволяя рассмотреть, что стоит на полках высоких шкафов. В маленькую, темную комнату сквозь крохотное круглое окно у потолка проникал солнечный свет. Он ровным, немного режущем глаза, столпом падал на высокий постамент и отражался от блестящей поверхности книги.
– Возьми ее, – равнодушно приказал Волтуар. – Только осторожно, не порежься.
Громоздкая, в позолоченной, а может, золотой обложке она казалась неподъемной. Россыпь драгоценных камней предостерегающе блестела острым голубым бисером по углам. В центре раскинуло ветки дерево с изумрудными листочками, но корни были окроплены рубинами, будто напитывались кровью. Пальцы коснулись нагретой солнцем поверхности, метка чуть кольнула холодом руку, но в тот же миг неприятные ощущения прошли.
– Если будет тяжело, скажи – поменяемся.
Я молча кивнула, аккуратно прижимая к груди тяжелую книгу и проходя мимо Волтуара на выход. Оглядывалась с любопытством, ожидая хоть какой-нибудь реакции духов на то, что я выношу книгу из пугающего хранилища, но ничего не произошло.
– Это из-за метки? – поинтересовалась я, спускаясь впереди правителя по лестнице.
– Небольшое отличие небесных от почтенных – нам позволено гораздо больше. Дариэль не солгала: духи придут в ярость, если решат, что ты хочешь обокрасть их, – ответил он. В коридоре обогнал меня, с улыбкой бросая: – В мой кабинет.
По еще пустому дворцу мы шли быстро и молча. Я почти бежала за Волтуаром, а он двигался плавно, гордо – скользил, а не шагал.
В кабинете у дивана стоял маленький, но крепкий столик. Волтуар скинул свою ношу на него и осторожно забрал у меня книгу из рук.
– Присаживайся, – кивнул на диван. – Завтрак сегодня принесут сюда же.
Я скромно присела, до сих пор до конца не понимая, что происходит. Правитель будет учить меня? Читать мне?
И вправду, через несколько мгновений он опустился рядом со мной и потянулся к маленькой шкатулке – она помещалась на его ладони, будто игрушечная.
– История Фадрагоса берет свое начало с пыли бытия и желания духов, – буднично заговорил он, медленно открывая крышку.
Внутри, на красном бархате, лежал крохотный обрывок чего-то светлого. На нем черными точками отображалось дерево – маленькая копия того, что имелось на обложке книги. Только некоторые точки на ветках были соединены линиями, а они формировали символ.
– Жизнь, – произнесла я, узнавая рисунок, который так часто попадался в книгах с легендами Фадрагоса.
– Это было выбито на коже первого правителя шан’ниэрда нашего региона.
– Его кожа? – невольно напряглась я.
Сглотнула, когда Волтуар кивнул, продолжая говорить:
– Древо духов, или иначе древо жизни, огромное. Его крепкие ветви раскинуты широко под землей. Оно удерживает Фадрагос от падения в пристанище мертвецов – в вечную тьму и пустоту, – чуть улыбнулся Волтуар, поднося шкатулку с обрывком ближе ко мне. – Каждый вечер солнце умирает, напитывая почву кровью погибших, чью смерть оно успело застать за свою короткую жизнь. Оно освещает эту кровь светом, помогает ей напитывать древо. В нем мы все едины, Асфирель. Только в нем мы забываем о наших различиях.
Волтуар закрыл шкатулку, отставил на стол и потянулся к небольшой потрепанной и пожелтевшей книге. Он открыл ее сразу в середине и стал листать дальше.
– Луна, в отличие от солнца, живет вечно. Но она заплатила за вечность высокую цену. Замораживающий чувства холод бережет ее память и усмиряет гнев, ненависть. Она видит многое, Асфирель, запоминает, впитывает в себя и не может забыть. Наблюдает за нами даже днем, когда солнце ослепляет нас, позволяя отдохнуть от ледяного взора.
Он прекратил листать, а я задышала рвано, глядя на рисунок знакомого существа. Чувствуя, как холодный страх скользнул вдоль позвоночника, поиграл волосками на шее, затылке. Мурашки по коже. Регион Ночной смерти мне не удалось забыть до сих пор.
– При лунном свете жизнь дается тем, кто способен ее отбирать, – сказал он, а я поежилась, вспоминая шелест чудовищ и звук, будто осыпается песок и камни. Ту боль, которую приносили прикосновения существ из тьмы. – Они приходят из бездны, живут в ней, пропитаны ею, – проводил пальцами под строками, читая вслух…
Я слушал рассказ путника и верил ему. И грязнуля Волк – тоже. Все верили. Только блаженная Тивила снова потягивала свою настойку дурмана. Мы были уверены, что старик прячет в мешке что-то ценное, поэтому терпели несколько часов. Он крепко прижимал его к себе и иногда поглаживал. Мы разобрались бы с ним раньше, но боялись. Гар’хорт, я видел, как огонь тянулся к его крючковатым пальцам и разжигал мудрость в глазах слепца. Разве такое могло быть? Но мы не безумцы! Он не мог видеть нас, но даже бродячий плут Карригар позже признался, что чувствовал, как старик копошится в его мыслях. Он выворачивал что-то внутри нас наизнанку, видел то, что мы прятали ото всех. Сейчас я пишу это и жалею обо всем, что мы сотворили с ним. И этот мешок… Что за тьма была в нем? Но выбора у нас тоже не было. Хоть слепец и не говорил прямо, но он знал. Все знал. Я ненавидел его еще с первых секунд, когда он приблизился к нам. Столько дней мы ждали, когда белый дракон отправится на охоту и оставит деревню без защиты. Никто не должен был узнать о том, что мы собираемся сделать. А старик точно узнал. Мы были уверены, хоть и не знали откуда эта уверенность. Мы оставили его под древом батифриана, а наутро он исчез. Хищники не могли сожрать труп бесшумно! Гар’хорт, впервые в жизни мне страшно, и я сожалею обо всем, что мы творили. Я не писал с тех пор, как мы сбросили с обрыва Валиру, но надеюсь ты разберешься в записях, если нас не станет. Я уверен, это важно. Прочти все, что сказал старик и попробуй разобраться…
Волтуар перевернул страницу, но читать не продолжил. Я подняла голову, встретилась с его взглядом и немного смутилась – заглядывала в книгу, рассматривая небольшие иллюстрации и не заметила, как оказалась совсем рядом с правителем. Как почти прижималась к его плечу щекой.
– Эти истории у нас рассказывают детям. Просто в варианте для них многое убрано.
– Кем они были? – нахмурилась я, забывая обо всем. – Почему в начале записей рисунок лунных охотников?
– А ты видела их? – склонил он голову к плечу.
Я глянула в окно. Дневной свет успокаивал, притуплял воспоминания.
– Издали, – солгала, не желая вдаваться в подробности. Я прекрасно запомнила, как пробирает озноб от каждого прикосновения.
– Они были разбойниками, Асфирель, – тихо сказал Волтуар. – Жестокими и одновременно жалкими. Мы бы не узнали о них, если бы один из них не умел писать и не носил с собой дневник, как память о прошлом. Его вещи – единственное, что осталось целым. Позже эту историю переписывали и распространяли, стараясь ничего не исказить и не заменить. Если слепой старик, Тавирд, снова придет в Фадрагос, его должны узнать. Возможно, трагедию удастся избежать.
– Он, как Анья, да?
– Да, как она. Но Анья только разрушает, а Тавирд меняет наш мир навсегда. Многие не знают об аномалиях, но долго удерживать тайну о них не получится. Вместе с ними Повелители приходят в Фадрагос гораздо чаще. Мне продолжать читать, или ты хочешь позавтракать?
– Продолжайте, – не раздумывая выбрала я.
Он нес какой-то вздор! Говорил, что древо растет под миром. Его корни впитывают нашу смерть, а затем оно пропускает нашу суть через себя, чтобы на его ветвях расцвела жизнь. Наша пролитая кровь позволяет ветвям крепнуть и разрастаться. Старик рассказывал странные, пугающие до дрожи вещи. По его словам, все существа Фадрагоса размножаются и мир тяжелеет. Тяжелеет от каждого существа, от каждого нового ребенка. И древу нужно крепнуть, чтобы мир не рухнул в небытие. Этот слепец пугал своими речами! Только подумай, какую чушь он нес! Древо гниет, если кровь темнее обычной; ветки иссыхают и обламываются, если древо питается порченной кровью. Говорил, что тьма живет в нас. О какой тьме он говорил, если сам притащил ее? Он сам ласкал тьму. Гладил мешок с ней! Сказал, что древу больше нельзя отмывать нас от грязи, что вся чернота должна остаться на поверхности. Что луна подарит нам вечное скитание, запомнит каждого из нас и не отпустит. А если не она, то кто-нибудь другой. Говорил: жадность порождает жадность, а ненависть остается в сердцах даже после смерти. Что ее необходимо побеждать еще при жизни, а не тащить к древу за собой. Тивила хохотала, слушая его, а Волк не позволил ему молвить больше ни слова. Он вырезал скверный язык, пока старик еще был жив. Мы добили его, и Карригар бросил его к корням батифриана с пожеланиями, чтобы безумный старик сам стал кормом безмозглому древу…
Гар’хорт, брат мой, странные дела творятся. Надеюсь, ты доберешься сюда быстрее, чем планировалось, и тебе не придется читать мой дневник. Надеюсь, я сам расскажу тебе о случившемся.
Ночью белый дракон кружил поблизости, наверняка, принюхиваясь, чтобы выбрать направление для охоты. Мы с Волком проникли в деревню за полночь. Слухи правдивы: зелье духа существует! Староста разливал его по склянкам и прятал в сундуки. Мы не позволим увезти его. Только представь, что все остальное тоже правда. Мы станем могущественными, если выкрадем его!
Но меня тревожат тот старик и его речи. С хорошими вестями о драконе нагрянули и плохие. Пару дней назад почки батифриана почернели. Они всегда были как молоко, а тут черные, матовые. Никогда такого не видел! Тивила приглядывалась к ним, а в эту ночь, когда мы с Волком уходили, она попробовала одну на вкус. Ты же знаешь, как она любила поддерживать свой разум в счастье. Карригар клялся, что видел, как она замертво падает к корням, как ее кровь выступает через кожу и впитывается в землю. Он сказал, что и приблизится к ней не успел, а от нее уже остались лишь кости, обтянутые сухой кожей. Мы разрезали ее… В ней не осталось ни капли крови! Труха и кости. Гар’хорт, а если слепой старик был прав?..
Брат мой, сегодня я чудом спасся. Мне трудно писать тебе. Прямо сейчас за мной наблюдают. Я не уверен, что это Карригар и Волк, но клянусь, видел их обращение. Их поглотила тьма. Я не знаю, с чего начать… Мысли путаются. Сейчас мне по-настоящему страшно. Древо раскрыло почки прямо перед нами, но мы успели ускользнуть от черноты, что оно выплюнуло в воздух. Ветер унес ее в сторону деревни. Крики и плач донеслись оттуда спустя несколько минут, а потом стало тихо. Даже кур и коз не было слышно. Мы боялись идти туда, хоть и видели, как дракон улетал на рассвете. Ждали до заката у пещеры. Мне повезло, что я скрывался в тени, и лунный свет не коснулся меня. Он обжег тела Карригара и Волка, испепелил их плоть, но не тронул тьму. Старик был прав: она живет в нас… Прямо сейчас она смотрит на меня нечеловеческими глазами. Они убьют меня, если доберутся в пещеру, но кажется, огонь не позволяет им войти. Если верить словам старика, то они живут только при лунном свете. Я уйду с рассветом, но оставлю дневник тут. Если вдруг ты придешь и прочтешь его – беги!..
Я в отчаянии. Просил прощения и молил старика, но тщетно. Вспоминал всех, кого обидел, и просил прощения у них, но не знаю, поможет ли. Брат мой, Гар’хорт, прости, если я чем-то оскорбил тебя. Быть может, я смогу очистить себя от тьмы. Я искренне хочу этого, но не уверен, что поможет.
В эту ночь я слышал смех и шепот старика. Он назвал свое имя, запомни его и расскажи всем – Тавирд. Он высокий и худой, одет в лохмотья, а длинные седые волосы грязны и спутаны. Его глаза белые от слепоты. Он любил говорить о времени: дни, часы, секунды… Мы тоже часто говорим о времени. Сбереги себя от встречи с безжалостным монстром. Быть может, упоминая время, мы призываем Тавирда.
Пришла глупость в голову, что если отмерять время иначе, чем отмерял его этот необычный старик, то мы будем ступать с ним разными дорогами. Я о многом думал…
Тавирд шептал ночью, что оставит мне выбор на следующую ночь: превратиться в чудовище живущее в камне, заточить себя в сырой тьме или выйти на лунный свет после заката. На рассвете я смеялся, покидая своды пещеры. Но, Гар’хорт, я не сумел выбраться из нее…
Белый дракон вернулся еще до рассвета и, видимо, в деревне все в самом деле мертвы. Ты слышал, как плачут драконы? Я думал, что мое сердце тоже разорвется от тоски. Но я заткнул уши, и это помогло. Я не успел уйти далеко, когда услышал гул пламени. Дракон выжигал черный лес, а затем отправился дальше. Наверное, он успокоится, когда иссушит эту землю навеки, чтобы ни один росток больше не смог пустить тут корни. Мне пришлось спрятаться от пламени в этой же пещере. Больше было негде. Тут все в дыму, а из-за огня снаружи я не могу понять, сколько осталось до ночи. Все пылает багровым цветом. Если не задохнусь от дыма, превращусь ли я в чудовище?..
Глава 7. Самопожертвование или целеустремленность… Эпизод второй
– Он превратился в чудовище? – спросила я.
Волтуар закрыл книгу, улыбнулся, глянув на меня, и произнес:
– Да, Асфирель. Он позволяет остаться в пещере всего на одну ночь, как позволил ему Таверд. Сейчас, когда мы научились говорить с духами, лунные охотники нам не страшны, но раньше жизнь была иной. Огонь не оберегал всю ночь, если его не поддерживали, а храбрецы спешили победить чудовище. Многие погибли, прежде чем остальные бросили героизм и стали сторониться этого места. А теперь ни лунные охотники, ни чудовище из пещеры не страшны даже детям, – он положил книгу на стол. – От Таверда мы узнали о древе Жизни. От него же узнали, что солнце живет от рассвета до заката.
– Но ведь оно восходит снова, – нахмурилась я.
И чему верить? На Земле многое знали о жизни, о планетах и звездах. В Фадрагосе верят в абсолютную ерунду, потому что когда-то им об этом рассказал слепой старик. И даже не старик сочинил эту историю, а какой-то разбойник. Вдруг выдумка? Тогда, казалось бы, все очевидно: он написал ересь, и в нее поверили. С другой стороны, я помню лунных охотников и жертв, застывших в камне.
– Ты никогда не видела, как умирает существо, но продолжает дышать, есть, говорить?
– Нет, – неуверенно ответила я. Можно ли назвать мертвыми тех, кто страдает какими-нибудь психическими заболеваниями? Определенно нельзя.
Волтуар поднялся и направился к письменному столу, на ходу объясняя:
– Бывает, мы теряем память и просыпаемся совсем другими, чаще – счастливее обычного. В народе такое явление называют болезнью солнца – оно тоже теряет память после заката, поэтому на рассвете всегда светлее и нежнее. К полудню успевает насмотреться на смерть по всему Фадрагосу. Когда она насильственная, солнце раскаляется от гнева, но еще не обжигает, еще способно видеть доброту Фадрагоса. Однако к закату гнев скапливается, застилает взор солнцу, и нас спасает от гибели только старость. Обычная старость, Асфирель. – Волтуар взглянул на меня из-под челки, сжимая в кулаке маленький камень призыва. – У постаревшего солнца нет сил, чтобы уничтожить мир. Оно умирает в ярости, забирая души и кровь погибших, уносит их к корням древа Жизни вместе с собой. К утру древо очищает ему память, как когда-нибудь очистит память тем, кто умер. Они рождаются невинными, как и солнце. – Улыбнулся, медленно направляясь обратно ко мне, и тихо спросил: – Как думаешь, Асфирель: оно рождается заново, не умирая, или умирает, но восходит вновь?
– Я не знаю. – Я смутилась, совершенно запутавшись.
– Существо умирает тогда, когда умирает его память, – громче произнес он, остановившись напротив и глядя на меня сверху вниз, – потому что оно становится совсем другим. Известные мудрецы задавались этим вопросом и многими подобными. Например, Вольные не теряют память – только эмоции. Однако при этом нельзя сказать, что они остаются теми детьми, какими их запомнили. Вольные умирают для семьи, а семья – для них. Из-за их потери эмоций теряется родственная связь, но память всегда остается с ними. Ситуацию с Вольными так и не отнесли к болезни солнца, потому что это не болезнь, а выбор духов. Но все признали, что они тоже умирают, пусть и совершенно иначе. Когда первые Вольные только появились, подобные вопросы поднимались в обществе повсеместно. Их рассматривали всесторонне, строили теории, предположения, фантазировали.
Волтуар совсем широко заулыбался, вовсе утратив схожесть с правителем. Я пыталась отвести от него взгляд, опустить голову, отвернуться, но не получалось. Странное состояние: когда пристальное внимание со стороны пробуждает твое собственное любопытство. Волтуар долго молчал, рассматривая мое лицо, а затем склонил голову набок и с той же широкой улыбкой продолжил говорить:
– Бурно и недолго обсуждалось нелепое предположение, что в Фадрагосе может появиться тот, кто будет все помнить, не лишится эмоций, останется в здравом уме, однако при этом умрет, продолжая жить. Никто даже не смог придумать ситуацию, чтобы все условия были учтены.
Волтуар присел на корточки передо мной, а я все же отвела взгляд от его глаз и тихо произнесла:
– Я не умерла.
– Не для всех. Станешь это отрицать?
Я сжала кулаки, цепляя ногтями бархатную обивку дивана. Елрех рассказывала, что правителей воспитывают так, чтобы близкие не могли повлиять на их правление. Они любят родных, но отдалены от них. И все-таки Волтуар должен понимать, как мне больно слышать о том, что мои родители могли меня похоронить.
– А что случается с теми, кто умирает ночью? – перевела я неприятную тему разговора на менее неприятную. – Солнце умирает, и проводника душ не остается.
– Мы не знаем, – нахмурился он. Шумно вздохнул, поднялся и стал медленно расхаживать по кабинету, сцепив руки за спиной. – У каждой расы и у каждого региона свое поверье. Многие из нас делают все, чтобы встретить смерть с солнцем. Хуже, если небо затянуто тучами – значит, солнцу не удалось забыть, либо оно вспомнило прожитую жизнь. Тогда великие духи Фадрагоса заступаются за нас. Не все мы виновны в гневе солнца и ненависти луны. Шиллиар плачет, чтобы остудить землю там, где солнце запомнило больше всего злодеяний.
– А если дождя долго нет? Разве это не плохо?
– А почему должно быть плохо? – остановился Волтуар и уставился на меня.
– Почва должна напитываться водой, чтобы был урожай, – пожала я плечами.
– У вас до сих пор так? – изумился он. Едва заметно покачал головой и продолжил: – Первые существа расселялись у рек. Затем последовала эра магии, и все в Фадрагосе крутилось вокруг этой великой силы. Было множество различных магов, которые обладали Единством с духами. Именно для их обучения формировались первые гильдии. А затем началась война предков…
Духи сложились в символ недалеко от Волтуара, освещая золотистым светом ровные черты лица и усиливая тени. Правитель подошел к двери, открыл ее, пропуская внутрь кабинета двух служанок с подносами. Они оставили завтрак на столе и, не отрывая взгляда от пола, вышли.
– Давай позавтракаем, а потом я расскажу тебе о войне предков, – произнес Волтуар, перекладывая книги с маленького стола на письменный.
Завтракали молча, сидя на диване в полуметре друг от друга. Я украдкой поглядывала на него, старалась присматриваться к красоте и игнорировать рога, удлиненные коготки и хвост с тонкой кисточкой. Впрочем, либо зелье действовало безотказно, либо внезапная забота Волтуара располагала, а может, я просто начала привыкать к нему. Разглядела в нем человечность, несмотря на внешнее различие. К змеиным, слишком ярким глазам я точно успела привыкнуть. В конце концов, у Ромиара волчьи глаза и пепельная кожа пугали сильнее. Или это просто воздействие тяжелого и опасного нрава Вольного… Все они ужасны. Все.
Вольный. Наверное, теперь только он стоял между мной и Волтуаром. Не давал забыть о себе, приходил в сновидениях и просил поговорить с ним, позволить объясниться, а мне никак не удавалось согласиться. Словно голос отнимался, а тело не слушалось. Я часто просыпалась в момент, когда его кожа плавилась и стекала по щеке бурой массой, пачкала шею, разъедала плоть – и он умирал задыхаясь. Гораздо страшнее, чем было в реальности. К тому же я прекрасно понимала, что чувствую к нему. Вспоминала наши разговоры, его намеки, голос, зелено-карие глаза, в которых всегда таилась хитринка. Даже просто от воспоминаний мурашки бегали по коже, я невольно обнимала себя, стараясь представить его объятия. Его прикосновения.
– Если ты поела, я вызову слуг, пусть уберут все.
Волтуар улыбнулся, застукав меня за подглядыванием. Я опустила голову и кивнула, отставив чашку с цветочным чаем.
Он снова поднялся за камнем призыва, негромко полюбопытствовав:
– Сейчас тебе нравится, как мы проводим время?
– Да, почтенный… – закусила губу, глядя на его спину, и почти сразу исправилась: – Да, Волтуар.
– Есть какие-то пожелания?
Он на мгновение обернулся, и в его глазах едва ли просматривались ласка и забота. Я зажмурилась, опуская голову, чтобы спрятать лицо под упавшей челкой. Так ли интересно ему рассказывать кому-то историю Фадрагоса? Не ради этого он возится со мной.
– Нет, благодарю. Мне все нравится, – как можно убедительней сказала я.
– А вот у меня пожелания есть, – мягко произнес он перед тем, как открыть дверь служанкам.
Я не рискнула спрашивать о пожеланиях при посторонних, а когда мы остались наедине, он подошел ко мне и подал руку. Взявшись за нее, поднялась и затаив дыхание наблюдала, как Волтуар с удобством усаживается на диване. Не сопротивлялась, когда он потянул меня за руку. Мне не оставалось ничего, как только сесть на его колени, стараясь подавить опасения, дрожь, и смириться с накатившим теплом и легким головокружением.
– Обнимешь меня? – спросил он, аккуратно убирая мою косу за спину. – Или так не принято в вашем мире?
Я выдавила из себя улыбку и положила руку ему на плечо. Взгляд цеплялся за наросты, спрятанные под волосами Волтуара, где кожа покрывалась мелкими рубцами, дальше твердела и плотно огибала начало светлого рога.
– Тебя что-то смущает? – спросил он, и моя улыбка против воли стала виноватой.
Можно ли шан’ниэрду сказать, что меня, человека, смущают его отличия от человека? Насколько оскорбительно для них такое признание?
– Просто интересно, как вы спите, – утаила я истинные причины. В походе успела насмотреться на спящего Ромиара. – Цепляются ли рога… Наверное, опять неприличные вопросы задаю.
Волтуар усмехнулся, кажется, совсем не обидевшись.
– Мы никогда не спим на спине, – ответил, потянув меня на себя. Моя щека едва не коснулась его щеки. Пришлось упереться второй рукой ему в грудь, чтобы не налечь на него всем весом. – Наволочки шьют из плотной, скользящей ткани. Если все же необходимо лечь на спину, тревожим духов воздуха. Шан’ниэрдам они помогают неохотно, но помогают.
– Почему? – спросила я, млея от поглаживаний по спине.
– Мы нашли нескольких духов воздуха, – прошептал он, пощекотав дыханием кожу на плече. – Конкретно эти предпочитают общество порывистых, непоседливых, буйных. Думаю, они единственное исключение васовергов. Тебе, может быть, неизвестно, но эта раса не любит прибегать к помощи духов, но от Истара отказаться не могут. Видела их рога? Они даже на бок не способны лечь.
Дрожь пробирала все тело, когда Волтуар оглаживал ногу и прикасался губами к плечу, ключице.
– Вы хотели рассказать мне о войне, – судорожно выдохнула я.
Осознание все еще боролось за трезвость, но в голове прилично шумело. Казалось, что я пребываю одновременно в реальности и где-то на грани сна, но что-то удерживало от того, чтобы сорваться в него.
– Твоему жениху стоило бы завидовать, если бы вас не разлучили, – отстранился Волтуар, опрокидываясь на спинку дивана. Я не заметила явного недовольства, хоть он и хмурился, разглядывая меня. – Есть вероятность, что ты будешь видеть и чувствовать его, находясь со мной.
– Простите, почтенный.
Я хотела подняться и пересесть, но он мгновенно обхватил меня за талию, удержав, и произнес, заглянув в глаза:
– Я не виню тебя. Ты ведь помнишь, что я такой же? У меня есть любимая, но мы не можем быть вместе.
– Что вам мешает? – поинтересовалась я. Его понимание, и вправду, успокаивало.
Он снова потянул меня на себя, уткнулся в шею, но не целовал. Ответил, обжигая дыханием кожу:
– Она любит другого. Другого правителя, Асфирель. Иногда возникают глупейшие ситуации, какие-то нелепые случайности, которые отбирают полноценную жизнь или позволяют осознать, что до какого-то мгновения ты и не жил вовсе. Мне рассказывать о Фадрагосе дальше?
– Да, – отчего-то прошептала я, не желая нарушать тишину громким голосом.
– Тогда обними меня. Надоело слышать, что ты благодарна мне, но не видеть эту благодарность. И не проси прощения, – опередил он, заставляя закрыть рот, за долю секунды до того, как я выдавила бы из себя звук. – В большинстве случаев ты не раскаиваешься, а всего лишь придерживаешься правил приличия.
Запах Волтуара перебил все цветочные ароматы, тепло от тела согревало, но совсем не успокаивало. Однако я обняла. И даже осмелилась пойти ему навстречу, скинув сандалии и подтянув ноги к себе. Если он и удивился, то виду не показал. Когда положила голову на его плечо, услышала, как он усмехнулся. Коготки не оцарапали, цепляя челку и убирая ее со лба. Волтуар заправил мои волосы за ухо и, поглаживая шею, обводя овал лица, принялся полушепотом рассказывать о войне предков.
Мне казалось, многое, очень многое я слышала о ней. Об утраченном Единстве с духами, а, следовательно, о потере магии в Фадрагосе. О том, что в меньшей степени война повлияла только на драконов, но и те по какой-то причине стали выбирать себе друзей только среди агрессивных рас. О том, что сведений о войне осталось слишком мало, их будто уничтожили или спрятали. Волтуар рассказал, что один из культов, обосновавшийся среди опасных гор, скрывает какие-то важные сведения о начале конфликта. От этого же культа пошло одно из предположений, что в войне виноваты две расы, одна из которых – люди. Эта версия живет ни одно поколение, и в нее верят, потому что она объясняет многие изменения и события тех времен.
– Соггоры прекрасные правители, Асфирель. Не могу отрицать, что один соггор справится с властью в регионе лучше, чем трое шан’ниэрдов. Когда дело касается ответственности перед множеством существ, они без сожалений и раздумий перешагнут через родных и любимых, но исполнят долг.
– Непривычно, что о них кто-то хорошо отзывается, – призналась я, закрыв глаза и вспоминая, как Вольный защищал сильнейшую расу Фадрагоса.
Волтуар обнимал меня, но сидел неподвижно. Только его грудь размеренно поднималась и опускалась, убаюкивая меня.
– Не они затеяли войну, а беловолосые шан’ниэрды, но именно соггоры не захотели остановиться, когда можно было. Беловолосые шан’ниэрды самовлюблены в той же степени, как и самокритичны. Они всегда стремятся доказать себе и остальным, что достойны уважения, что способны на большее, чем остальные. В то время не существовало понятия «раса людей». Вы воспринимались… – он вдохнул глубже. – Вас не считали достойными и ценили, как…
Очередная заминка. Неужели старается не обидеть меня?
– Не страшно, если услышу правду, – прошептала я, не открывая глаз.
– Если тебя начнет что-то тревожить, сообщи, – погладил он мое плечо и продолжил: – Вы ценились, как скот. Животные, обладающие интеллектом и умом не хуже, чем у виксартов и васовергов. Из найденных писем торговцев исследователи узнали, что вы стоили немногим больше, чем обученный ездовой волк. «Самки» были дешевле, потому что от тяжелых работ умирали быстрее, а от частого разведения чахли, теряли силы и разум. Все хорошо, Асфирель? – спросил он, когда я съежилась и невольно напряглась.
Волоски приподнялись на шее, а внутри все окаменело. Рабство ли это? Или что-то гораздо ужаснее?
– Да, я в порядке, – хрипло произнесла и сразу же спросила: – Как все изменилось?
– Беловолосые шан’ниэрды самосовершенствовались, – усмехнулся он. – Они с трудом находятся рядом с другими расами. Для них существует огромнейшая пропасть даже между нами. Не удивлюсь, если твой друг презирает меня и считает глупцом.
– Он всех считает глупыми, – нахмурилась я, но вспоминала о Роми без злобы. – Кроме Ив и Елрех.
– Он полюбил полукровку, Асфирель. Только сильные духи сумеют показать ему ее недостатки, чтобы вернуть Вольного к миссии. У остальных шан’ниэрдов не осталось бы ни единого шанса. Что касается исследовательницы, думаю, она прекрасно понимает: Вольному не выгодно ее обижать. Если бы не выбор духов, он не подпустил бы и ее к себе. Особенность расы… – тише протянул он.
Я ощутила, как Волтуар склоняется ко мне, как его рука сжимается на моем бедре. Пальцы второй руки ласково скользнули по скуле, погладили щеку – мое дыхание сбилось. Едва ли удавалось усидеть на месте: хотелось либо вскочить и оказаться как можно дальше от шан’ниэрда, либо поцеловать, обнять крепче…
– В то время наша раса тоже сторонилась всех. Даже людей. Тем более вас, – полушепотом сказал он и продолжил говорить громче: – В древних свитках писали, что беловолосый шан’ниэрд публично казнил себя, когда осознал, кого полюбил. Когда влюбленность к человеку, к животному, повторилась, и они, и мы, темноволосые шан’ниэрды, отказались содержать людей. В какой-то момент эта отстраненность стала привычной, и впечатления от произошедшей трагедии позабылись. А беловолосым собратьям хотелось развиваться дальше. Они заинтересовались вопросами милосердия и победой над собственными недостатками. Важнейшим из них считался неприятие других рас. Где-то говорилось, что тогда же ими поднялся вопрос о гуманности, а от него рассуждения коснулись разумности людей. Именно беловолосые шан’ниэрды первыми отказались считать вас животными и ввели в общество новую расу. И это развязало крупнейшую войну в Фадрагосе, которая длилась ни одно поколение.
– Получается беловолосые шан’ниэрды заступились за расу, которую избегали? – нахмурилась я.
– Избегают и ненавидят, – поправил он. – Как и многих других. Они считали, что такой радикальный шаг избавит их от недостатков.
– Совершенная раса, – с осуждением пробубнила я, вспоминая нашу историю.
Как много нужно стремления к лучшему, чтобы рискнуть всем миром? С другой стороны, людей не считали за людей – такая ли это неоправданная причина?
Волтуар усмехнулся, пощекотав мои волосы на виске, и продолжил:
– Мы, темноволосые шан’ниэрды, зачастую испытываем трепет перед беловолосыми собратьями, вдохновляемся их поступками, неосознанно подражаем им. Не знаю, почему природа вложила в нас эту слабость, но история показала, как неразумно ее отрицать. Последствия бывают непростительными.
Очередной выдох Волтуара словно был пропитан душевной тяжестью, будто правитель собирался делиться чем-то постыдным, болезненным.
– Долгое время после войны сильнейшие роды темноволосых шан’ниэрдов учились контролировать эти чувства, чтобы самостоятельно править регионами, а не отдать власть тем, кто едва не погубил Фадрагос. Мы осознанно отдалялись от второй линии шан’ниэрдов. Сейчас наши слабости уже не тайна, но тогда расы тщательно скрывали собственные недостатки друг от друга. До войны мои предки еще не умели справляться с любовью к беловолосым собратьям и преклонением перед ними. Наша любовь делает нас слабее, Асфирель.
– Их отстранили от власти, потому что они боролись за права людей? За это вы их вините? – изумилась я. Даже отодвинулась от Волтуара, чтобы посмотреть ему в глаза.
Он выглядел абсолютно спокойным. Несколько секунд разглядывал мое лицо, а затем крепко обнял меня за плечи, вынуждая снова прижаться к нему. До этой секунды я была уверена, что любой, кто наделен властью, обязан быть сильным, холодным, расчетливым, но теперь растерялась. Троица правителей региона Цветущего плато всегда казались мне непоколебимыми, но сейчас я чувствовала, замечала печаль Волтуара, его подавленность.
– Когда соггоры отказались принимать людей за равных, шан’ниэрды объединились против них, – продолжил говорить он. – Рассаты искали оптимальное решение для двух сторон, а доброжелательные гелдовы просто не ввязывались в зародившийся конфликт. Асфирель, никто из них и подумать не мог, что жаркие споры обернутся кровопролитием, – произнес так, будто извинялся за случившееся. – Фангры – очень предприимчивая раса. Они легко и с радостью поддерживают любые перемены. Тогда они были расселены в отдаленных регионах от Обители соггоров. И, как и гелдовы, ни во что не вмешивались, но когда до них дошли вести, беззаботно подхватили идею шан’ниэрдов принять людей на равных. Им не требовалось разрешение правителей; всегда в меньшей степени зависели от мнения остальных. Поэтому, объединившись с гелдовами, стали учить людей жить на равных, построили им дома и нашли работу. Тогда соггоры начали терять влияние над небольшой частью регионов, чего не могли допустить. Шан’ниэрды тоже не желали останавливаться и продолжали выступать за свои идеи, чем усугубляли положение соггоров. Чтобы вернуть утраченную власть и контроль над ситуацией, правители заключили союз с представителями неизученной расы, только вышедшей из глубин Вечного леса и попавшей к ним в плен. Соггоры успели узнать лишь об их возможностях, но ничего больше. Они рискнули и… – он снова тяжело вздохнул, помолчал немного и продолжил: – Я не знаю, чья ошибка стала критической в том конфликте, но соггоры тоже ошиблись, поклявшись оберегать балкоров, взамен на вечное и безотказное подчинение. Тогда ни одна из рас, заселяющих города, не знали, что глубоко в Вечном лесу, спрятавшись ото всех, живут не только обнаруженные балкоры, но и еще одна раса. Умелые следопыты, прекрасные охотники и самые скрытные существа Фадрагоса, не прибегающие для маскировки к магии. Эльфы давно вели кровопролитную войну с ближайшими соседями. Именно от них и бежали те балкоры, которых пленили соггоры.
– Уже были города, торговля людьми, социальные конфликты, но Фадрагос все еще был не изучен? – удивилась я. – Всего один континент, в наличии драконы, магия, сильные расы и… Как так вышло?
– Что такое континент? – как-то осторожно и совсем неуместно прозвучал вопрос Волтуара.
Я растерялась. Можно объяснить на примере островов. Они ведь точно встречаются в озерах и широких реках, но даже это могло сильно отклонить от темы разговора.
– Я обязательно объясню, но позже, – пообещала я, задирая голову, чтобы посмотреть на лицо Волтуара, и улыбнулась, столкнувшись с его любопытным взглядом. – Соггоры заключили союз с балкорами. Зачем?
– Не со всей расой, а только с небольшой группой, – легко вернулся он к рассказу о войне. – В первую же ночь после заключения союза балкоры пробрались к верховной семье беловолосых шан’ниэрдов, приняли образ главенствующих мужчин, а их самих убили. Они сумели совершить злодеяние бесшумно, бесследно, не прибегая к помощи посторонних. Долго и осторожно они руководили шан’ниэрдами, слушая указания соггоров и возвращая все на привычные места. И им удалось, Асфирель. Удалось обмануть всех и убедить, что люди не должны восприниматься расой – только животными.
– Мне этого не понять, – дернулась я. – Гелдовы… Я видела их. Они словно гигантские люди из камня. Очень медлительные и неповоротливые. Говорят медленно, с каким-то скрипом, будто им тяжело. Почему их принимали за… – вовремя проглотила слово «людей», – гуманоидов, а людей нет?
– Я не жил в то время, Асфирель. Только могу сказать, что о вас с самого начала указывалось во всех записях, как о зверях. Совершенно непредсказуемых и подлых зверях. Некоторые предполагают, что вас обнаружили васоверги. Они же превратили вас в домашних питомцев, не разбираясь, кем вы являетесь. А позже васовергов и виксартов сумели укротить соггоры, приняв их в Союз Рас. Вы были представлены, как скот, и никто не стал бы испытывать терпение агрессивных рас из-за их ошибочных убеждений. С ними и сейчас трудно строить отношения. – Волтуар замолчал, словно сам понял, что последнее высказывание звучало, как оправдание. – Хочешь пить?
– Нет, спасибо, – ответила я на внезапный вопрос. Глянула на подоконник, где стоял графин и бокалы. – Вам подать воды?
– Не откажусь, – согласился он, выпуская меня из объятий.
Ноги слегка затекли, покалывали, поэтому я с долей радости поднялась и направилась к окну. Волтуар продолжил говорить, наблюдая за мной.
– Под руководством соггоров балкорам удалось обмануть всех. Но хоть у них и получилось задуманное, они все равно опоздали. Регионы, где люди успели ощутить свободу, отказывались подчиняться. Фангры умеют быть прекрасными заступниками и друзьями, если разглядят в существе что-то приятное им. Именно в тот момент уже они убеждали всех, что люди не заслуживают такого обращения к себе. Соггоры восстановили контроль над шан’ниэрдами, но утратили его над фанграми, быстро распространяющими информацию о людях, как о разумной расе.
Волтуар замолчал, пристально глядя на мое лицо, пока я стояла напротив, удерживая бокал с водой и ожидая, когда он заберет его. Тишина заставляла нервничать, поэтому я тихо спросила:
– Я что-то сделала не так?
Он словно очнулся, шумно вздохнул и потянулся за бокалом. Отпил немного, отставил на стол и только тогда ответил:
– Ты все делаешь правильно. Прогуляемся по парку?
– Если желаете. Только мне необходимо сменить платье, – не удержалась и немного поморщилась, – на обеденное.
– Я как раз проведаю братьев, – усмехнулся он. – Жди меня в комнате.
Волтуар проводил меня и ушел. Я успела переодеться, чуть побродить по комнате, а затем вышла на балкон. Солнце ослепляло, сияя высоко над горизонтом. Яркое голубое небо с редкими перистыми облаками ничем не отличалось от нашего. Обычная планета, обычные звезды, привычная атмосфера, но… Существует ли Таверд? Я не могу отрицать, что видела лунных охотников, потому что едва не погибла в ту ночь. Я видела Анью совсем рядом, слышала, как звенят цепи на ее руках. Насколько Фадрагос может отличатся от Земли? Я облокотилась на перила, глядя в глубину лазурного озера. Песчаное дно просматривалось так, будто лежало на поверхности: совсем немного коряг, чуть больше гладкого, светлого камня; рыба блеснула серебристой чешуей в тени цветущих водорослей.
Таверд, Анья и многие другие, кого тут называют Повелителями, – монстры, демоны, а может, боги Фадрагоса? Кем бы они ни были, они приходят в этот мир, отзываются на мольбу фадрагосцев. Наверное, видят нас так же, как я сейчас вижу крохотный мир озера. Зачем они вмешиваются в жизнь этого мира? Возможно, забавляются… Могу ли я найти среди них того, кто услышит меня и ответит на мой вопрос о возвращении домой?
Всего несколько часов, проведенных с Волтуаром, подкинули мне больше пищи для размышлений, чем все время рядом с Елрех. Почему она не рассказала мне о том, кем были люди в Фадрагосе до войны предков? Не поверю, что она не знала об этой версии. Уж слишком просто Волтуар рассказывал ее, совсем открыто и беззаботно. А может, Елрех просто не хотела поднимать эту тему, потому что приняла меня так же, как и фангры в прошлом приняли на равных людей.
– Немного задержался, – услышала я голос Волтуара за спиной.
Он остановился рядом со мной, взявшись за перила и разглядывая открывающийся пейзаж. Мне всегда казалось, что он был моложе других правителей Цветущего плато, но спрашивать об этом я не осмеливалась. В Фадрагосе о возрасте, как и о времени, старались не упоминать. А если говорили, значит, были настроены целеустремленно, что считалось тут близким по значению с агрессивностью и жестокостью. Теперь я знала предысторию этих суеверий, понимала причины.
– Тебе известно, что это за замки? – кивнул Волтуар на серые башни вдали.
– Нет. Я никогда не интересовалась у Елрех.
Ласковая улыбка делала красивое лицо нежным, вызывала доверие.
– Там хранятся огромные амулеты, напитанные силой духов-защитников. Она вытягивает силу драконов, поэтому они никогда не приближаются к плато. Такие же есть в Обители и других крупных городах. Чтобы принять балкоров у нас, нам необходимо снять защиту.
– А при чем тут балкоры? – удивилась я.
– Их сила схожа природой с силой драконов. Мы не можем рисковать, но и принимать их долгое время где-то за пределами Обителей плохой вариант. У правителей и верховных много забот, мы не можем оставлять регионы надолго.
Я хмурилась и молчала, снова разглядывая озеро. Изначально Фадрагос казался диким, позже непонятным, а теперь каким-то сложным… Три правителя, обязательно темноволосые шан’ниэрды, на один регион, чтобы каждое решение принималось взвешенно, с разных сторон. Люди, фангры и гелдовы старательно работают, чтобы заслужить статус уважаемых. Эльфы, эльфиоры и рассаты сразу рождаются уважаемыми, а беловолосые шан’ниэрды – почтенными. Каждый может лишится своего положения, если сойдет на скользкую дорожку. У виксартов с васовергами нет сословий; они всегда отдалены, но никто не стремится воевать с ними – на их стороне драконы и сильные духи разрушения. И никто, кроме них, не хочет войны в Фадрагосе. О соггорах я часто слышала, но не стремилась узнать лучше. Запоминала о них только то, что рассказывали Ив и Елрех. А сейчас еще и балкоры нарисовались…
– Тебе нравится озеро?
Я вздрогнула от тихого вопроса.
– Оно такое мелкое, – с улыбкой произнесла я.
– Так только кажется. У Прозрачного озера есть свои духи, они очищают его, прибивают ил ко дну. Оно очень глубокое.
Волтуар протянул мне руку и повел к выходу. До обеда мы гуляли по дворцу, неторопливо общаясь о Фадрагосе, о расах. Обед нам подали в уютную беседку, расположенную на утесе. Волтуар вел себя учтиво, ласково – подкупающе. Я все чаще забывала о том, с кем нахожусь рядом и как необходимо себя вести. Однако мне все прощалось. После обеда Волтуар привел меня в стойла, чтобы познакомить с Арвинтом, огромным черным волком, на которого я засматривалась при первой встрече с шан’ниэрдами. Наверное, что-то изменилось, потому что теперь огромный зверь не ассоциировался с домом. Я не уверена, что полюбила Тоджа или прониклась к нему нежными чувствами, но, глядя на Арвинта, испытывала тоску, вспоминая вредного радужного ящера. О его хозяине я старалась не думать…
О войне стало известно гораздо больше. После того, как фангры стали выступать против воли правителей, на стороне которых уже выступали и шан’ниэрды, затеявшие весь конфликт, соггоры приказали выжечь крупные города двух отдаленных регионов. Драконы пролили кровь драконов, шан’ниэрды убивали тех, кто сумел выбраться из пепелища и давал отпор. Города были уничтожены.
Миролюбивые рассаты не могли простить такого насилия, поэтому окончательно приняли сторону фангр, гелдовов и новоиспеченной расы – людей.
Группа эльфов, в дальнейшем назвавшаяся гильдией Очищения, отследила бежавших балкоров и добралась за ними до самых Обителей. Скрываясь среди толпы, они узнали в беловолосых шан’ниэрдах, тогда еще выступающих публично, подмену. Убив лжеверховного ядовитой стрелой во время его выступления, они раскрыли обман. Труп балкора принял изначальный облик. Это послужило началу внутреннего конфликта среди шан’ниэрдов. Они перестали доверять друг другу.
Вскоре раскрылся и тайный союз между соггорами и балкорами. Первые не могли стоять в стороне, когда клятва обязывала оберегать вторых. Шан’ниэрды быстро сообразили, что произошло, и пообещали отомстить за смерть братьев. Поэтому соггоры и балкоры стали их заклятыми врагами.
Эльфы не разбирались в причинах. Они поняли только, что шан’ниэрды и соггоры были близки с их врагами. Объединившись с ними, те, кто называл себя правителями, боролись против других рас. Эльфам этого было достаточно, чтобы увидеть в фанграх, людях и рассатах союзников. Но когда они вернулись с вестями домой, не все эльфы поддержали их решение воевать с другими разумными существами, ради уничтожения балкоров. Тогда те из них, кто покинул родной дом, прозвали себя эльфиорами.
На тот момент, когда эльфиоры добрались обратно к союзникам, в войне образовались три ярко выраженные стороны: фангры, гелдовы, люди и присоединившиеся эльфиоры – Справедливость; две линии шан'ниэрдов – Возмездие; соггоры и балкоры назвали себя Драконами, но за глазами их звали Ящерами.
Возможно, война закончилась бы быстрее, но васоверги и виксарты не могли остаться в стороне. Ярость бурлила в их крови так же, как и сейчас. Их не интересовали причины конфликта, вся суть жаждала смерти в кровавых битвах. Агрессивная раса не стала примыкать под чье-то крыло, не прогнулась ни перед кем – они мародерствовали. Часто именно их внезапные, необоснованные нападения рушили стратегии трех сторон. И чтобы побороть неостановимую силу, расам необходимо было объединиться, о чем никто и помыслить не мог. Четвертая сторона вдохновилась идеями других сторон и назвала себя гордо – Яростью.
Лишь к вечеру ближе мы вернулись во дворец и снова ненадолго расстались. Я опять ждала Волтуара в своей комнате, и мне опять хватило времени, чтобы переодеться и даже немного заскучать. Ужин принесли незадолго до прихода правителя. Теплая атмосфера и беседа на отстраненные темы располагали к хорошему настроению. Вот только после того, как со стола все убрали, я невольно напряглась.
Когда Волтуар подал мне руку, я с любопытством гадала, куда мы направимся и что еще интересного услышу.
Когда он оставил меня посреди комнаты, а сам направился к этажерке с флаконами зелий, во мне все замерло.
Волтуар взял с полки зелье желания, и внутри меня все оборвалось. Рухнуло вниз.
Стало прохладнее.
– Оно из рубиновой сладости. Тебе знакома эта ягода? – протянул флакон Волтуар, остановившись напротив меня.
– Да, пробовала как-то…
Я сглотнула тугой ком, попыталась улыбнуться, но улыбка не продержалась долго. Я скривилась. Волтуар тоже утратил нежность. Прохладный флакон скользил в пальцах. Хотелось разжать их.
– Асфирель, я стараюсь идти тебе навстречу, – заговорил Волтуар, превратившись в того шан’ниэрда, который позволил мне стать его любовницей, – ухаживаю за тобой, но где-то ошибаюсь. Что я делаю не так?
Он склонил голову, вглядываясь в мои глаза, и я смутилась. Отвела взгляд в сторону, откупоривая флакон. Сердце сжималось, постепенно заполнялось злостью.
– Вы бы сразу сказали, что хотите переспать со мной.
