Человек, вошедший в комнату, тихо подошёл к моей кровати и опустился на колени рядом с ней, а потом я почувствовала, как мамины пальцы перебирают мои волосы – и что-то тёплое капает и капает на макушку.
Я старалась дышать ровно, хотя всё на свете отдала бы, чтобы сжать её руку в своих, сказать «мама», зарыться лицом в её колени.
Но мне не хотелось, чтобы она думала, что я напугана, что нуждаюсь в её утешениях или защите. Мне хотелось, чтобы мама решила, что я мирно сплю – а не терзаюсь страхами и сомнениями.
– Сохрани, – прошептала она тихо, и тёплое снова капнуло мне на затылок. – Сохрани её. Сохрани.
А потом она ушла – так же тихо, как появилась. Ни одна доска пола не скрипнула, и курицы всё так же мерно бормотали у себя за стеной.
Мне хотелось плакать, но вместо этого я прошептала: «Если не я, то другой. Если не я, то другой». Это правило, самое воодушевляющее из придуманных мной, всегда придавало мне сил.
Потом я помолилась Миру и Душе – обычно я забывала делать это каждый день, но сегодня, в последнюю ночь под родным кровом, это показалось правильным.
Я наконец начала засыпать, когда одна из сестрёнкиных кроватей ожила – и сонная Ада скользнула мне под бок, обвила меня ручонками.
– Мы увидимся снова, Сорта? – прошептала она, хлюпая носом. – Увидимся же?
– Да, – прошептала я, утыкаясь ей в макушку, вдыхая травяной запах и тут же забывая о своём решении не давать обещаний. – В столице. Обязательно. Там парители летают над домами… И большие ровные дороги. И вкусная еда, какой здесь не бывает. Мы пойдём в театр… И я куплю вам… Всё, чего захотите.
– Как хорошо, – счастливо вздохнула Ада. – Только бы поскорее, Сорта. Ладно? Поскорей…
Я крепче прижала её к себе, и мы обе уснули.
Рано утром я выскользнула из дома, пока все спали. Молчала родительская постель, забились под одеяла заплаканные сестрёнки. Аду я так и оставила у себя в кровати – во сне она так свирепо прижимала к себе подушку, что трогать её я не решилась.
Вода в бане остыла за ночь, и у меня зуб не попадал на зуб, пока я мыла лицо, шею и руки. Наверное, хорошо было бы снова выкупаться целиком перед поездом, но даже ради того, чтобы впечатлить кого-то, я не была готова к таким жертвам в настолько промозглое утро. Я только осторожно смыла с затылка кровь, склеившую пряди.
Я снова надела всё, что могла, под старую материнскую шубу, и заплела четыре тугие косы на удачу. Четыре, как и два, – счастливое число. В столице волосы наверняка убирали иначе. Все приезжавшие на Шествия препараторы были мужчинами. Женщин из Химмельборга я никогда не видела.
Времени до отъезда оставалось мало, а я хотела успеть зайти к госпоже Торре, как обещала.
Дом, в котором когда-то родился Гасси, покосился, как человек в возрасте, и одно из его окошек, съехавшее вбок, недобро подмигивало мне от самого угла улицы. Больше всего я боялась, что дверь откроет мать Гасси – а через несколько минут напряжённого ожидания на пороге мне начало казаться, что дома никого нет.
Опоздать на поезд было нельзя. Интересно, задержали бы они его из-за моего отсутствия? Скорее всего, да, но мне не хотелось проверять. К тому же становилось холодно. Я переступила с ноги на ногу, тоскливо заглянула в запылённое окно в кухню. Когда мы были детьми, окошки в доме Гасси всегда сверкали.
Я уже собиралась уходить – готовилась с огромным облегчением признать, что госпожа Торре не дома или спит – но именно в этот момент дверь, разумеется, открылась. Она стояла на пороге – причёска волосок к волоску, словно голова и не касалась подушки, прямая спина, взгляд, слишком уж цепкий для слепой.
Ульм как-то в детстве придумал, что бабушка Гасси только притворяется слепой, чтобы сбить всех с толку, и довольно долго мы с ним верили в это. Гасси мы об этом рассказывать не стали – боялись, что он обидится или разозлится.
Последнего, впрочем, можно было не бояться. Гасси не злился. Ни на кого и никогда.
– Вот и ты, Сорта Хальсон. – Я не успела и слова сказать, но она говорила бескомпромиссно. – Я уж думала, струсишь. Проходи. На кухню, девочка.
Я пошла за ней, чувствуя, как горечь внутри разливается, грозя заполнить меня целиком.
Я не была здесь с тех пор, как погиб Гасси. Но казалось, что ещё вчера мы с ним выбегали из этих дверей с резной оскаленной мордой ревки над притолокой, на ходу запихивали куски хлеба, испечённого госпожой Торре, в рот, хлопали по светлой крышке кухонного стола.
Из часов на стене с громким писком выпрыгнула деревянная птичка, и я вздрогнула.
– Чаю?
– Нет, спасибо.
– А я вот выпью. – Госпожа Торре изящно опустилась в кресло, обитое потёртым сатином, бывшим когда-то нежно-голубым, а теперь выцветшем до оттенка старой кости. – Не буду ходить вокруг да около…
Пух на шее под линией роста волос приподнялся, как от ледяного ветерка. На невыносимо долгий миг я была уверена: она заговорит о том, что случилось с Гасси.
Годами мы с Унельмом прятались от неё, его матери, их взглядов, косого взгляда этого дома, и вот теперь я сама, потеряв всякую осторожность, пришла сюда.
Чтобы наконец получить своё наказание.
Вдруг мне стало легко, как никогда, как будто я была приговорённым, которого помиловали за секунды до казни.
Я смотрела госпоже Торре прямо в глаза – белые, равнодушные, как Стужа – и знала, что каким-то образом она чувствует мой взгляд.
– Это по поводу Гасси.
Прыжок с высоты – и свободный полёт в белое, холодное, равнодушное. Возможно, уже через несколько месяцев я окажусь внутри Стужи. Должно быть, это будет похоже на смерть.
– …Я всё боюсь, что она выбросит их. В последнее время она совсем плоха.
Я моргнула.
– Что?
– Ты что, не слушала меня, девочка? – Госпожа Торре нетерпеливо стукнула по столу очень острыми и очень крепкими ногтями на сухой лапке, похожей на куриную. – Я говорю: мать Гасси совсем плоха. Ничего не запоминает. Выбрасывает, что не следует. Недавно избавилась от совершенно новых сапог – а ведь деньги не берутся из воздуха. Бросила их прямо в очаг.
– Мне очень жаль, – сказала я, понятия не имея, что имею в виду.
Мне жаль, что сгорели совсем новые сапоги. Мне жаль, что ваш внук погиб, а ваша дочь сходит с ума.
Она выложила на стол между нами потрёпанные тетради – зелёную, синюю, жёлтую. Их уголки распушились, а страницы выглядели ломкими.
– Да уж. Жаль. В общем, я подумала: какой нам от них прок? Мне их не прочитать. Нэду тоже. Там какие-то закорючки и точки… Он говорит, это ни на что не похоже.
– Ош, – вырвалось у меня, и она дёрнулась вперёд, как хищная птица.
– Что?
– Ош. Язык, который Гасси придумал. Он хотел, чтобы это был наш с ним и Ульмом… Унельмом… Секретный язык. – В горле вдруг стало так больно и горячо, что я испугалась: больше мне никогда не произнести ни слова. – Но Унельм не смог его выучить. Поэтому знали только Гасси и я.
– Прекрасно. – Госпожа Торре прикрыла глаза. – Неудивительно. Вы всегда были особенными – Гасси и ты.
– Гасси был особенным.
– Я всегда возлагала на вас обоих большие надежды, – продолжила она, пропустив мои слова мимо ушей. – Ещё когда вы, совсем крохотные, бесконечно придумывали, записывали, решали эти бесконечные задачки, рисовали карты… Я думала: эти двое вырвутся из Ильмора. Иначе и быть не может. – Она вздохнула. – Возьми эти тетради, Сорта. Я ничего не могу от неё прятать. Она так и не оправилась от смерти Гасси, и в последнее время становится всё хуже. Я боюсь, со дня на день тетради полетят в огонь. Не знаю, что именно они хранят… Ваши игры, дневник, учебные записи? Мы уже точно не узнаем. А так… Кто-то прочитает.
– Я не уверена, что… Ош – это было так давно.
Госпожа Торре нетерпеливо дёрнулась:
– Разумеется. Кроме того, полагаю, в ближайшее время тебе будет не до того, чтобы разбирать тетради. Это не обязанность, Сорта. Ты можешь делать с ними, что хочешь. Я просто хочу отдать их тебе. – Она умолкла и пожевала губами, прежде чем добавить: – Потому что, уверена, он хотел бы того же.
Я взяла тетради, всё ещё не до конца сознавая: наказания не будет. Плечи снова придавило привычной тяжестью.
– Спасибо. Я прочитаю их.
– Расскажи, если прочитаешь что-то, чем… – её голос вдруг дрогнул, и в одночасье прямая и сильная госпожа Торре превратилась в согбенную слепую старуху. – Он был особенный. Гений. То, что он придумывал в детстве… То, как мыслил. Я всё думаю: кем бы он стал? Чего бы достиг?
Острые когти вонзились мне в сердце, и Стужа была на их концах.
– Если бы твой идиот-отец позволил тебе пройти конкурс математиков год назад, ты бы уехала в столицу раньше.
– Если бы Гасси…
Госпожа Торре снова с силой стукнула по столу.
– Довольно, Сорта. Сидим и плачемся о том, чего не изменить. Тебе нужно собраться. Сделай там всё то, чего уже не сможет Гасси.
– Мне никогда не сделать того, что смог бы Гасси, – сказала я и вдруг, неожиданно для себя самой, коснулась руки госпожи Торре и, не встретив сопротивления, крепко пожала её.
– Удачи тебе, девочка, – она сжала в ответ мою руку и тут же оттолкнула её. – Бери тетрадки и уходи, пока Мария не вернулась.
– Я их сохраню. Сохраню, обещаю.
И я сдержала обещание. Я храню их – храню до сих пор и, должно быть, продолжу хранить столько, сколько буду жить на свете.
Омилия. Дворцовый парк
Восьмой месяц 723 г. от начала Стужи
На дворец опустился вечер – даже всё богатство Химмельнов не могло помешать этому случиться. В дворцовом парке стараниями придворных препараторов царило вечное лето – покачивались на лёгком ветерке тяжёлые розовые бутоны, ровно струилась вода в оросительных ручейках и фонтанах, негромко вразнобой квакали лягушки у старого пруда с золочёной статуей Души на островке в центре. В белых беседках, перевитых ползучим виноградом, негромко смеялись, переговаривались. Тихий звон бокалов плыл между деревьями парка привычно и легко.
– Вы так прекрасны, моя госпожа, – шептал, краснея и бледнея, золотоволосый юноша, сидевший на алой бархатной подушке у ног Омилии. – Ваши глаза подобны небу, отражающемуся в озёрной глади…
– Но почему не просто небу? Как, по-вашему, озёрная гладь влияет на его цвет? – поинтересовалась Омилия и тут же устыдилась – лицо юноши залила смертельная бледность.
– Я… Я, пресветлая госпожа, хотел только…
– Ладно, продолжайте, – смилостивилась она. Получилось не очень вежливо, зато юноша выдохнул с облегчением и продолжил катиться вниз по накатанной дорожке алых, как розовый лепесток, губ, бледной, как снега Стужи, кожи, изящных, как у мраморной статуи, рук…
К этому последнему сравнению Омилии тоже захотелось придраться. В конце концов, статуи делались по людскому образу и подобию. Но голос золотоволосого юноши, чьего имени она, признаться, не помнила – знала только, что его семья владела большей частью Дравтсбода и изрядной – Тюра – струился почти приятно и не слишком отвлекал её от мыслей, а большего и желать было нельзя.
Омилия рассеянно оторвала стебелёк, с любопытством заглядывавший в беседку, и сунула в рот. Мать пришла бы в ужас, но они с отцом, по счастью, были слишком заняты беседой с послами в голубой приёмной. От неё ничего не требовалось – только занимать разговором мальчишку из Дравтсбода, но ему, к счастью, не слишком требовалась собеседница.
– …Так прелестны, так мудры…
Омилия прекрасно понимала, что бесконечный поток комплиментов – сплошная ложь, от начала и до конца. Несмотря на то, что в главной галерее замка Химмельгардт портреты её предков спорили друг с другом в неземной красоте, сама она явно пошла не в многочисленных красавиц-прабабушек.
Возможно, художники просто им льстили. В конце концов, её отца, в последние годы изрядно располневшего и обрюзгшего, тоже продолжали рисовать стройным, молодым и удалым, как будто годы не имели над ним власти.
Вот матери и вправду ничего не делалось с годами – конечно, не без помощи многочисленных баночек и склянок, жестянок с кремами и порошков, поставляемых кропарями, и всё же мало кто может похвастаться такой гладкой белой кожей и золотой гривой без единого седого волоска в без малого сорок пять.
Омилия не унаследовала красоты матери, чтобы там ни плёл одуревший от радости – видимо, принимал её молчание за поощрение – мальчик на бархатной подушке.
Волосы у неё не золотились и не вились кудрями – служанкам приходилось изрядно попотеть, чтобы соорудить из них модную при дворе высокую прическу – и то приходилось прибегать к помощи накладных прядей и валику из ткани, который прятали в глубь круглого пучка.
Глаза были похожи цветом на озёрную воду куда сильнее, чем на небо над ней. Слишком светлые, с прозеленью – как будто на воде начала зацветать ряска.
Нос – катастрофа. Слишком широкий и крупный, если держать голову прямо – с детства под руководством матери Омилия привыкла всегда держать лицо чуть повёрнутым в бок – то в одну, то в другую сторону – чтобы не испортить шею и посадку головы.
Кожа, бледная, как положено, была испещрена самыми что ни на есть не аристократичными веснушками, и как мать, няня и служанки ни прятали её от солнечного света, веснушки высыпали с завидным упорством, стоило только явиться самому захудаленькому солнечному лучу.
Что до статуи – Омилия напоминала разве что изваянных древним скульптором хааров, украшавших въезд в парк с северной стороны, выбросивших в вечном прыжке костлявые худые ноги. К прошлому балу с разрешения дворцового декоратора препаратор Горре заменил их на собранных им химер из частей настоящих снитиров. Ноги химер слепо перебирали в воздухе, как будто на самом деле бежали на месте, неся стройные ревкины тела. Зелёные птичьи глаза буравили ахающих гостей, а из центра груди, там, где сердце, тянулись к зрителям собранные из костей многосуставчатые лапы, пока мать, наконец, не велела отдать химер Горре и вернуть мраморным статуям их законное место.
«Всё это современное искусство – не для дворцового парка».
Омилия тогда хмыкнула, но спорить не стала. Причудливые уродцы Горре нравились ей, как и созданные им изображения Стужи, но не было ничего удивительного в том, что матери не дано оценить творения величайшего художника своего времени. Мать ценила только старину. Старина была понятной и безопасной: её успели оценить умные люди. Полагаться на чей-то вкус куда проще, чем вырабатывать собственный.
– …снежные изгибы…
Омилия поперхнулась:
– Что, простите?
– Нежные переливы вашего голоса, пресветлая, – застенчиво пояснил юноша, краснея, и она, вздохнув, кивнула:
– Ах, вот что. Простите. Пожалуйста, продолжайте.
Он вновь зачастил, ободрённый, и начал потихоньку ёрзать на своей подушке, подбираясь к ней – видимо, надеялся коснуться подола платья или носа синей туфельки.
Синий – цвет Химмельнов, и Омилия с детства научилась различать – а позже ненавидеть всем сердцем – сотни его оттенков. Платье, которое она надела сегодня, было вообще-то красивым – тёмный шлейф, расшитый гербами Химмельнов с изображением щита и снежинки, светло-голубая складчатая юбка, корсет, туго зашнурованный серебряными лентами. В таком наряде любая дурнушка покажется красавицей, так что, может, мальчик из Дравтсбода и не кривил душой.
Она внимательнее посмотрела на него – искоса, по привычке не поворачиваясь к нему лицом. Он-то, их знатный и богатый гость, действительно хорош собой – аристократ от и до. Над ним природа потрудилась как следует. В глазах ни тени мысли – матери он бы наверняка понравился. Не потому ли она настояла на том, чтобы им дали побыть наедине эти полчаса – вопреки дворцовому этикету?
Внутренний брак – пусть даже с представителем одного из богатейших и знатнейших родов Кьертании – не имел никакого смысла с точки зрения отца. Но вот планам матери – если им суждено сбыться – он может соответствовать в полной мере.
Омилия вздохнула. Ей давно надоело быть разменной фишкой в родительских играх – но, должно быть, у Химмельнов иначе не бывало никогда.
Юнец поймал её взгляд, и его собственный стал умоляющим.
