«Дрянная девчонка!» – в очередной раз Демос обругал жену за сумасбродство, но при этом все никак не мог стереть глумливой улыбки с лица.
В душном чулане, куда его тайком затащила Виттория, пахло свечным воском и было очень тесно. Впрочем, супругу это обстоятельство не остановило, а, наоборот, казалось, лишь раззадорило. Едва за ними закрылась резная дверца, четырехпалая рука женщины накрыла вспотевшую ладонь герцога.
– Сейчас, – взмолилась она, прижавшись губами к его изуродованному уху.
– И прямо здесь?
«Хлебом не корми – дай рискнуть и нарушить все приличия. Угораздило же меня жениться на южанке».
– Да, – горячее дыхание гацонки обжигало бугристую кожу на щеке Демоса, пока она подталкивала его к стене. – Кстати, нас заметили.
– Не так уж мы и прятались. Да и окажись Граувер слепцом, я бы сам отправил ему весточку, чтобы…
Виттория не дала ему закончить – не отводя взгляда от его глаз, она прижала руку мужа к глубокому вырезу на груди:
– Сейчас. Я хочу.
– Это безрассудно.
– Неужто ты против! – Виттория на миг отстранилась, но ловкие пальцы тут же скользнули вниз, к промежности, не дав Демосу перевести дух. – От меня не скроешь.
«Не то чтобы я пытался… Да и зачем? Желание дамы – закон!»
Демос уронил ставшую бесполезной трость, серебряный набалдашник глухо тюкнул о стену. Виттория торопливо ерзала, пытаясь справиться с многочисленными юбками. Сбоку что-то хрустнуло.
– Дурацкая мода, – в сердцах прошипела она и вздрогнула, ощутив прикосновение руки Демоса к внутренней стороне бедра.
– В следующий раз оденься поудобнее, – он стащил с головы жены ажурное покрывало и зарылся носом в благоухающие волосы. – Или выбери другое место.
«Почему она продолжает меня желать? Почему вообще желает? – Демос в который раз задавался этим вопросом, но отмел размышления прочь. – Она не притворяется. Или все же… Нет, проклятая паранойя, этого ты мне не испортишь».
– Знала, что оценишь, – Виттория сладострастно улыбнулась, обхватив его воспрявшую плоть.
Низ живота свело от возбуждения.
– Бога ради, помолчи!
– Ты же сам…
Демос закатил глаза и заткнул Витторию поцелуем. На его памяти это было единственное средство заставить ее замолчать. Интимная близость по одной лишь Хранителю известной причине открывала в супруге канцлера неуместный ораторский пыл.
«Сама напросилась. Никакой пощады!»
Виттория его раззадорила. Отчего-то ей это всегда удавалось. Демос не останавливался – уже не мог. Не теперь, когда в его изуродованных руках изнемогала от страсти женщина, которую он любил всем сердцем. Самая восхитительная женщина на свете, которая уже больше года безуспешно пыталась зачать ему наследника. С каждым разом ее попытки становились все отчаяннее и безумнее.
– Боже… – всхлипнула Виттория, прижавшись к нему всем телом. Демос сделал толчок – настолько глубоко, как только мог, и тело жены отозвалось судорогой.
В дверь постучали.
– Ваша светлость…
Демос с усилием остановился. Виттория подавила обиженный стон и вцепилась обеими руками в резной выступ, чтобы не упасть.
«Если это не касается судьбы всей империи, клянусь, я убью его».
– Что? – прорычал герцог.
Энниец Ихраз, служивший Демосу телохранителем, деликатно кашлянул.
– К вам посланник. От эрцканцлера Хайлигланда.
Виттория подняла на Демоса понимающий взгляд. Его плоть напряглась – он ведь так и не вышел.
– Пусть ждет, – принял решение Горелый лорд и снова прижал жену к стене. – Не терплю незаконченных дел.
Когда все закончилось, Демос быстро подтянул штаны, застегнул все пряжки и, расправив полы камзола, поднял трость. Виттория заговорщически ему подмигнула и чмокнула в обожженную щеку:
– Иди, – она оглядела свой несколько потрепанный наряд и тяжело вздохнула. – Похоже, я здесь надолго.
«Скорее небеса падут, чем дражайший кузен Грегор Волдхард соизволит меня поприветствовать. Мы же враги – так он считает. Значит, этот посыльный – личная инициатива эрцканцлера. Что же он надумал?»
Демос открыл дверь и, перенеся вес на трость, неуклюже вывалился из чулана. Стараниями Виттории, проявившей непомерное рвение в заботе о его здоровье, он давно перестал хромать, но тщательно скрывал это от окружающих.
«Они привыкли к уродливому калеке. Хотят видеть слабака, что выглядит, как немощный старик, хотя ему нет и сорока. Что ж, так даже проще. Будет чем удивить».
Посланник – молодой хайлигландец с широким простоватым лицом – склонился в столь глубоком поклоне, что едва не поцеловал каменные плиты пола.
– Ваша светлость…
– Кто ты? – Демос поймал встревоженный взгляд телохранителя. Ихраз не подпускал людей к господину ближе, чем на пять шагов.
– Слуга барона Альдора ден Граувера, эрцканцлера Хайлиглан…
– Это я и так понял. У тебя есть имя?
– Ганс, ваша светлость, – не поднимая головы, отозвался посыльный.
– Разогни спину, Ганс, – приказал Деватон. – У меня жутко болит шея, когда наклоняю голову. А я привык смотреть людям в глаза во время разговора. Уважь калеку, встань нормально.
Посланник удивленно моргнул, но тут же принял строго вертикальное положение – хоть угол измеряй. Горелый лорд прошаркал до толстой колонны, привалился к ней с деланным облегчением и сделал жест, понятный лишь его людям. Ихраз кивнул. Наряженные богачами охранники отступили к завешенной плотной тканью арке, за которой проходила репетиция, но Демос спиной чувствовал его внимательный взгляд. Малейшее движение, хоть один неожиданный шажок – и от этого хайлигландского бедолаги останется лишь мокрое место. Ганс шумно сглотнул – вероятно, осознавал положение.
– Ну же, не бойся, – Горелый лорд растянул губы в неприятной улыбке. – С чем ты пожаловал?
Слуга зачем-то снова поклонился.
– Эрцканцлер ищет встречи с вашей светлостью.
– Зачем?
– Увы, мне известно немного. Его милость лишь просил передать вам, что это очень важно. Господин всерьез рискует, отправляя меня к вам.
«Еще бы. Если мой взбалмошный кузен-еретик узнает, что Граувер имеет со мной хоть какие-то дела за его спиной, у Хайлигланда вскоре будет новый эрцканцлер. И если пугливый, словно лань, барон Альдор все же решился на столь опасный шаг… Черт, это интригует».
– Больше он ничего не сказал?
– Увы, нет, ваша светлость.
Демос покрутил трость в руках, как делал всегда, когда размышлял. Наконец, он принял решение:
– Я выслушаю его. Передай эрцканцлеру, чтобы пришел к фонтану Гинтаре Тальдорской, что в западной части королевского парка. Ровно в полночь. Один. Его жизни ничто не будет угрожать – мои люди об этом позаботятся, – Ганс кивнул настолько ретиво, что шапочка съехала набок. Со стороны чулана послышался шорох и, как показалось Демосу, тихая брань. – Теперь ступай и сделай так, чтобы о моем присутствии не знали еще пару дней.
– Как будет угодно вашей светлости.
«Моей светлости было угодно остаться дома, а не болтаться неделями на корабле».
Посыльный залился краской и спешно удалился, испуганно озираясь по сторонам. Деватон подозвал Ихраза:
– Этой ночью нам предстоит прогуляться.
– Опасно, господин. Город плохо нам знаком, мест для схрона немного. Вы уверены, что стоит соглашаться?
Горелый лорд пожал плечами.
– Значит, постарайся, чтобы я выжил после этой встречи. Радует лишь то, что мы с моим собеседником рискуем в равной мере. Одно наше неосторожное слово – и Грегор снесет его умную башку с плеч. Я ожидаю, что он не станет глупить.
– Разумно, – Ихраз склонил голову в знак покорности. – Я подготовлю все для прогулки.
Демос же обратил взор на толстую свечу в стенной нише и усилием воли заставил тонкий огонек вытянуться на добрый локоть – неестественно, невозможно для обычного пламени. А затем, подойдя к ней, нежно прикоснулся к теплому воску.
– Ну же…
Через несколько мгновений то, что еще недавно было толстобокой желтой свечой, расплылось и стекло на пол прозрачной лужицей. Встретившись с прохладой камней, воск тут же застыл, а темная нить фитиля изогнулась причудливой закорючкой.
«Он рискует, несомненно. Знает, что рискую и я. Правда, Граувер понятия не имеет о том, что охрана давно мне не нужна».
Ихраз мягко тронул Демоса за плечо – жест, который мог позволить себе только человек его положения. Слишком много пережитого связывало бывшего раба-телохранителя с господином.
– Лучше воздержаться от… фокусов, господин. Здесь всюду глаза и уши.
– Как пойдет, друг мой, – пожал плечами Демос. – Как пойдет… Если понадобится, мы выжжем слишком любопытные глаза.
1.4 Сифарес
Симуз, хоть и мог назвать Сифарес домом, эннийскую столицу все же не любил. Хорошие воспоминания об этом месте он мог пересчитать по пальцам одной руки.
Эннийский Магистрат отхватил самые богатые южные обломки Древней империи, но радовали они разве что самих Магистров да приближенных к власти вельмож. Золотые купола, лазурные изразцы, мраморные статуи и спасительная прохлада садов народу не достались. Безмятежность старых белокаменных городов была лживой: улицы замирали на время буйства полуденного солнца, не имевшего власти лишь в порту – там бойко торговали в любое время. А под покровом ночи, когда воздух более не обжигал легкие, из руин древних канализаций и подземных ходов вылезали толпы озлобленных людей. Воры, убийцы, насильники. Таких здесь называли Ночным народом.
Симуз шел через Альбухапу – старый, как прах первых людей, бедняцкий квартал. Сотни лет назад, когда Сифарес еще не разросся до крупнейшего города на материке, Альбухапа была всего лишь деревенькой, знаменитой тем, что местные жители чудесно отбеливали ткани. Теперь прежнее селение разрослось до городского квартала, зажатого меж рядами новых крепостных стен, лазаретом для черни и крупнейшим в Эннии подпольным рынком.
Симуз торопливо выбирался отсюда, стараясь не дышать. Смрад гнили и безнадежности долго преследовал даже после того, как эмиссар покинул окрестности городской лечебницы. Симуз шел без остановок, надежно пряча за пазухой приобретение. Фигурка котенка, вырезанная из цельного куска аметиста, приятно холодила тело. Десари должно было понравиться, она всегда любила кошек. Симуз слабо верил в то, что красиво выделанный самоцвет поможет дочери справиться с недугом. Но лекарь попросил достать целебный аметист, Эсмий настойчиво поддержал его просьбу – и Симуз достал. Сам. Пусть хоть что-то для нее сделает он, а не Магистр. Благо, давнее знакомство с Ночными людьми позволяло достать что угодно, даже ценный тирийский самоцвет с севера Таргоса. Фигурка, с учетом расходов на поиск, стоила больше его месячного жалования. Вряд ли поможет Десари справиться с кошмарами, но лишь бы не навредила.
Светало. Город начал преображаться. Едва тонкая полоска света показалась над кромкой моря, Ночные люди принялись спешно сворачивать лотки с награбленным и запрещенным товаром. Эмиссар незаметно кивнул знакомому торговцу лунным песком, тот знаком выразил уважение, а через мгновение плотнее запахнул ветхий плащ и исчез в темноте переулка. Симуз быстро миновал Альбухапу, вышел на широкий проспект, прямой линией вспоровший нижние районы города, перешел по широкому каменному мосту через впадавшую в залив реку и наконец-то добрался до фешенебельной части Сифареса. Столица строилась, следуя простой логике древних: чем выше селится человек, тем он знатнее. Путь Симуза лежал на самый верх.
В последнее время возможность прогуляться выпадала все реже, но сейчас ему было необходимо проветрить голову. Слишком много всего завертелось, слишком много вопросов и загадок. Даже он, проведший всю жизнь в поисках неочевидных связей, в нынешние времена терялся и чувствовал себя беспомощным. Много раз, глядя на мозаичную карту с доносами, Симуз сводил множество линий, просеивал события и выцеживал логику, как старатель на приисках вымывает песок в поисках золотого самородка. И каждый раз чувствовал, что упускает нечто важное. В мире происходило нечто, чего он не мог понять и объяснить. И едва ли это понимал сам Эсмий, самоуверенно полагавшийся лишь на собственные силы.
Симузу все явственнее казалось, что Эмиссариат не учел еще одного или даже нескольких игроков, интересы которых простирались за пределы политической возни на материке. Но то было лишь ощущение, чувство. Он ничего не мог доказать.
Пока эмиссар добирался до дворца Флавиесов по множеству улиц и лестниц, уже окончательно рассвело. Воздух стал тяжелее, солнце начинало припекать. Симуз остановился возле увитой диким виноградом стены и снял плащ – скоро станет так жарко, что он взопреет в одной лишь тунике. Аметистового котенка он убрал в поясную сумку, саблю снял с перевязи и приготовился сдать, как только войдет в дом Эсмия.
В очередной раз Симуз обругал себя за трусость: вместо того, чтобы всерьез задуматься о том, какое будущее ждет Десари с ее недугом, он даже в мыслях сбегал как можно дальше. Думал о чем угодно, лишь бы не позволять воображению рисовать картины ее мучений. Следовало столкнуться с бедой, посмотреть в глаза ужасу, попытаться бороться за ее жизнь до конца или смириться с неизбежным, когда все средства кончатся. Быть может, даже позволить лекарю дать ей милосердное избавление.
Каждый раз, когда Симуз думал об этом, земля уходила из-под ног.
Стража расступилась, узнав хорошо знакомого гостя. Эмиссар вручил саблю подоспевшим слугам.
– Я хочу видеть дочь, – обратился он к бритому наголо старому рабу в нарядной тунике, заправлявшему у Магистра хозяйством. Щека старца настолько сморщилась, что даже клеймо с вензелем Дома Флавиес стало неразборчивым.
– Да, меня предупредили. Пойдемте.
– Я знаю дорогу, – напомнил Симуз.
На непроницаемом лице почтенного раба не дрогнул ни единый мускул, в глазах читалась лишь вековая усталость.
– Боюсь, я вынужден настаивать на сопровождении, – уважительно, но твердо возразил он, но затем смягчился. – Не стоит гневить хозяина по пустякам.
Понятно. Эсмий приказал глаз с него не спускать. Снова указывает Симузу на его место. Окажется полезным – увидит дочь. Допустит промах – его снова выбросят из ее жизни на неопределенный срок. При других обстоятельствах Симуз уже давно придушил бы старого интригана. Но не мог: лишь возможности Эсмия позволяли девочке жить нормально. А друзей у Десари и без того было немного.
– Разумеется, – согласился Симуз. – Прошу, ведите.
Десари жила, как принцесса. Собственные многокомнатные покои, расписанные красочными фресками, роскошный вид на усеянную кораблями бухту из ажурных окон, толпа слуг, кухарок, лекарей и воспитателей, готовых расшибиться в лепешку по первому приказу Магистра, унять очередной приступ, ночами караулить ее беспокойный сон, кормить с ложечки и читать сказки на всех известных миру языках. Симуз, конечно же, никогда бы не смог дать ей подобного. Но он очень любил Десари – так, как не любил даже ее мать. Порой ему казалось, что все человеческое в нем живо лишь до тех пор, пока жива дочь. Отними ее навсегда – и держать себя в руках смысла не будет. От него ничего не останется.
Старик знаком велел Симузу ждать у входа в покои дочери, а сам ловко скользнул внутрь. Ожидание показалось вечностью. Время всегда текло медленно, а терпение непривычно быстро заканчивалось, когда дело касалось редких свиданий с Десари. Наконец, из приоткрытой двери высунулась дряхлая рука и поманила эмиссара внутрь.
– Девочка спит, – прошептал старик. – Лекарь дал ей крепкого сонного отвара на ночь. Постарайтесь не будить бедняжку.
Никакого сочувствия в его тоне, однако, не было. Симуз молча кивнул и прошел в богато обставленную спальню с восхитительной росписью на потолке. Возле кровати расположилась сиделка – дородная женщина с темной кожей, выразительными глазами и рыхлыми руками. Ее звали Эфой, и Симуз знал, что Десари была к ней очень привязана. Эфа наградила эмиссара печальным взглядом, кивнула на ворох подушек, в которых утопала девочка, и жестом попросила не шуметь. Симуз молча дал понять, что хотел остаться с дочерью наедине. Рабыня нахмурилась, привстала и внимательно осмотрела вход в покои и лишь затем вышла в соседнюю комнату.
«Мало времени, – знаком подсказала она. – Следят».
– Спасибо, – одними губами произнес эмиссар и аккуратно, боясь потревожить беспокойный сон, опустился на колени возле постели дочери. Пахло сладостью и деревом – рядом с кроватью в золоченой лампе курились целебные смолы.
Десари подросла, но так и не окрепла. Еще немного, и из нескладной девчонки превратится в симпатичную хрупкую девушку. Чем старше она становилась, тем больше материнских черт находил в ней Симуз. Те же темные вьющиеся волосы, только у Десари они отливали медью – наследство рыжеволосого отца. Темные глаза Верении, но разрез – Симузов, канеданский. Характерный нос с горбинкой, правда, достался ей от матери. Невысокая для своих лет, совсем худенькая и беспомощная. Зато дерзость, любопытство и упрямство Десари унаследовала от обоих родителей. Если бы не их упрямство тогда, тринадцать лет назад, сейчас все могло бы быть совсем иначе.
– Здравствуй, милая, – не издав ни звука, сказал Симуз, глядя на спящую дочь. Высокий лоб уже прорезала морщина – слишком часто это детское лицо искажалось гримасой муки. Но сейчас ее сон был тих.
Он бесшумно вытащил аметистового котенка из сумки и положил на подушки в изголовье. Если сила этого камня хоть немного поможет унять ее кошмары, Симуз был готов взять кирку и единолично выдолбить весь Тирийский хребет, чтобы добыть столько самоцветов, сколько потребуется для исцеления. Но чутье подсказывало, что он просто притащил ей милую безделушку, не больше.
Десари распахнула глаза. Симуз проклял себя за то, что случайно разбудил ее.
– Папа! – дочь несколько раз моргнула, отгоняя остатки сна. – Ты пришел! Я знала!
Она попыталась сесть и потянула руки, чтобы обнять его.
– Привет, синичка, – эмиссар помог ей подняться и зарылся носом в спутанные волосы, на миг забыв обо всем. Как же он по ней скучал. Тонкие ручки дочери обнимали на удивление крепко. Возможно, ей все-таки стало немного лучше. – Как ты себя чувствуешь?
– Мастер Алой приготовил новый отвар. Уже несколько дней дает его на ночь. Я сплю крепче.
– Но сны все еще мучают тебя?
Десари отстранилась и кивнула.
– Да. Но они стали… другими. Не такими, как раньше.
– Лучше или хуже?
– Нет, не так. Просто теперь другие. Не могу привыкнуть.
– Потом расскажешь, милая, – Симуз потянулся за котенком и вложил каменную статуэтку в руку дочери, – Смотри, кто у тебя теперь есть.
Десари тут же принялась вертеть фигурку котенка в руках.
– Какой красивый! Я бы хотела такого живого, но котята фиолетовыми не бывают… А жаль. Спасибо, папа!
– Постарайся держать его рядом с собой, хорошо?
– Хорошо, – улыбка Десари потухла, когда она взглянула на отца. – Ты так редко приходишь, а я очень тоскую. Почему ты не заберешь меня домой?
– Я тоже тоскую, милая. Жаль, что нам нечасто удается встретиться, но пока тебе лучше оставаться здесь. Быть может позже, когда тебе станет легче… Но еще не время.
– Тогда приходи чаще! – капризно заворчала девочка. – А лучше вообще не уходи!
У Симуза застрял ком в горле.
– Обязательно, – прошептал он. – Когда-нибудь.
Если Эсмий разрешит.
Десари продолжала любоваться аметистовым котенком. Симуз легонько тронул ее за локоть.
– Хочешь пить?
– Не хочу, – взгляд девочки стал задумчивым и не по-детски серьезным. – Давай расскажу новый сон?
– Конечно. С удовольствием послушаю.
– Я еще никому не говорила. Даже мастеру Алою, хотя он всегда спрашивает, что я вижу. Хотела, чтобы ты первым узнал.
Под ложечкой засосало от смеси тревоги и гордости. У Симуза почти отняли Десари, но дочь все равно находила способ показать, насколько он ей важен. Как и ее мать когда-то.
– Рассказывай, синичка.
Девочка нахмурилась, подбирая слова.
– Мне трудно объяснить так, чтобы ты понял, но постарайся, ладно?
– Хорошо, родная.
– Так вот… Раньше мне снились страшные вещи. Жуткие места, голоса в темноте. Я видела, как я иду куда-то по черному-черному коридору… Ничего не видно, даже стен. Только голоса. Они звали меня, шептали, налетали со всех сторон… Говорили не ходить туда, но если я останавливалась, то они начинали кричать… Слишком громко, и я ничего…
Десари задрожала, и Симуз сграбастал ее в объятия.
– Все хорошо, я здесь, я здесь, – повторял он. – Если не хочешь…
– Нет! Слушай дальше!
Упрямством она точно пошла в мать: если что решила, то не отступится, даже зная, что будет из-за этого страдать. Однажды это уже сгубило Верению. Теперь тот же характер опасно проявлялся и у ее дочери.
– Раньше эти сны были про меня, – справившись с дрожью, проговорила Десари. Наморщив лоб и опустив брови, она до боли напоминала мать. – А теперь они про других людей. Даже незнакомцев. Это странно, пап.
– Что ты видишь теперь? Они все такие же страшные?
– Иногда вижу тебя. Это хорошие сны, но в них ты всегда усталый и грустный. Я как будто сижу у тебя на плече, как птичка, но ты не замечаешь. Я даже всегда кричу тебе, но ты не слышишь… – сильнее прижавшись к отцу, девочка продолжила: – Порой я вижу Эфу и даже мастера Алоя, но чаще – всяких незнакомцев, говорящих на чужих языках. Ничего не могу разобрать, и все они тоже меня замечают… Зато я все вижу, словно смотрю чужими глазами. Словно я – это они.
Симуз старался смотреть на нее ласково и ничем не выдать беспокойства, но по позвоночнику пробежал холодок.
– Почему ты так решила? – со всем спокойствием, на которое был способен, спросил он.
Десари безмятежно улыбнулась:
– Стала наблюдать и запоминать. Как ты учил меня когда-то: если видишь что-то странное, но не знаешь, почему оно происходит, обращай внимание на все, что этому предшествовало.
– Это не я учил, а мы вместе читали Гордиана.
– Я все запомнила! И из Гордиана, и из снов. В общем… Как бы так сказать… Я заметила, что когда я долго не выхожу из покоев и вижу тех, кого знаю, тогда они мне и снятся в этих новых снах. Если это мастер Алой, то вижу склянки, порошки, горелки и весы… Каких-то ребятишек, на которых он прикрикивает, но не наказывает. Если я – Эфа, то вокруг тесная каморка, в которой всегда пахнет воском и цветами из сада, или сам сад. И пирожки! Иногда что-то похожее на кухню… Но если я куда-то выхожу – например, в сад или брожу по дому, встречаясь с разными людьми, то потом часто вижу сны, где я – как будто эти чужие люди. Я вижу много мест, в которых точно никогда не бывала…
Симуз не на шутку занервничал. Что-то ныло в затылке тупой болью – давний признак дурного предчувствия.
– А еще сегодня я видела тебя, – добавила девочка. – Ночью.
– Прости?
– Я говорю, что видела тебя сегодня. Ты шел по темным улицам, вокруг было много неприятных людей, горели тусклые фонари… И котенка этого я, кажется, тоже видела.
– Хранитель милостивый, – выдохнул Симуз и крепче прижал Десари к груди. – Ты точно никому не говорила об этом? Уверена?
– Ну, во сне я вроде не разговариваю…
Эмиссар отстранился и внимательно посмотрел в глаза дочери. Она стерла веселую гримасу с лица, едва заметила, что отец был серьезен.
– Сделай для меня кое-что, пожалуйста, – попросил эмиссар. – Очень тебя прошу, никому не рассказывай об этих странных снах. Ни Алою, ни Эфе, никому.
– Даже дедушке?
Симуз сглотнул ком.
– Особенно дедушке.
– Почему?
– Это будет нашей маленькой тайной. Не будем волновать… дедушку. Пока что. Вдруг это ничего не значит? Но если это и вправду что-то особенное, то я обещаю, что выясню, почему тебе снятся такие чудные сны. Договорились?
– Хорошо, – глухо отозвалась Десари. – Договорились. Никому не скажу, пока ты не разрешишь.
– Спасибо, родная. Ты у меня мудрая не по годам.
– Дедушка тоже так говорит, – улыбнулась девочка. – А вот и он. Дедушка Эсмий! – она радостно помахала рукой вошедшему Магистру. – Папа пришел меня навестить!
Лицо старого эннийца просияло.
– Вижу, радость моя, вижу. Здравствуй, Симуз.
Едва Флавиес повернулся к эмиссару, его улыбка тут же погасла. Симуз знал, что каждый взгляд на Десари причинял Магистру боль – словно тот глядел на призрак умершей при родах дочери. Верения дерзнула полюбить не того человека, и теперь у главы великого Дома не осталось ничего, кроме скорби, ненависти к Симузу и внучки-бастарда, о существовании которой старательно умалчивали.
– О, я вижу, отец принес тебе подарок, – он повертел в руках фигурку котенка, любуясь изящной резьбой. – Тебе нравится?
– Еще бы! Я очень рада. А можно мне потом завести живую кошечку?
– Если мастер Алой убедится, что это не повредит твоему здоровью, то непременно, – добродушно улыбнулся Эсмий. – Хоть десяток! А эту фигурку держи всегда при себе, пусть котенок тебя охраняет. Но сейчас, боюсь, вам пора заканчивать беседу. Тебе, девочка моя, нужно подкрепиться, а твоего отца ждут дела на службе, – Десари погрустнела и крепче сжала руку эмиссара. – Но не волнуйся, совсем скоро вы увидитесь вновь. Обещаю.
– И я обещаю, – шепнула она на ухо Симузу и высвободилась из объятий.
– И я.
Эмиссар встал, улыбнулся дочери на прощание и, поклонившись Магистру, заторопился к выходу. Эфа с тревогой взглянула на него, но он жестом показал, что все в порядке.
Ни хрена оно на самом деле не было в порядке. Если Десари в действительности видела такие сны, это многое объясняло и означало лишь одно. Каким-то чудом в роду Флавиес, где уже шесть поколений не рождались магусы, растет маленькая провидица. Демос не в счет – он не может считаться наследником Магистра. А никаких потомков, кроме незаконнорожденной Десари, у Эсмия нет.
Если предположение о ее даре подтвердится, и старый интриган узнает об этом, Симуз потеряет дочь навсегда.
Глава 2
2.1 Турфало
Стены храма содрогались от грохота музыки и шума толпы.
Альдор почувствовал приближение Рейнхильды задолго до того, как в залитом солнцем проеме показалась свадебная процессия. Исполинские двери Святилища распахнули настежь. Зароптали почетные гости, заохали дамы. Где-то под высокими сводами жалобно скулил ветер, а тяжелый дым благовоний клубился меж скамьями и создавал ощущение нереальности происходящего. Альдор и в действительности не верил, что вся эта церемония – дело его рук. Не верил до последнего, до того момента, пока окончательно не осознал, что пути назад уже нет.
Правители Гацоны ждали у алтаря. Увидев невесту, кронпринц встрепенулся, откашлялся, рассеянно пригладил волосы и зачем-то поправил на плечах тяжелую золотую цепь с огромным рубином – настолько большим, что им можно было убить. Певчие подобрались и набрали в легкие побольше воздуха, готовые затянуть торжественный гимн.
Эрцканцлер не шелохнулся.
– Рейнхильда Хайлигландская! – прогремел герольд.
Там, за стенами храма, толпа неистово ревела, но в Святилище воцарилась благоговейная тишина. Вечно невозмутимые братья-протекторы с почтением склоняли головы и прикасались к церемониальному оружию, когда высокородная хайлигландка проходила мимо них. На несколько долгих мгновений всеобщее внимание было приковано к Рейнхильде, и Умбердо, словно из ревности, нарочито медленно выступил ей навстречу. Его величество Энриге резко развернулся, едва не проткнув глаз замешкавшегося сына зубцом короны. Альдор пожалел, что этого не случилось – вот была бы умора. Интересно, осознавал ли король, с каким нетерпением наследник ждал его смерти?
Невесту – высокую и статную – вел к алтарю сам Грегор Волдхард. Рейнхильду не считали красавицей и вечно находили в ее внешности недостатки: то плечи слишком широки, то лицо простовато, а уж характер и вовсе называли твердым, как стены ее родного Эллисдора. Но стоило лишь единожды заглянуть в ее пронзительные голубые глаза – и тот, кому это было суждено, терялся в них навеки. Альдор ден Граувер пропал уже много лет назад. Для него леди Рейни, как ее ласково величали при эллисдорском дворе, навсегда осталась прекраснейшей женщиной на свете с хрустальным смехом и душой чище, чем благодать небесная. Он много лет любил Рейнхильду, но ни разу с ней не объяснился. Возможно, и к лучшему. Даже став эрцканцлером и получив титул барона, Альдор ее не заслуживал. Особенно после всего, что сделал по воле ее брата.
Супруга Альдора, навязанная королем леди Батильда, присутствовала здесь же. Баронесса Ульцфельдская то и дело прикладывала пухлую ручку к заметно округлившемуся животу и глуповато улыбалась. Хвала богам, ее не волновало ничего, кроме рождения будущего наследника да вышивки гобеленов в стенах родного замка. С тех пор, как Батильда понесла, значимость Альдора – человека, который браком спас ее от неласковой участи дочери изменника – заметно снизилась в ее глазах. Риск кары миновал, через несколько месяцев Ульцфельд должен был праздновать появление на свет будущего барона, и сам Альдор вызывал у молодой жены интереса не больше, чем псовая охота. Батильда, к слову, ненавидела запах псины.
Альдор никогда не позволял себе грубости в адрес супруги, но, черт возьми, как же его порой бесила ее тупая улыбочка – одинаково неуместная в любых обстоятельствах. Ее писклявый голосок и заискивающий взгляд, которым она неизменно смотрела на него, если замечала, что он за ней наблюдает. Ее девичьи округлости, с течением времени превратившиеся из очаровательной пухлости в дородные формы чревоугодницы. Все в Батильде, что по первости Альдор находил если не прекрасным, то милым – все это за какие-то пару лет опостылело ему настолько, что хотелось выть.
Рядом с этой женщиной Альдора держали лишь долг да осознание, что она носит под сердцем его дитя. Наверное, его. Он редко навещал супругу в Ульцфельде.
Батильда поймала взгляд супруга, с деланной радостью помахала ему рукой, и Альдор, вымученно улыбнувшись, уставился на Рейнхильду. Каждое мгновение, когда он смотрел на нее, вызывало у него муку. И все же он заставлял себя продолжать. И лишь позже осознал, что таким образом прощался с мечтой.
Гацонские аристократки исподтишка обменивались неодобрительными взглядами: простой наряд невесты казался им недостойным облачения кронпринца. Светло-голубое платье без единой оборки смотрелось на фоне этого праздника так же уместно, как булыжник в сокровищнице. Из всех украшений Рейнхильда надела лишь гладкий серебряный диск на тонкой цепочке – символ веры. Такой аскезой невеста была обязана новым порядкам, которые установил на родине ее брат-еретик, и порядки эти порицали роскошь в любом проявлении. Впрочем, всеобщий отказ хайлигландцев от излишеств был продиктован не только религиозными нововведениями, но и опирался на банальную нужду: почти все драгоценности Волдхарды обменяли на хлеб. Грегор продал бы гацонцам и собственную корону, будь она золотой. Но королевский венец, выкованный из меча поверженного врага, гацонцев не интересовал.
Хайлигландцы приблизились к алтарю. Зазвучали церковные гимны – стройный хор воспевал Хранителя, и эти звуки возносились вверх, к узким витражным окнам Святилища. Когда священник принялся читать молитву, будущие супруги опустились на колени, и на их головы упало белое покрывало, Альдор не выдержал и отвернулся. Так и не смог заставить себя смотреть на церемонию. Слабак. Чертов слабак!
– Как же хорош король! – перешептывались благородные дамы подле Альдора. Правитель Хайлигланда, будь он трижды еретиком, все равно произвел на них впечатление. Высокий и крепкий, точно дуб, Грегор двигался с грацией, свойственной умелым воинам. На выделявшемся суровой красотой лице играла легкая улыбка, яркие синие глаза лучились счастьем. Не знай Альдор Грегора с юности, с легкостью мог бы поверить, что молодой король радовался церемонии, как дитя. – И как у одних родителей могли получиться такие разные дети?
– Ах, а ведь он все еще холост…
Альдор тяжело вздохнул, устав от квохтанья разряженных куриц, которые уже шепотом планировали отправить дочерей к хайлигландскому двору – теперь-то в холодном Эллисдоре гацонцев прибавится. Благородные дамы не знали, что сердце Грегора давно было занято. Грегор Волдхард жил войной. Лишь ее он любил и желал, о ней грезил и, к счастью для материка, все никак не мог развязать.
У южных красавиц не было шансов. Зато у Альдора оставались все шансы отправиться на плаху за все, что он задумал, если Грегор узнает об этом раньше времени.
Волдхард проявил истинные чувства лишь единожды – когда встретился глазами с самым нежеланным гостем церемонии. Канцлер империи Демос из Дома Деватон с достоинством поклонился королю Хайлигланда. Оба не проронили ни слова, и лишь эрцканцлер заметил, как всего на миг глаза Грегора превратились в лед. Альдор хорошо знал этот взгляд. Так смотрел Грегор, приказывая колесовать изменников. Так он глядел на всех, кого считал помехой. Этот ледяной взгляд означал лишь одно: что бы себе ни думали имперцы да Эклузум, Грегор все еще считал их врагами.
А он, Альдор ден Граувер, заключил с этими врагами сделку.
* * *
Свадебный пир грозил затянуться до конца месяца – меньшего от короля Энриге Альдор и не ожидал. Неуемная страсть гацонцев к роскоши на этот раз приняла поистине немыслимые масштабы. Армия поваров и слуг потчевала гостей сотнями изысканных блюд, тончайшие вина буквально лились рекой: в одном из многочисленных залов дворца установили фонтан со знаменитым тируджийским розовым – то был подарок от знаменитой гацонской семьи виноделов. Праздничные столы ломились от яств, сверкала начищенная посуда, полыхали печи и камины, а съехавшиеся со всех концов материка музыканты и актеры не давали гостям скучать. Аристократы и вельможи танцевали, поэты декламировали стихи, менестрели слагали песни – веселье длилось днями и ночами. Даже суровые церковники, которых на празднество пригласил сам Энриге, нет-нет да и притрагивались к окороку, жареным каплунам и коварным напиткам. Иные чревоугодники засыпали прямо возле столов: за постоянными сменами блюд было легко потерять счет времени. А вскоре гостей ожидало другое грандиозное развлечение – королевская охота.
– Ты совсем не ешь! – крепкий удар по плечу, что Грегор с его комплекцией считал дружеским хлопком, едва не снес эрцканцлера со скамьи. – Пост окончен. Неужели тебе не по вкусу гацонская стряпня? Погляди на него. Да одним этим поросенком можно три дня кормить целую семью!
Альдор взглянул на огромную тушу, источавшую дивный аромат пряностей, и потянулся за кубком.
– С меня, пожалуй, хватит на сегодня, – безмятежно улыбнувшись, ответил он. – Еще немного, и я лопну. С вином, впрочем, тоже пора заканчивать: опьяняет, как страсть.
Грегор понимающе кивнул.
– Это все старые монастырские привычки. Ты всегда мало ел, – он опустился на скамью рядом с Альдором, отчего та закачалась, и уставился на барона немигающим взглядом. – Скажи мне, дорогой друг, неужели ты, и правда, думал, что я не узнаю?
Альдор похолодел и застыл с поднесенной ко рту чашей.
– О чем? – силясь не выдать напряжения, спросил он.
