– У тебя такие прославленные защитники, – сказала она сыну. – Но ты будешь заниматься с мадам Клэр до одиннадцати.
Шаса сунул руки в карманы и, ссутулившись, отправился на поиски учительницы. Анна исчезла в доме в толпе слуг, а Гарри увел генерала Смэтса, чтобы обсудить с ним свой манускрипт.
– Хорошо. – Сантэн кивнула Сирилу. – Возьмемся за дело.
Он последовал за ней через двустворчатые парадные двери из тикового дерева по длинному коридору; каблуки Сантэн громко цокали по черно-белому мраморному полу, когда они направлялись к ее кабинету в дальнем конце фойе.
Там ее уже ждали секретари-мужчины. Сантэн не желала терпеть постоянное присутствие других женщин. Оба ее секретаря были красивыми молодыми людьми. Кабинет изобиловал цветами. Каждый день вазы заново наполнялись букетами Вельтевредена. Сегодня это оказались голубые гортензии и желтые розы.
Сантэн села за длинный стол эпохи Людовика Четырнадцатого, который служил ей письменным столом. Резные ножки стола были густо позолоченными, а размеры столешницы позволяли держать на ней множество памятных вещиц.
Здесь стояли десятки фотографий отца Шасы в отдельных серебряных рамках – они отражали его жизнь от школьных лет до того времени, когда он был пилотом Королевского летного корпуса. Последняя фотография запечатлела его и других пилотов его эскадрильи стоящими перед одноместными самолетами-разведчиками. Руки в карманах, фуражка на затылке… Майкл Кортни улыбался ей, по-видимому так же уверенный в собственном бессмертии, как и в тот день, когда он погиб в огне своего горящего самолета. Усаживаясь в свое кожаное кресло с высокой спинкой, Сантэн коснулась фотографии, слегка поправляя ее. Горничная никогда не могла поставить ее правильно.
– Я прочитала контракт, – сказала она Сирилу, когда тот занял место напротив нее. – Там есть два пункта, которые меня не устраивают. Первый – номер двадцать шестой…
Сирил тут же перевернул листы, и Сантэн принялась за дневную работу; секретари сосредоточенно стояли по обе стороны от нее.
Первым делом внимание Сантэн занимал рудник. Рудник Ха’ани являлся источником, из которого все проистекало, и Сантэн, работая, чувствовала, как ее душа устремляется к бескрайним просторам Калахари, к ее таинственным голубым холмам и тайной долине, где в течение бесчисленных веков скрывались сокровища Ха’ани, прежде чем на них наткнулась Сантэн, одетая в шкуры и последние обрывки своей одежды, носившая в своей утробе дитя и жившая как животное пустыни.
Пустыня захватила часть ее души, и в Сантэн пробудилось радостное предвкушение.
«Завтра, – подумала она. – Завтра мы с Шасой отправимся обратно».
Плодородные виноградники долины Констанция и шато Вельтевреден, наполненное прекрасными вещами, тоже стали ее частью, но, когда Сантэн пресыщалась ими, ей приходилось возвращаться в пустыню, чтобы ее душа снова стала чистой и яркой под белым солнцем Калахари. Подписав последние документы и передав их старшему секретарю для засвидетельствования и скрепления печатью, она встала и подошла к открытой французской двери.
Внизу, в загоне за старыми жилищами рабов, Шаса, освободившийся от математики, обучал своего пони под критическим взглядом Джока Мёрфи.
Лошадь была крупной; ограничения по размерам недавно были отменены Международной ассоциацией поло, но двигался пони хорошо. Шаса аккуратно отводил пони к краю загона, а потом пускал полным галопом. Джок бросал мяч, Шаса тянулся и отбивал его. Он сидел в седле уверенно, и его рука обладала немалой для такого возраста силой. Он широко размахнулся, и хрустящий щелчок от удара по мячу, сплетенному из корней бамбука, донесся до Сантэн, и она увидела белые блики его траектории в солнечном свете.
Шаса развернул пони и погнал его обратно. Когда он проносился мимо Джока Мёрфи, тот бросил другой мяч, справа. Шаса промахнулся, и мяч запрыгал по земле.
– Стыдно, мастер Шаса! – крикнул Джок. – Опять вы за свое! Держите клюшку правильно!
Джок Мёрфи был одной из находок Сантэн. Это был коренастый, мускулистый мужчина с короткой шеей и абсолютно лысой головой. Кем только он не был в прошлом – военным моряком, профессиональным боксером, опиумным курьером, начальником охраны какого-то индийского махараджи, тренером лошадей на скачках, вышибалой в игорном доме в Мэйфере, а теперь тренировал Шасу. Он отлично обращался с винтовкой, дробовиком и пистолетами, умел играть в поло, обыгрывал всех в бильярд. Он убил одного человека на ринге, участвовал в скачках «Гранд нэшнл», а теперь учил всему Шасу, как родного сына.
Примерно раз в три месяца он принимался за виски и превращался в воплощение дьявола. Тогда Сантэн отправляла кого-нибудь в полицейский участок, чтобы возместить причиненный им ущерб и внести залог за Джока. Он потом стоял перед ее столом, прижимая к груди шляпу-дерби, дрожащий и страдающий от похмелья, и смиренно просил прощения:
– Больше такого не повторится, миссус. Я не знаю, что это на меня нашло. Дайте мне еще один шанс, миссус, я вас не подведу.
Знать его слабости было полезно: это был некий сдерживающий поводок и в то же время рычаг, заставляющий Джока двигаться.
В Виндхуке работы для них не нашлось. Когда они туда добрались с побережья, то пешком, то прося подвезти их на грузовиках и фургонах, они устроились в лагере безработных рядом с железной дорогой на окраине города.
По молчаливому соглашению примерно сотне безработных и бродяг было позволено разбить лагерь и поселиться там вместе с семьями, но местная полиция настороженно присматривала за ними. Хижины были сооружены из просмоленного картона и старых листов ржавого железа или из соломы, и перед каждой из них сидели на корточках группы унылых мужчин и женщин. Лишь дети, запыленные и тощие, обожженные солнцем, шумели и вели себя почти вызывающе буйно. В лагере пахло древесным дымом и неглубокими выгребными ямами.
Кто-то установил щит с грубо намалеванными словами, повернув его к железнодорожной линии: «ВААЛ ХАРТС? К ЧЕРТУ!» Каждого, кто обращался за пособием по безработице, правительственный департамент занятости и труда немедленно отправлял на работы по строительству большой сети ирригационных сооружений в долине между реками Вааль и Хартс за два шиллинга в день. Слухи об условиях жизни в тамошних трудовых лагерях просачивались обратно, и в Трансваале уже случались беспорядки, когда полиция пыталась насильно увозить туда людей.
Все лучшие места в лагере оказались уже заняты, так что они устроились под небольшим деревцем верблюжьей колючки и развесили на ветвях обрывки брезента для тени. Темный Хендрик сидел на корточках у костра, медленно всыпая горсти маиса в почерневший походный котелок с кипящей водой. Он поднял голову, когда Лотар вернулся после очередного безуспешного поиска работы в городе. Когда Лотар отрицательно качнул головой, Хендрик вернулся к каше.
– А где Манфред?
Хендрик кивком указал на хижину неподалеку. С десяток или около того оборванцев сидели там кругом, зачарованно слушая высокого бородатого рассказчика. У него было напряженное выражение лица и сверкающие темные глаза фанатика.
– Мэл Уиллем, – пробормотал Хендрик. – Безумный Уильям.
Лотар хмыкнул, взглядом ища Манфреда, но быстро увидел сияющие светлые волосы сына среди остальных.
Довольный тем, что мальчику ничего не грозит, Лотар достал из нагрудного кармана трубку, продул ее, а потом набил магалисбергской махоркой. Трубка воняла, черный табак был дурно пахнущим и грубым, зато дешевым. Лотар тосковал по сигаре, раскуривая трубку горящей веточкой из костра. Да, этот табак был отвратительным, но Лотар почти мгновенно ощутил его успокоительное действие; он бросил кисет Хендрику и отклонился назад, прислоняясь к стволу тёрна.
– А ты что узнал?
Хендрик провел большую часть ночи и утра в лачугах на другой окраине Виндхука. Если хотите узнать самые интимные тайны человека, расспросите слуг, которые стоят у его стола и заправляют ему постель.
– Узнал, что в кредит не получить даже глотка выпивки, а горничные в Виндхуке не станут отдаваться просто по любви. – Хендрик усмехнулся.
Лотар выплюнул табачную жижу и посмотрел на своего сына. Его немного тревожило, что мальчик избегал общества своих ровесников и сидел с мужчинами. Хотя мужчины вроде бы его принимали.
– А еще что? – спросил он Хендрика.
– Есть там человек по имени Фурье. Он работает на том руднике десять лет. Он каждую неделю приезжает с четырьмя или пятью грузовиками и возвращается туда с товарами.
На минуту Хендрик сосредоточился на перемешивании кукурузной каши, следя при этом за огнем.
– Продолжай.
– Еще в первый понедельник каждого месяца он приезжает на небольшом грузовике, еще четыре сменных водителя едут с ним в кузове, все вооружены дробовиками и пистолетами. Они едут прямиком в банк «Стандард» на Мейн-стрит. Управляющий и клерки выходят к боковой двери. Фурье и один из водителей несут из грузовика в банк маленький железный ящик. После этого Фурье и его люди отправляются в бар на углу и пьют, пока тот не закроется. А утром возвращаются на рудник.
– Раз в месяц, – прошептал Лотар. – Они за один раз привозят добычу за целый месяц.
Он посмотрел на Хендрика:
– Говоришь, бар на углу?
Дождавшись, когда большой черный мужчина кивнул, Лотар сказал:
– Мне нужно не меньше десяти шиллингов.
– Для чего? – Хендрик мгновенно преисполнился подозрений.
– Один из нас должен подкупить бармена, а в бар на углу не пускают чернокожих. – Лотар ехидно усмехнулся, потом повысил голос: – Манфред!
Мальчик так заслушался, что не заметил возвращения отца. Он с виноватым видом вскочил.
Хендрик положил в крышку котелка горку пышной кукурузной каши и полил ее маасом, густым кислым молоком, прежде чем передать Манфреду, который уселся рядом с отцом, скрестив ноги.
– Ты знал, папа, что все дело в заговоре иудеев, владельцев золотых приисков в Йоханнесбурге? – спросил Манфред, сверкая глазами, как новообращенный.
– Что именно? – проворчал Лотар.
– Да эта депрессия! – Манфред произнес это слово с важным видом, потому что узнал его только что. – Она была устроена иудеями и англичанами, так что теперь они могут иметь на своих шахтах и фабриках сколько угодно рабочих, которым почти не надо платить.
– Даже так? – Лотар улыбнулся, зачерпывая ложкой кашу и маас. – А засуху тоже организовали иудеи и англичане?
Его ненависть к англичанам не выходила за пределы разумного, хотя могла бы стать куда сильнее, если бы англичане действительно спровоцировали засуху, превратившую множество ферм, принадлежащих его народу, в песчаные пустыни, потому что верхний, плодородный, слой земли просто сдуло ветрами, а животные стали настоящими мумиями, забальзамированными в собственных жестких, как доски, шкурах.
– Но так и есть, па! – воскликнул Манфред. – Оом[6 - Дядя (африкаанс).] Уиллем объяснил нам!
Мальчик достал из заднего кармана штанов свернутый в трубку газетный листок и расстелил его на колене.
– Ты только посмотри!
Это была газета Die Vaderland, на африкаансе, со статьей «Земля отцов» и карикатурой, в которую Манфред сейчас тыкал указательным пальцем, дрожавшим от негодования. – Смотри, что делают с нами иудеи!
Главной фигурой рисунка был Хоггенхеймер, одно из созданий Die Vaderland, изображенный в виде толстяка в сюртуке и гетрах, с огромным бриллиантом на галстучной булавке, с бриллиантовыми перстнями на пальцах обеих рук, в цилиндре на темных семитских кудрях, с толстой отвислой нижней губой и огромным крючковатым носом, похожим на клюв, конец которого почти касался подбородка. Его карманы оттопыривались, полные пятифунтовыми банкнотами, и он размахивал длинным хлыстом, гоня нагруженный фургон к далеким стальным вышкам, на которых было написано: «Золотые прииски». В фургон вместо волов были запряжены люди. Длинные ряды мужчин и женщин, истощенных, умирающих от голода, с огромными измученными глазами, тащились вперед под хлыстом Хоггенхеймера. На женщинах были традиционные фуртреккерские[7 - Фуртреккеры – участники Великого трека, переселения потомков голландских колонистов (буров) в центральные районы Южной Африки.] чепчики, а на мужчинах – шляпы с обвисшими полями. Чтобы не возникло ошибки, художник сделал надпись: «Die Afrikaner Volk» – «африканеры», а сама карикатура была озаглавлена: «Новый Великий путь».
Лотар усмехнулся и вернул газету сыну. Он знал нескольких евреев, и ни один из них не был похож на Хоггенхеймера. Большинство из них трудились так же, как любой другой, и теперь обеднели и голодали.
– Если бы жизнь была действительно так проста… – Он покачал головой.
– Так и есть, папа! Все, что нам нужно сделать, – это избавиться от иудеев. Оом Уиллем все объяснил!
Лотар уже собирался ответить, когда осознал, что запах их еды привлек внимание троих ребятишек из лагеря, и теперь они стояли на вежливом расстоянии, провожая взглядом каждую ложку, которую он подносил ко рту. Карикатура уже не имела значения.
Среди детей была девочка постарше, лет двенадцати. Она была светловолосой, ее длинные косы выгорели до белизны, тонкие, как трава в Калахари зимой. Она была такой худой, что казалось, ее лицо составляли сплошные косточки и глаза; примечательными выглядели выдающиеся скулы и высокий лоб. Светло-голубые глаза девочки напоминали небо пустыни. А платье представляло собой мешки из-под муки, сшитые вместе: стояла она босиком.
За ее юбку цеплялись двое детей поменьше. Мальчик с обритой головой и большими ушами. Его тощие загорелые ноги торчали, как прутики, из заплатанных шорт цвета хаки. У маленькой девочки текло из носа, и она сосала большой палец, другой рукой держась за подол юбки старшей сестры.
Лотар отвел взгляд, но еда вдруг потеряла для него всякий вкус, и теперь он жевал с трудом. Он обратил внимание, что Хендрик тоже не смотрит на детей. Манфред же просто не замечал их, все еще рассматривая газету.
– Если мы их накормим, к нам явятся все дети со всего лагеря, – пробормотал Лотар, решив никогда больше не есть на глазах у других.
– У нас осталось только на вечер, и все, – согласился Хендрик. – Мы не можем делиться.
Лотар поднес ложку ко рту, но тут же опустил ее. Он мгновение-другое смотрел на еду на своей оловянной тарелке, а потом кивнул старшей девочке.
Она застенчиво подошла к нему.
– Возьми это, – грубовато приказал Лотар.
– Спасибо, дядя, – прошептала девочка. – Данке, оом.
Она накрыла тарелку юбкой, пряча ее от посторонних глаз, а потом увела малышей прочь. Они исчезли среди хижин.
Вернулась девочка часом позже. Тарелка и ложка были отчищены так, что сверкали.
– Может быть, у вас есть рубашка или что-то еще, что я могу постирать? – спросила она.
Лотар открыл свой заплечный мешок и отдал ей свою и Манфреда пропотевшую одежду. Она вернула белье на закате, чисто постиранным, пахнущим карболовым мылом и аккуратно сложенным.
– Простите, оом, у меня нет настоящего утюга.
– Как тебя зовут? – внезапно спросил Манфред.
Девочка оглянулась на него, жарко покраснела и уставилась в землю.
– Сара, – шепотом ответила она.
Лотар застегнул чистую рубашку.
– Дай мне десять шиллингов, – приказал он.
– Нам тут же перережут глотки, если кто-то узнает, что у меня столько денег, – проворчал Хендрик.
– Ты зря тратишь мое время.
– Время – это единственное, чего у нас в избытке.
В баре включая самого бармена оказалось всего три человека, когда Лотар толкнул вращающуюся дверь.
– Тихо сегодня, – заметил Лотар, заказывая пиво.
Бармен хмыкнул в ответ. Это был невзрачный маленький человечек с жидкими седыми волосами и в очках в стальной оправе.
– Возьмите и себе, – предложил Лотар, и выражение лица бармена изменилось.
– Я возьму джин, спасибо.
Он налил себе немного из особой бутылки, которую достал из-под стойки. Оба они знали, что эта бесцветная жидкость – просто вода и серебряный шиллинг упадет прямиком в карман бармена.
– За ваше здоровье!
Бармен слегка наклонился над стойкой, намереваясь быть как можно более приветливым за шиллинг и в надежде на другой.
Они неторопливо беседовали, соглашаясь в том, что времена настали тяжелые и могут стать еще тяжелее, что им нужен дождь и что во всем виновато правительство.
– Как давно вы в городе? Я вас прежде не видел.
– Один день… один день уже слишком долго, – улыбнулся Лотар.
– Не расслышал вашего имени.
Когда Лотар назвал себя, бармен впервые проявил неподдельный интерес.
