– Не знаю. Но домой проводил. Квартира была пустой, потому что мама с отчимом где-то отдыхали, и я предложила ему подняться.
Смолкнув, опускаю взгляд себе на ладони. Зачем я все это рассказываю? От воспоминаний становится только хуже. Вся злость вмиг куда-то улетучивается, и в груди появляется забытое ощущение тепла.
– И он, конечно, поднялся, – подсказывает Аня.
Я делаю глоток остывшей воды и встряхиваю головой.
– Слушай, давай тему сменим?
Аня не настаивает и с энтузиазмом переключается на рассказ о подарках, Я слушаю вполуха, потому что мысли уже давно покинули пределы этого дома и переместились в старую родительскую квартиру с высокими сталинскими потолками и окном с видом на парк.
Да, Адиль поднялся, но даже пальцем меня не тронул, хотя я делала все, чтобы случилось обратное. Мы просто лежали на моей кровати в одежде и до утра разговаривали. Я рассказывала про детство, про то, как сильно любила отца и переживала из-за развода родителей, а Адиль – что с двенадцати лет увлекается мотоциклами и что огромный уродливый шрам на его руке появился, когда он перелезал через забор, спасаясь от пьяницы-отца, гнавшегося за ним с топором.
Пусть многие и говорили, что мы совершенно разные, но с Адилем у меня было гораздо больше общего, чем с остальными.
10
– Слушай, я пойду проверю, как Робсон, ладно? – Осушив бокал, Аня спрыгивает с барного стула. – Вдруг он там наши деньги вчистую проигрывает. Вы ведь с Димасом у нас остаетесь, да?
Я киваю. На деле предпочла бы вернуться домой, но мы оба пили, а ехать домой на такси и потом с утра забирать машину – слишком проблематично.
Допив остывший чай, тоже встаю, решив поискать Диму. Прошлому удалось в очередной раз затащить меня в сети воспоминаний, и нужно срочно из них выбираться. Пусть у нас с Димой не все бывает гладко, но в том, что между нами настоящие чувства, я не сомневаюсь. Моя любовь к нему не такая, как была к Адилю, но тем и лучше. Она более здоровая, взрослая, правильная. Наши ссоры никогда не перерастают в скандалы и крики, потому что Дима умеет вовремя остановиться и сделать первый шаг к примирению. Адиль не умел. Мы могли часами орать друг на друга и перебить все, что подвернется под руку, – от ваз до мобильных телефонов. Потом Адиль, оглушительно шарахнув дверью, уходил, а я выскакивала за ним в подъезд в слезах и сыпала проклятиями. От отчаяния и беспомощности говорила всякую чушь, не имеющую отношения к действительности: как сильно ненавижу его и что больше никогда-никогда не захочу видеть. Я мечтала находиться с ним рядом каждую минуту, даже в ссоре, и не желала, чтобы он уходил.
– Слушай, ты не знаешь, где взять минералку?
Голос, раздавшийся из дверей, заставляет меня обернуться, и нервы моментально начинают искрить неприятием. На кухню входит она – Мила. Или Валя… Та девка, которая была в комнате с Адилем.
Ее волосы растрепаны, рот вызывающе распух. Неужели нельзя было сначала привести себя в порядок? За какую-то секунду я начинаю ненавидеть в ней все: загорелую кожу, объемную грудь, спрятанную под водолазкой, и поблескивающий педикюр.
– Понятия не имею, – холодно отрезаю я, демонстративно обходя ее с противоположной стороны стола.
Она испоганила своим вторжением нашу с Димой спальню – чем не повод не пытаться быть милой?
Чувствую на себе ее недоуменный взгляд и на долю секунды ощущаю укол вины, который, впрочем, тут же исчезает. Сейчас мне необходимо вывалить на кого-то свое раздражение, чтобы окончательно не взорваться.
В покер играют на цокольном этаже, в комнате, оборудованной под бар. Именно там я нахожу Диму, да и всех остальных.
– Я написала тебе сообщение, – с укором говорю, подходя к нему. – Почему меня не нашел?
– Телефон в бильярдной оставил, зай, – поясняет Дима и, развернув меня спиной, обнимает за талию. – Смотри, сколько у Андрюхи фишек. Он тут всех делает.
– На деньги играют?
– Ага. – Он запечатлевает ласковый поцелуй на моем виске. – Ставки небольшие совсем, конечно. Никто не разорится.
– Не люблю азартные игры. Недаром же казино запретили. Вопрос времени, когда подсядешь и все проиграешь.
– Не всегда. Брата Робсона, двоюродного, помнишь? Алика? Он лет десять играет в интернете и огромные деньги зарабатывает. Там нет ничего общего с азартом, это его профессия. Математический расчет и стратегия, как в шахматах.
Мозг отказывается воспринимать такую информацию. Покер как профессия? Звучит как минимум странно. А Адиль? Он занимается этим так же, как брат Роберта, или страдает игровой зависимостью?
– Все равно… – бормочу, нахмурившись. – Я против азартных игр.
– Ты, блядь, заколдованный что ли, Андрюха, я не пойму? – взвивается шутливо-возмущенный голос Роберта. – Третий стрит за игру!
Я напрягаюсь всем телом, потому что в этот момент в дверях появляется Адиль. На нем наконец-то нет кепки, и теперь заметно, что волосы стали гораздо короче, чем раньше. Сейчас и не скажешь, что когда-то они завивались.
– Бро! Адиль! – с энтузиазмом восклицает Роберт. – Садись за стол, а? Вынеси этого везучего ушлепка!
Все, включая Андрея, смеются, Адиль же отрицательно качает головой.
– Я пас. Говорил же, что на интерес не играю.
Я не могу не смотреть в его сторону. Не знаю, что это: его энергетика, дефект моих глазных мускулов или необъяснимая магия, но взгляд по-прежнему прилипает к нему, словно намагниченный, хотя Адиль давно меня не интересует.
Ведет он себя совершенно буднично, будто не у него совсем недавно был секс. Глядя на него, даже можно подумать, что происходящее в спальне мне привиделось. Наверное, поэтому гнева и обиды больше нет.
– Он тоже в интернете играет, – снова подает голос Дима, подразумевая, что я пойму, о ком идет речь. – Какое-то даже место приличное имеет в рейтинге российских игроков.
От меня не укрывается отсутствие неприязни в его голосе, поэтому машинально поворачиваюсь, чтобы взглянуть на его лицо.
– Говоришь почти с восхищением.
Дима слегка морщится.
– При чем тут восхищение, зай? Просто констатирую факт. Чувак взял и на покере поднялся, хотя все были уверены, что он либо сопьется, либо сторчится.
Я ровным счетом ничего не понимаю. В последний раз, когда Дима и Адиль находились в одной комнате, они хотели друг друга убить, а сейчас Дима практически делает ему комплимент.
– Короче, я выхожу на хер. – Это снова Роберт. – Никаких нервов не хватает. Димас, зайдешь вместо меня?
Я резко поворачиваюсь, чтобы продемонстрировать свое неодобрение, и натыкаюсь на прищуренный взгляд Адиля, который, впрочем, моментально перебирается на Диму. Ярко-очерченный рот иронично кривится.
– Садись, чего ты. Эти трое играть вообще не умеют, а у Андрюхи все карты на лице написаны.
За столом прокатывается раздраженное бормотание. Вот поэтому с Адилем мало кто близко общается. Ему ничего не стоит озвучить вслух то, что принято говорить за спинами.
Я же снова ощущаю недоумение. Он обращается к Диме, но в тоне тоже нет враждебности. Он скорее приятельски-шутливый.
– Да не-е-е, покер – это мимо меня, – непринужденно отвечает Дима. – А Андрюху я в воскресенье в футбол разделаю.
– Разделаешь, ага, – со смехом фыркает Андрей.
У меня голова идет кругом. Что происходит? Ничего не понимаю.
– И что это было? – спрашиваю уже после, когда мы с Димой, оставив импровизированное казино, перемещаемся на диван в гостиной.
Он в недоумении вскидывает брови:
– Ты про что, зай?
– Про тебя и Адиля. Вы когда успели так подружиться? Насколько я помню, в последнюю встречу вы убить друг друга были готовы.
– Про подружиться ты, положим, преувеличила. – Издав смешок, Дима гладит мои волосы. – Мы же с ним виделись после этого и нормально пообщались. Оба бухие были – с кем не бывает. Он за матерью вернулся ухаживать. На ноги ее поставит и опять уедет. Долго терпеть не придется.
Адиль скоро уедет? Тогда для чего сказал, что никуда не собирается? А впрочем, это не мое дело. Слишком много мыслей о человеке, который безвозвратно остался в прошлом.
– Пойдем спать? – Потеревшись носом о его щеку, я встаю и тяну Диму за собой. – Вставать рано.
Дима не сопротивляется и, поднявшись с дивана, идет следом. С ним мне комфортно: он редко спорит и мои желания для него в приоритете.
* * *
– Люблю тебя, – хрипло стонет Дима, толкая на себя мои бедра. – Ты такая узенькая там… Такая мокрая…
Я закрываю глаза, отчаянно стараясь не сбиваться с правильного настроя. Призраки Адиля и той стриптизерши все еще присутствуют здесь, хотя наша постель и выглядела нетронутой. Разве не странно заниматься здесь сексом после них? Него? Мысли… Мысли… Они мешают. Некстати вспоминается, что в постели Адиль почти не разговаривал. За него говорили прикосновения. Секс был зеркалом наших отношений: всегда на грани эмоций, всегда в миллиметре от взрыва.
– Ты кончила?
Зажмурившись, мотаю головой. Обычно у меня нет проблем с развязкой, но сейчас никак не получается ее ускорить. Чувствую, что Дима близко, но сдерживается ради меня, поэтому спустя пару минут, сжалившись над ним, впервые симулирую оргазм.
– Воду забыли взять. – Облизав пересохшие губы, я нащупываю на кровати сброшенные пижамные шорты. – Схожу. Тебе взять?
Дима лениво качает головой. От сна его отделяют какие-то несколько минут. После секса он всегда быстро засыпает.
Натянув футболку, я выскальзываю за дверь. В доме тихо, лишь с цокольного этажа доносится приглушенная вибрация мужского разговора. Часть гостей разъехалась, часть – успела лечь спать.
Помня, что вода есть в холодильнике, я захожу на кухню и вздрагиваю всем телом. За столом, глядя в телефон, сидит Адиль.
– Я за минералкой, – смущенно бормочу, когда он поднимает глаза.
Еще никогда мое тело не было настолько чувствительно к тому, что на нем надето. Отчетливо ощущаю участки кожи, которых касаются края коротких хлопковых шорт, чувствую, как футболка трется о напряженные после секса соски.
Выдернув воду с боковой полки холодильника и крепко зажав ее в руке, я разворачиваюсь. Взгляд Адиля покидает экран телефона и, небрежно царапнув мою грудь, спускается на ноги.
– Что, стриптизерши не хватило? – огрызаюсь я, быстро шагая к дверям кухни.
– Все еще зациклена на мне.
Вспыхнув, стискиваю зубы. Это был не вопрос. Утверждение. Просто слов нет… Вот это самомнение. С чего он взял?
Повернувшись, но не глядя на него, я холодно выплевываю:
– Ты сегодня наглядно продемонстрировал свой уровень. Выше тебе не светит.
Выйдя из кухни до того, как смогу услышать ответную колкость, влетаю прямиком в Роберта.
– И куда это мы такие резкие бежим? – усмехается он, ловя меня за плечи.
– Подальше от твоего пьяного друга, – буркаю я, отчего-то начиная злиться и на Робсона тоже.
– Адиля? – Роберт непонимающе смотрит поверх моего плеча. – Ты что-то путаешь, зайчонок. Он вообще не пьет.
11
– Ты же в сорок шестую, девушка? – Старушка лет семидесяти взирает на меня с недоверием. В ее морщинистой руке зажата свернутая вдвое газета, в ногах их стоит целая упаковка.
– Да, туда, – подтверждаю я и для чего-то демонстрирую пакет с продуктами, купленными для отца.
– Письмо передай Сергею тогда. – Она впихивает мне в руку длинный бумажный конверт с банковским логотипом и, сощурившись, шарит выцветшими глазами по моему лицу. – Ты ведь дочка его, да?
– Да, я его дочка. Письмо передам. Газету давайте тоже.
Забрав почту, я продолжаю свой путь на нужный этаж, взбегая по узким лестничным пролетам, пропахшим кошачьей мочой и старостью. Когда приезжаю сюда, невозможно всякий раз не дивиться контрасту этого места с теми, в которых я привыкла находиться сейчас: будь то квартира Димы либо моя собственная. Часть входных дверей до сих пор обиты дерматином, пересеченным проволочными ромбами, а на старой потолочной побелке виднеются обожженные пятна – следы вандализма десятилетней давности.
Ткнув в звонок, по привычке разглядываю выпуклую линзу глазка, чтобы скрасить ожидание. Сюда я приезжаю примерно раз в два-три месяца проведать отца, предварительно купив продукты в ближайшем супермаркете: сыры, колбасы, фрукты и что-то сладкое – то, что он вряд ли купит себе сам. Обычно провожу у него от силы час – на большее нас обоих не хватает. Отец и без того не был чересчур общительным, а ушедшие годы и его нездоровый образ жизни и вовсе растащили нас по противоположным углам.
– Привет. – Я переступаю порог тесной прихожей, привыкая к спертому, пропахшему дешевым табаком воздуху. – Это тебе… Там торт к чаю. Сказали, сегодняшний, свежий.
Отец забирает пакет и неловко переминается с ноги на ногу в ожидании, пока я избавлюсь от туфель.
– Я чайник поставил, – звучат его первые слова под удаляющееся шарканье истертых домашних тапок. – Ты же будешь?
– Буду конечно, – отвечаю я, шагая за ним следом.
Кажется, за прошедшее время отец сильнее похудел.
А в остальном с того момента, как я была здесь в последний раз, больше ничего не изменилось. Тот же чайник, потемневший от нагара, та же клеенчатая скатерть, испещренная множественными порезами от ножа. Каждый раз надеюсь, что у отца кто-то появится, и эта мрачная квартира наконец обретет уют.
– Тут еще колбаса и сыр. – Один за другим я выкладываю продукты на стол и оглядываюсь в поисках разделочной доски. – Давай порежу? Ты обедал уже?
– Суп сварил с утра. Поел.
Кашлянув, отец лезет в дальний ящик за чашками.
Спустя пару минут мы сидим друг напротив друга. На доске лежат приготовленные мной бутерброды, в пластиковой миске – помытые виноград и бананы, а над столом висит тишина.
– Как на работе дела? – наконец спрашиваю я, крутя в руках нагретую кипятком кружку.
Отец щедро насыпает в чашку сахар и, так и не размешав, делает шумный глоток.
– Нормально всё. Работаем.
Я очень хочу, чтобы наша беседа хотя бы раз прошла непринужденно, но понятия не имею, что для этого нужно сделать или сказать. Отец уже несколько лет работает охранником на производстве. О чем его расспрашивать? О графике дежурства в новогодние праздники?
– А я ремонт почти закончила. Осталось шторы повесить. Потом фотографии тебе покажу.
Отец кивает. Он тоже не знает, что спросить. Иногда я задаюсь вопросом, для чего вообще сюда приезжаю. Мы почти не разговариваем, и кажется, оба мучаемся невозможностью заполнить повисающие паузы.
Я, конечно, знаю ответ и причины, по которым буду приходить снова и снова. Кроме меня, у отца больше никого нет. А еще в детстве я очень его любила.
Ах, как я его любила! Он был для меня всем. Пусть простит меня мама, но мои чувства к ней не шли ни в какое сравнение с любовью к отцу. Он виделся идеалом человека, образцом силы, порядочности и мужественности. Тем, кто мало говорит, но много делает, и даже если внешне никак не проявляет чувств, то в глубине души непременно очень нас с мамой любит.
Я всегда сильно переживала, когда они с мамой ругались из-за его пьянства и речь заходила о разводе. Потерять папу было для меня самым страшным кошмаром, и по ночам я часто молила невидимые силы сделать так, чтобы он не пил. Даже винила в его алкоголизме себя. Создала свои ритуалы, которым необходимо было следовать, чтобы в отношениях родителей все было хорошо. Например, заправлять кровать определенным образом, зашнуровывать обувь, начиная с левой ноги, а не с правой. Невозможность что-то исправить мучительна в любом возрасте, и так я создавала иллюзию контроля над ситуацией. Разумеется, безрезультатно.
– Замуж еще не собралась? – Взгляд отца, упрямо опущенный на стол, выдает его дискомфорт из-за необходимости задавать такие вопросы. – У тебя же был парень какой-то.
– Дима, – подсказываю я. – Мы два месяца живем вместе. Замуж пока не собираюсь.
– Ясно. – Отец тянется к доске и быстрым вороватым движением берет бутерброд. Смущается. – Мать как? Нормально?
– Всё хорошо. Тебе привет передавала.
Вранье. Ничего она ему не передавала. Несмотря на почти пятнадцатилетний брак, маме удалось полностью вычеркнуть бывшего мужа из своей жизни. Если она когда-то о нем и упоминала, то всегда называла отстраненным «твой папаша».
Ничего не ответив, отец молча жует. Да, он сильно постарел: запали щеки и голова почти полностью седая, хотя лишь в следующем году ему должно исполниться пятьдесят.
Поэтому я не люблю к нему приезжать. После еще несколько дней мучаюсь вопросами, как бы все могло у него сложиться, если бы не… Почему-то до сих пор кажется, что в моих силах было что-то изменить. Почему-то я все еще чувствую свою вину за то, что его жизнь не сложилась.
– Ремонт не хочешь сделать в ванной? – спрашиваю я, когда стою в прихожей обутая и готовая попрощаться. – Стены бы неплохо покрасить, а то краска облупилась. И унитаз давно пора поменять.
– Сделаю, как выходные будут, – покорно соглашается отец, глядя мимо меня.
Я нащупываю за спиной ручку и отступаю назад, но потом, передумав, делаю шаг к нему и коротко обнимаю. На мгновение даже кажется, что я чувствую забытый запах безусловной любви родом из детства.
– Пока, – шепчу, перед тем как выйти за дверь.
Просто показалось. Там ничего нет, кроме запаха несвежего тела и табачного смрада.
По лестнице я почти бегу. Хочется поскорее очутиться на улице, чтобы вдохнуть свежего воздуха. А вдохнуть воздуха хочется для того, чтобы перестали течь слезы.
Я настолько увлекаюсь своим бегством, что в распахнувшихся подъездных дверях с размаху влетаю в человека. Вместе с этим еще один фантомный запах врезается в память подобно сверлу.
– Давай аккуратнее, – звучит низко и тягуче. Так, будто этими двумя словами говорящий делает мне огромное одолжение.
12
– Извини. – Отступив, я отвожу глаза в попытке спрятать свою минутную уязвимость.
Сердце бешено грохочет, мечутся мысли. Почему он здесь? Почему именно в это время, в этом подъезде?
Дурацкая мысль, что Адиль за мной следил, проносится в голове и бесследно улетучивается. Это исключено. Слишком сложно для него. Да и зачем?
Надо что-то спросить. Не делать же вид, что мы совсем друг друга не знаем.
Быстро мазнув пальцами по влажным щекам, я поднимаю глаза. На лице Адиля нет ни единой эмоции, будто наше столкновение в этом доме – обыденность.
– А ты здесь… – Я нервно одергиваю сумку. – Что ты здесь делаешь?
– К матери приехал, – не слишком приветливо отвечает Адиль, глядя поверх моего плеча с неприкрытым намеком. Хочет поскорее пройти.
– Она ведь у тебя не здесь жила. А что с другой квартирой?
– Той квартиры больше нет. Теперь она живет здесь.
Своими холодностью и лаконичностью Адиль умеет уничтожать все шансы на продолжение разговора. Что я ему сделала? Зачем он так? Это же обычные вопросы.
Ответ ударяет по мне своей сокрушительной простотой так внезапно, что хочется вздрогнуть. Да ведь Адиль всегда был таким – нелюдимым и необщительным. Это в отношениях он делал для меня исключение, но никаких отношений между нами уже нет.
– Ясно, – тихо роняю я, делая шаг в сторону, чтобы его пропустить.
Собственное открытие обескураживает. Адиль не пытается быть враждебным. Он ведет себя со мной как с посторонним человеком – вот в чем дело. Для чего искать подтекст?
Вместе с этой мыслью внутри становится пусто и серо. Еще минуту назад наше прошлое бурлило кровавыми красками, а сейчас вдруг поблекло. Если Адилю все равно, то и мне пора отпустить. Отпустить насовсем и перестать на него злиться.
– Маме привет, – последнее, что я говорю перед тем, как выйти за улицу.
Адиль ожидаемо ничего не отвечает.
* * *
Мне приходится постоять на крыльце, чтобы прийти в норму. Чувствую себя жалкой слабохарактерной дурой. От нашей встречи на лице Адиля ни один мускул не дрогнул, у меня же мысли свернулись в клубок и неконтролируемо дрожат руки. «Самой-то не обидно, – спрашиваю себя, – что счет настолько неравный?»
Хватит. Пора возвращаться в квартиру, к Диме. Приготовлю ужин, выберу кино на вечер и приму ванну. Теперь мой дом там. Не здесь.
С такими мыслями я собираюсь вызвать такси, но вместо телефона рука, нырнувшая в сумку, нащупывает конверт. Тот самый, что старушка-почтальон просила передать отцу. Вздохнув, воздеваю глаза вверх. Едва ли я приеду сюда раньше, чем через месяц. Нужно отдать сейчас.
Один за другим миную лестничные пролеты, пока не застываю на четвертом этаже при виде следующей картины: Адиль, упершись взглядом в пол, раз за разом упрямо выжимает звонок рядом с серой железной дверью. Что он делает это давно, понятно по его позе: она скованно-напряженная, как у человека, потерявшего терпение.
«Блядь, а… – раздается сдавленный шепот. – Ну еб твою мать».
Я стою без движения, не имея ни малейшего понятия, что делать. Почему он не может попасть внутрь? Нет ключей? Боится, что с его матерью что-то случилось?
– Не открывает? – тихо спрашиваю я. – На сотовый пробовал звонить?
Вижу, как раздраженно напрягаются его скулы, еще до того, как Адиль ко мне поворачивается. Ему не нравится, что я стала свидетелем его слабости. В таком случае у нас один – один, ведь несколько минут назад он видел мои слезы.
И нет, я не собираюсь испытывать вину за то, что не прошла мимо. Любой нормальный человек остановился бы.
– Замок изнутри закрыт, – нехотя отвечает Адиль, глядя сквозь меня. – Сотовый она не берет.
– Домашний телефон есть? – наобум задаю вопрос.
– Есть. Но я его не знаю.
– Надо спросить у соседей.
Не дожидаясь одобрения, я делаю решительный шаг вперед и звоню в квартиру слева. Не ради Адиля, а ради его матери. Любой на моем месте поступил бы так же.
Обшарпанную деревянную дверь открывает старик в мешковатых серых брюках и дырявой футболке. Мне едва удается не поморщиться от дуновения спертого воздуха, пропахшего мочой.
– Вы знаете домашний номер вашей соседки? – громко, почти по слогам говорю я, чтобы он наверняка услышал. – Она не открывает. Мы волнуемся.
– Гули, что ли? – не слишком приветливо переспрашивает старик и, получив мой утвердительный кивок, исчезает.
Я гипнотизирую взглядом открытую дверь, воспринимая ее как знак, что сосед согласился нам помочь. На Адиля не смотрю – так проще.
– Открывай! – без прелюдий звучит из кулуаров квартиры. – Да кому ты нужна! Сын к тебе пришел.
– Спасибо большое, – от всей души благодарю я, когда старик вновь появляется на пороге.
– Откроет сейчас, – сообщает он уже более миролюбиво. – Голова у нее совсем плохо варит. Мерещится, что за ней сектанты охотятся.
Резко обернувшись, я впиваюсь взглядом в Адиля, который все это время, не произнося ни звука, продолжает сверлить взглядом дверь. Я правильно поняла? У его матери помутился рассудок?
В груди тоскливо скребет. Сколько ей? Едва ли намного больше пятидесяти. Ее я видела лишь однажды – случайно столкнулись в супермаркете, где мать Адиля работала кассиром. Если бы Адиль нас не представил, я бы никогда не поняла, что та невзрачная худощавая женщина – его мать. Внешне они совершенно не похожи.
Задать ему вопрос мешает звук проворачиваемого замка. Звонок соседа не прошел даром – через пару мгновений на пороге появляется женщина, замотанная в цветастый махровый халат. Распущенные волосы неряшливо разбросаны по плечам, взгляд бегает. Да, это она. Мама Адиля.
– Я думала, они пришли… – начинает тараторить она, с мольбой глядя на сына. – В прошлый раз тоже приходили. У тебя ведь ключи были, улы… Пожалуйста, никому их не давай…
– Ты снова не тот замок закрыла, – голос Адиля ровный, чуточку приглушенный. – Выломаю его сегодня, чтобы под дверью так больше не торчать.
С ней он говорит по-другому. Терпеливо, как с маленьким непоседливым ребенком. Глядя, как Адиль переступает порог квартиры, в очередной раз думаю, что у нас с ним много общего, гораздо больше, чем нам обоим хотелось. А еще – что мне пора уходить.
– Лейла! – вдруг визгливо вскрикивает мать Адиля, тыча в меня пальцем. – Не стой! Не стой, говорю! Сюда заходи… У меня для тебя подарок есть! Давно хочу отдать…
Я растерянно смотрю на Адиля, который в эту самую секунду выглядит не менее растерянным. Едва ли за столь короткое время он успел овладеть навыками обращения с душевнобольными. Если ими вообще можно овладеть.
– Улы! Улы! – Выпучив глаза, мать дергает его за руку. Ее голос звенит отчаянием, глаза влажно поблескивают. – Лейлу помнишь? Это сестра моя, твоя тетя… Я ее двадцать лет не видела. Она тебя стесняется. Попроси ее, чтобы вошла.
Адиль стоит с каменным лицом, и я могу лишь догадываться, какая буря бушует у него внутри. Что может быть хуже, когда близкий человек перестал быть собой? И не просто близкий. Мать.
Наверное, поэтому позволяю себе еще раз пойти на поводу у эмоций, хотя всего несколько минут назад, стоя на крыльце, дала слово этого не делать. Сочувствие меня затапливает. Шагнув через порог, я захожу в квартиру и захлопываю дверь.
13
Я молча скидываю с ног обувь и, ни на кого не глядя, ставлю на пол сумку.
– Лейла, Лейла… – повторяет мать Адиля как заведенная. – Двадцать лет… Как же долго…
Радует, что истеричных нот в ее голосе уже нет: сейчас он ласковый, певучий. И еще одна обнадеживающая деталь: в квартире нет неприятных запахов, которые стали казаться мне непременным атрибутом этого дома. Полы чистые, зеркало блестит, а поношенные туфли хозяйки аккуратно составлены на обувной полке.
Адиль успел разуться – его кроссовки стоят посреди прихожей. Они новые и навскидку стоят прилично.
Приобняв его мать за плечи, я увлекаю ее за собой в комнату. Действую интуитивно, потому что опыта общения с душевнобольными у меня тоже нет. На Адиля все так же не смотрю. Немой вопрос «Какого хрена ты делаешь?» мне сейчас абсолютно ни к чему. Поступаю так, как чувствую. И вообще, если бы не я, он все еще торчал бы в подъезде, по второму кругу перебирая запас матерных слов.
– Чай будете, апа? – ласково спрашиваю я. – Я бы попила. И Адиль, наверное, тоже.
Говорить получается легко, непринужденно. Сейчас я любимая сестра Лейла, вернувшаяся домой спустя годы, а не чужачка Даша, которую совсем не рад видеть ее сын. И даже уважительное обращение «апа» наконец пришлось кстати. Я выучила это слово больше семи лет назад, но произнести его вслух довелось только теперь.
Обстановка в квартире очень простая: старомодный сервант, потертая софа, стол-раскладушка и дешевый синтетический палас под ногами. На их фоне выделяется телевизор: современный, с большой диагональю, явно купленный недавно.
– Это улым мне подарил, Лейла, – словно подслушав мои мысли, говорит мать Адиля. Улыбка собирает в уголках ее глаз сетку глубоких морщин и обнажает желтоватые, на удивление ровные зубы. – Но ты никому не говори, ладно?
– Ты ела что-нибудь? – громко, немного резковато перебивает Адиль.
Мне чудится, что он злится.
Лицо тети Гули становится задумчивым, словно ей требуется время, чтобы вспомнить. Для старческой деменции, пожалуй, рано. Что это? Альцгеймер?
– Ела, да, – отвечает она не очень уверенно, отчего грудь во второй раз жжет.
По долгу работы с дефектами человеческого организма мне давно пора бы смириться, но пока никак… Да и на работе всё проще, потому что это работа… А здесь так не получается. Всё по живому. Она не помнит, принимала ли пищу, но врет, чтобы не расстраивать сына. Значит, понимает, что с ней что-то не так, а это вдвойне мучительно.
– Давайте пойдем на кухню, – предлагаю я и наконец позволяю себе взглянуть на Адиля.
В моем взгляде в этот момент он может прочесть вызов, но это лишь потому, что я боюсь увидеть его реакцию.
Однако враждебности в лице Адиля нет и раздражения тоже. Есть бледная тень неловкости и заметный отпечаток бессилия. Не знаю, с чем связано последнее: с моим вынужденным нахождением здесь либо с состоянием его матери. Пожалуй, все-таки второе.
– Еда в холодильнике есть? – спрашиваю, понизив голос. Так, чтобы Адиль понял: я обращаюсь именно к нему.
Он кивает:
– Я вчера привозил.
Я тяну тетю Гулю за собой в кухню. Она не сопротивляется, идет с охотой и даже чему-то улыбается. Адиль прямо за нами. Его шагов не слышно, но я почему-то все равно об этом знаю.
– Садитесь, апа, ладно? – Выдвигаю табурет и легонько подталкиваю ее к нему. – Я сейчас на стол накрою.
Открываю холодильник и не удерживаюсь от улыбки. Наличие мужской руки заметно сразу. Сыр в нарезке, оливки, сыровяленая колбаса, куча консервов вроде шпрот и тунца, тайское манго, джемы, соки… Адиль купил все самое дорогое, из чего невозможно что-либо приготовить.
– Надеюсь, здесь тоже никто не против бутербродов, – бормочу я, хлопая шкафами гарнитура в поисках разделочной доски. Опомнившись, с опаской оборачиваюсь на Адиля. Не стоит забывать, что я не Лейла, а Даша, и нахожусь в чужой квартире.
Он стоит, прислонившись к стене, руки спрятаны в карманы джинсов. Поймав мой взгляд, едва уловимо кивает, так что становится ясно: все в порядке, Адиль не против.
Я режу хлеб, кипячу воду, завариваю крепкий черный чай, который сразу же разливаю по кружкам. Руки порхают, а на душе почему-то очень светло. Может быть, дело в этой квартире, опрятной и обжитой, или в этой женщине, взирающей на меня с обожанием, пусть и адресованным кому-то другому. Или в Адиле, который сейчас полностью безоружен. А может быть, в том, что по нелепой случайности воплощается в жизнь картина, наброски которой хранились в моей памяти целых семь лет.
– Апа, кушайте. – Я придвигаю к тете Гуле чашку и бутерброды.
– А ты, Лейла? – взволнованно спрашивает она, подняв на меня испуганные глаза.
Сходство между ней и Адилем все-таки есть. Его радужка точно такого же, глубокого шоколадного цвета.
– Тоже буду, – успокаивающе отвечаю я и в доказательство указываю на вторую дымящуюся кружку. – Видите, и чай налила.
Не спрашивая, налила и для Адиля, хотя и не была уверена, что он станет его пить. С другой стороны, почему бы не воспользоваться положением и не спросить? Он, в конце концов, мой должник, даже если так не считает.
