– В ногу угодил мерзавец, отпустил руку потерявшего сознание и тут же рухнувшего на палубу матроса 2-ой статьи боцман.
Бунт был подавлен. Теперь дело оставалось за малым; дать команду унтерам начать расследование. А, они, были так же, как и остальные офицеры заинтересованы в пресечении беспорядка. Хотя бы только с точки зрения мести, не говоря уже о простой дисциплине.
Глава XVIII. Плюшевая игрушка.
Гордилась своим братом, веря; больших перспектив сулило его будущее. Чувствовала его душой и сердцем на расстоянии. На девять лет младше, тянулась к нему, даже, если не брали в свои игры девочек.
В тот день, когда случайно узнала от Вовкиной сестры, поспорили и угнали лодку, испугалась за них больше чем Варвара. Она, впрочем, и всегда была спокойна, что бы не происходило вокруг неё, не теряла душевного равновесия.
– Это же твой брат!
– Ну, и что с того?
– Если утонут?
– Не утонут. Лодку не дураки дырявую брать. Да и рыбачить не раз ходили, грести умеют.
– Но, ведь они ж поспорили. Не просто так поплыли.
– Глупая ты Лиза. Не понимаешь ничего в жизни. Разве ж этот их спор как-то увеличивает риск смерти?
– Но, ведь они же, я знаю, как пить дать далеко от берега отплывут.
– Не отплывут. А если и отплывут, то вернуться.
– А вдруг шторм?
– Вот тогда и посмотрим.
Но, уже перед обедом волнение её настолько возросло, что решилась сказать своей гувернантке, учившей французскому.
– Clara kondratievna, je vous demande de laid! (Клара Кондратьевна, я прошу вас о помощи (французский)), – как всегда нервно начала она.
– Ah Lisaveta, ne me faites pas peur! (Ах Лизавета, не пугайте меня (французский)).
– Они… они… – нахлынули слёзы. Дальше уже душили её не давая досказать фразу.
– Ах! Боже мой! – передавшееся волнение так же заставило перейти на русский гувернантку.
– Они уплыли в море.
– Кто?
– Alex et Vladimir, – теряясь в языках, вернулась к французскому Лизавета.
– Quand? (Когда?)
– Après le petit déjeuner! (Ещё после завтрака).
– Quel cauchemar! Il faut immédiatement informer la mère. (Какой кошмар! Надо немедленно сообщить матери), – уже бежала в сторону веранды, где обычно в предобеденный час отдыхала Торбьорг Константиновна.
– Ah Madame. Quelle horreur, Alex est emporté dans un bateau en haute mer. (Ах Мадам. Какой ужас, Алекс унесён в лодке в открытое море).
Любила эту дачу больше чем имение под Киевом. Но, осенью бывали там каждый год. Лето же проводили у Ладоги. Местная природа напоминала о Швеции, куда ездила однажды в детстве, но, помнила о ней, как о некоем месте на земле, где всегда царит лето. Бескрайние луга, равнины, местами ощетинившиеся скалами, озёра и реки. Сколько раз уговаривала Якова Карловича съездить в эту волшебную страну. Но, всегда у того находились отговорки. Оставалось лишь мечтать.
Вот и сейчас, когда её слегка разморило в тени веранды, куда не проникал даже лёгкий ветерок жаркого дня, мысленно находилась там.
Надо было покупать дачу под Санкт – Петербургом. Но, хотела уединения, спокойствия, свободы. В итоге было выбрано ею прекрасное место. Река Узерва, или по-фински Вуокса, впадающая здесь в Ладожское озеро.
Долго не соглашался, даже угрожая, из-за работы будет редко приезжать к ней летом. Но, знала своего супруга, не сможет долго без неё. Пусть и раз в неделю, но, обязательно окажется рядом. Большего и не нужно. Ведь всегда была спокойна за него.
Сопротивление пало. Дом был куплен.
Только один раз, в июле, не приехал на выходные. Ездила в коляске в город, звонить мужу. Но, успокоил, сказав, что опоздал на поезд, да и много дел накопилось в городе личного порядка. Предстояло нанести пару важных визитов на званые обеды; к своему непосредственному руководителю и так же приглашён был её родителями, Кларой Александровной и Константином Сигурдовичем, собирающимися в Италию на пару месяцев, до осени. И, ведь действительно ничего не мог отменить.
Открытое море. Как это прекрасно. Пару раз ходила на яхте. Но, о Боже, как давно всё это было. Целая вечность.
Но, почему же в лодке? Постепенно приходило к ней понимание происходящего.
Унесён! Эта фраза окончательно разбудила, вернув к жизни.
– Quest-il arrivé à Clara? Ne faites pas peur de me branler. (Что случилось Клара? Не пугайте меня попусту), – сладко потянулась в плетёном кресле.
– Мама, Алекс уплыл в лодке со своим другом, сыном начальника телеграфа, – видя, что Клара Кондратьевна эмоциональней её, решила попробовать опередив гувернантку, разъяснить происходящее самостоятельно.
– Как уплыл!? А как же обед? – не почувствовав в данном сообщении чего-либо страшного, забеспокоилась Торбьорг Константиновна.
– Maintenant est-ce avant le déjeuner !? (Ах мадам! Теперь ли до обеда!?)
Сознание постепенно возвращалось в голову. Какая-то недосказанность в услышанном начинала тревожить её душу, нарастая невидимой волной отчаяния, по мере понимания. Сын, которого так любила, мог быть теперь потерян для неё навсегда, как Иоган, умерший в детстве. Холодная судорога пробежала по телу. Так уже было один раз, когда потеряла своего ребёнка, которому всё же довелось увидеть свет, ощутить тепло родителей. Это был первенец. Может именно поэтому так боялась рожая Александра, к которому в итоге сдерживала свои чувства, в страхе также потерять. Не показываемые внешне, в глубине сердца жили своей отдельной жизнью. К тому же тяжёлые были роды. Потом большой перерыв произошёл прежде чем решилась родить Елизавету. Но, всю жизнь не оставляла тревога за сына. С самого первого дня ощущала её, видя, дан Богом в утешение великой скорби, что, как ни странно ещё больше сблизила с мужем, который многое сделал для того, чтоб поддержать.
За Лизу переживала куда меньше. Родившись легко, росла послушной, не проблемной девочкой. То ли дело сын, постоянно ввязывался в некие приключения, доказывая кулаками свою правоту среди друзей. Не обладающий большой силой, был вспыльчив и решителен.
Что же теперь делать? Чем может помочь своему Алексу? Куда надо бежать, и с какой целью, если она не видит его сейчас, не знает, что именно с ним происходит в данную минуту.
Страшно билось сердце, но, нахлынув с молниеносной скоростью, паника оставляла её, постепенно откатывая, как волна, омывшая песчаный берег. Не верилось в то, что так потеряет своего сына.
– Распорядитесь приготовить коляску. Я поеду к причалу, – с леденящим душу спокойствием, попросила гувернантку.
Через десять минут коляска была готова.
Села. Встретилась взглядом с дочерью. Её глаза горели вопросом.
– Садись, – ответила на него.
– Не успели выехать за ворота, как впереди показались две шагающих в обнимку фигурки подростков с удочками.
– Алекс! – обрадовалась Лиза. Торбьорг Константиновна была спокойна, догадывалась; ещё не наступило то время, когда следует волноваться за своего сына.
Счастливые, но, боящиеся гнева родителей, шли они к себе домой. Дом Начальника телеграфа располагался чуть дальше. И Владимир, поздоровавшись, тут же простился, будучи рад тому, что их не ругали. Но, что ждало его дома?
Радостью для него была новая удочка, что нёс в правой руке. Пустое ведёрко для рыбы не огорчало.
– Мама, Лиза, как же я рад, что снова с вами, – признался, взобравшись на облучок Алекс. Мерно, вместе с коляской раскачивался во время движения обратно, к воротам дома.
Именно сейчас понял; не так страшна разлука с родными, если заканчивается радостной встречей. Решил для себя; станет морским офицером.
Лиза была рада видеть брата. Слишком переволновалась за него, и, теперь не желала ни на миг расставаться, держа за руку, словно плюшевую игрушку, с которой вышла погулять.
Глава XIX. Экскурсия.
Гуляли по городу не первый час. Были и в развалинах крепости, некоторые помещения которой всё же оставались недоступны, закрыты на замок, висевший на, как показалось им ещё дореволюционных, сколоченных из грубых досок дверях.
– Эта крепость построена Шведами, в середине тринадцатого века. Войска Петра I в 1710 году осаждали город, обстреливая ядрами. Тогда сильно была повреждена башня. Шведский город пал, впервые став русским.
Слушала его, понимая; очень увлекающийся человек. Было рядом интересно. Вдруг задумалась – сможет ли прожить жизнь с ним, или всё же важнее для неё другое, являться востребованной, создавая что-то новое. Но, тогда не сможет уделять много внимания человеку, что мог бы быть мужем. Вот интересно, каким должен быть он?
– Отсюда видна часовая башня и развалины старого кафедрального собора, колокольней которого была прежде. Предлагаю пройти туда. Затем в библиотеку.
– Библиотеку? – удивилась девушка, старавшаяся держаться рядом с молодым человеком с гитарой. Его звали Эдиком, а её он называл Эллой.
Какие смешные, всегда оказывались вместе. Сам Эдик был не в её вкусе, бородатый, слишком уж близок своим внешним видом к хиппи. Но пел хорошо, так же неплохо подыгрывая себе на гитаре. Отойдя в сторонку, сели на краешек гранитной стены, чтоб отдохнуть минут пять, прежде чем двигаться дальше. Присел рядом с ними вместе с Ингой и Павел.
– Да. Библиотеку. Но непростую.
– Интересно, как же это может библиотека оказаться непростой, если в ней всего лишь хранятся книги, или сами по себе они очень ценны? – положила голову на плечо Эдику Элла.
Ничего не ответил, так, как Эдик начал что-то наигрывать на гитаре.
Потянулись к ним и остальные. Шура, с густыми по самые плечи каштановыми волосами, редкими, но аккуратно подстригаемыми в виде формы «а ля песняры» усами, явно находящийся в нерешительности, кто же из этих двух девушек, что оставались свободны, всё же милее ему. И не в силах определиться старался поступать так, чтоб не обидеть обеих, уделяя внимание поровну. Тем самым совершенно заморочив им головы. Еще перед выездом, на вокзале, не исключал возможности, попробует оказаться рядом с Ингой. Но, чувствовало его сердце, не интересен ей, впрочем, и не для того выбрались все они в эти выходные из Питера, чтоб обременять себя какими-то обязательствами. Впереди была ещё целая жизнь, а пока они только в самом начале первого курса академии.
Верка. Согласилась ночевать сегодня у неё, своей подруги, только лишь для того, чтоб потом утром всей компанией сесть на электричку. Хоть и жила в Выборге, сегодня делала вид, не местная, остальные же легко подыгрывали ей, наблюдая за тем, как же именно произойдёт открытие «страшной» тайны, обещанной Паше.
Валя, сестра Верки, что взяла сегодня с собой – была на год младше. Не похожие друг на друга внешне, окончательно заморочили голову Шуре, который теперь уже не хотел ничего, кроме, как вернуться поскорее домой в Питер. Но, до электрички было ещё, ой, как далеко.
Эдик пел песню про самолётик молодой. При этом, как-то прищурено смотрел в небо, где над самой башней, размером с чайку действительно передвигался серебристый лайнер. Молод ли он был, или нет, сложно понять, но одно было ясно; точно ко времени и к месту оказался сейчас над осенним Выборгом.
Там и перекусили тем, что взяли с собой.
В библиотеку шли мимо часовой башни, рядом с которой жил Павел. Сказал:
– Подождите пару минут, я заброшу вещи домой.
– Я с тобой, – весело припустилась за ним Инга. Сам не зная почему, очень обрадовался этому импульсивному жесту с её стороны. Даже сменил бег на быстрый шаг. Поднимались по лестнице, хотя в подъезде был лифт.
– Какой старый дом! – тяжело дышала Инга.
– Да. Дореволюционный. Раньше моей прабабушке принадлежал почти целый этаж. Теперь же всего две комнаты в коммуналке.
– Я никогда не жила в старых домах. И моя тайна заключается в том…
– Вот, – перебил её, – Подожди. Я быстро, – открыл ключом замок. Вошли. Оказались в некогда просторном коридоре, теперь заваленным всяким барахлом.
– Вот наши комнаты, – открыв дверь, поставил сумку за неё, крикнув в щель:
– Свои. Я приехал. Погуляю по городу и к вечеру вернусь. Пока мам.
– Мне бы было интересно посмотреть, как там у тебя внутри.
– Уверяю, такой же, как и все, – улыбнулся ей.
– Я имела в виду, что в квартире. Знаешь, один раз оказалась в старом доме, в одной квартире. Там мне показалось очень неуютно.
– Сегодня нет времени. Думаю, мы ещё сможем осуществить твою мечту, – закрыл дверь. Инга спускалась вниз.
Догнав её, дотронулся до её пальцев. Бежали вниз по лестнице, взявшись за руки.
Рассказав про часовую башню, повёл всех в сторону библиотеки. Было интересно, как отреагируют на неё все его новые друзья. Теперь несколько напрягали его своим присутствием. Даже те неплохие песни, что иногда принимался петь Эдик, начали раздражать. Почему-то сильно хотел остаться наедине с Ингой. Проводить её до поезда в тишине пустынного города. А, затем, полный замечательных мыслей о своём будущем пошёл бы домой от вокзала. Всего двадцать минут пешком, и был бы дома. Но, как ему хотелось, чтоб всё это произошло именно сегодня. Из-за того, что представлял себе, как поцелует её у тамбура, прежде чем она войдёт в поезд.
– Ну, вот и она, – указал на выкрашенное прежде в белый цвет, обшарпанное, с обвалившейся штукатуркой, и треснутыми стёклами в витражах здание. Которое лишь в глазах немногих могло раскрыть все задумки автора, архитектора, вложившего прежде в него частичку своей души. И, это, как знал наверняка, не многим среди современных людей могло быть замечено. Функционализм, присущий здравому смыслу, так назывался архитектурный стиль, в котором была запроектирована библиотека. Любил её с детства. Иногда приходил в этот парк, просто так, посидеть на скамейке. Не понимал, каким образом сохранилось, построенное тогда, в 1936 году, когда здесь ещё была Финляндия такое здание во враждебной ему, ворвавшейся в город новой, приторной, уничтожающей всё на своём пути архитектуре, сталинского ампира.
– Её построил Алвар Аальто, когда здесь была Финляндия.
– На барак похоже, – призналась Элла.
– Брось! Нормальный сарайчик. Только слишком уж серый, и скучноватые фасады, – отозвался Эдик.
– Впрочем, если его покрасить может даже очень себе ничего, – попыталась смягчить обстановку Верка, посмотрев на сестру. Валя не в силах ничего ответить, просто отвернулась, разглядывая гранитного лося, стоявшего на холмике в сторонке.
– А мне нравится, – взяв в рамку, сделанную с помощью указательного и большого пальцев двух ладоней, посмотрел в неё, как профессиональный художник на натюрморт Шурик.
Инга тихо сказала Петру:
– А можно войти внутрь?
– Конечно! – обрадовался тому, что заинтересовалась.
Никто не пошёл с ними.
Пройдя через витражные двери оказались в вестибюле. Большой зал был справа, но не пошли, взяв за руку повёл в читальный зал, с круглыми зенитными фонарями в крыше.
– Слушай, несмотря на плачевное состояние фасадов и интерьеров, создаётся впечатление, вся современная архитектура на самом деле просто хорошо забытая, уничтоженная в стране, как, впрочем, и многое другое, в ней имеющееся раньше. И, эта библиотека, случайно оставшаяся здесь, словно потерянный родителями ребёнок, которого ищут до сих пор, но не там, где мог бы оказаться.
– Но, когда-нибудь он найдётся.
Заходили и в детскую библиотеку, читальный зал, где прежде можно было пролистать прессу.
Рассказывал:
– Когда Алвар Аальто выполняя заказ города хотел строить здесь в парке библиотеку. Возникли проблемы с местным настоятелем лютеранского кафедрального собора. Тот не желал, чтоб рядом с домом Божиим стояла библиотека, да и к тому же с современными, такими лаконичными ещё и белыми фасадами. Долго не могли найти согласия. Пока, совершенно отчаявшись Аальто не сказал пастору, что его прихожане, как и все люди были детьми. И те дети, попавшие в эту библиотеку, узнают о Боге из книг, после придут в храм Божий.
Это послужило решающим аргументом в их споре. Пастор уступил.
Но, кто бы мог подумать; именно этот храм и будет разрушен советской миной во время войны. Правда только верхушка его башни и своды кровли, но, это послужило поводом для сноса ненужного новой оккупационной власти бесполезного строения. Тем самым осталась только библиотека, чудом дожив до наших дней.
Говорят, будто были попытки перестроить её, придав фасадам помпезности, путём возведения ненужных колонн, портиков и балясин. Чему, слава Богу не пришлось свершиться.
Слушала его внимательно. Сейчас менялось представление о мире, который, как считала был так ясен ей.
День незаметно приближался к вечеру. Все очень устали. Настолько уже потерялся во времени, которое то тянулось словно резина, то пролетало мгновенно, что не заметил, как оказались на вокзале. Старом, обшарпанном, с вонючими туалетами, построенном совсем ещё недавно, менее пары десятилетий назад, в стиле сталинского псевдоампира с элементами эклектики.
Раздолбанная, скрипучая электричка ждала своих пассажиров, желая поскорее убраться обратно в Ленинград.
Все вошли в вагон. Но, Инга не спешила, стоя рядом с Пашей.
Именно сейчас и должен был найти в себе силы поцеловать её. Но, растерялся. Оказывается, был совершенно не готов.
– А ты, что не садишься в поезд?
– Это и есть моя тайна, – улыбнулась ему в ответ.
– Ты местная? – догадался Паша.
– Нет. Мы переехали сюда семьёй из Киева недавно. Моего отца перевели. Он работает в порту.
– И ты целый день молчала!?
– Да. Извини. Но, мне хотелось побольше узнать о городе, в котором живу. Ведь совсем ещё его не знаю.
Поезд тронулся, Помахав друзьям, ушли с перрона.
– Я сегодня мечтала; будешь провожать меня домой по Выборгу. И, вот сейчас, надеюсь – это сбудется, – улыбалась краешками глаз.
Не мог найти в себе сил поцеловать её. Нёс, какую-то чушь, хоть и видел – ждёт от него именно этого.
– Железнодорожный вокзал. Он не был таким прежде. Я не успел рассказать это остальным, потому, что устал. Но, для тебя мне хочется сделать большее. Откуда только силы берутся?
Здесь всё раньше было не так, как сейчас
Шли по пустынным ночным улицам города. Тусклый свет фонарей ненадолго вынимал их из темноты, затем опять погружая в неё. От этого казалось – дорога проходит сквозь холмы, то поднимаясь, то опускаясь вниз, к их подножиям, где протекала извилистая река, которой, увы, на самом деле не было.
– А вот и мой дом. Видишь, он недалеко от порта. Но, современный. До сегодняшнего дня я любила только то, что построено в последние годы. И меня поразила библиотека, что ещё с 36 года так разительно отличается от всего своего окружения. Но, ещё больше мне захотелось побывать у тебя дома, в старом городе. Я ведь пару раз проходила мимо него, не решаясь зайти во двор.
– Мы встретимся завтра?
– Мы встретимся в институте, – улыбнулась ему.
– Это не то. Мы в разных группах.
– Мы можем ездить вместе домой и в Питер.
– Ты каждый день ездишь домой?
– Да.
– А я поселился в общаге. Но, теперь понимаю, как был не прав.
– Не прав, – улыбалась Инга. Как много узнала сегодня.
Улыбнулся ей в ответ, так же многое открыв для себя в этот день.
Так и не смог поцеловать её в тот вечер. Не шёл, буквально бежал домой, от нахлынувшей волны необъяснимого счастья, стараясь, как можно выше подпрыгивать под деревьями, в попытке сорвать с них листья.
Понимал – это она, та женщина, с которой ему хочется быть вместе.
Глава XX. С победителя выпивка.
Не стоило всё же ему тогда, будучи подзадоренным товарищем, идти на поводу у своей страсти. Ведь не прошло и полугода, как покинув отчий дом изменил своему слову, ещё в Амстердаме.
– Никто об этом не узнает, если сам не будешь трепать, – словно в продолжение вчерашнего разговора успокоил Пауль наутро, когда, радуясь своей победе над очередной давно уже побеждённой другими мужчинами девушкой, нашёл Якова на сеновале.
Шумно, словно спугнутая газель, вырвалась из-под тут же упавшей на ещё тёплое сено руки Якова девушка, на ходу поднимая свои разбросанные вещи.
– О чём? – приходил в себя Яков, после крепкого сна, не заметив; только, что рядом с ним спала та, кто теперь, забившись в угол надевает юбку, отряхивая босые ноги от прилипших соломинок.
– Ну, раз не о чем, так и того лучше, – не обращая внимание на спускающуюся по крутой деревянной лестнице вниз девушку, закрыл тему Пауль. В глубине души был рад, и в этот раз оказался прав. Будучи старше Якова, знал; пока мужчина вдали от дома – волен поступать так, как считает нужным. Всегда радовался подтверждению его мнения, видя; не одинок в этом мире. И сегодня утром, после многочисленных споров, убеждений и усмешек во время многих застолий в конце рабочей недели, по пятницам, наблюдал очередную свою победу. Ведь только благодаря ему друг Яков, что был родом практически из одних с ним мест, лишился девственности, как он часто выражался.
Сильно болела голова. Плохо помнил, что случилось ночью. Но, теперь, кажется начинал понимать почему уехал не обвенчавшись с Агнезэ. Словно знал заранее; именно так и будет – не настоял на венчании. Но, может, всё же побоялся её родителей? Нет, дело не только в этом. Он может бросить свою невесту, не испортив её, среди множества отчаянных мыслей, проносящихся сейчас во время пробуждения в его голове яркой вспышкой блеснула и эта, страшная!
Словно кольнула его в сердце. Он никогда не вернётся к Агнезэ, вслед за ней пришло ещё более безысходное понимание произошедшего.
– Ты не проболтаешься? – потянулся за штанами.
– Вот ещё! Мне больше делать нечего. Пойми, главное же не в том, что у тебя сегодня ночью была какая-то женщина.
– А в чём же?
– В том, что ты стал мужчиной.
– Не неси чушь!
– Да. Именно мужчиной. И с тобой теперь гораздо интереснее пить. Кстати, с тебя, как с победителя, выпивка.
Молча спускался вниз. Не спорил. Да и к тому же так сильно болела голова, что действительно требовалось залить эту боль пивом.
По прибытие в Россию Яшка какое-то время оставался при яхте. Но теперь не Лютеранки, а пышногрудые, православные красавицы привлекали его внимание.
Милая его сердцу Агна вспоминалась реже. Начал забывать её фигуру, да и не видел её обнажённой, чтоб запомнить индивидуальные черты. Не было в его памяти ничего кроме пронизывающих насквозь своим взором глаз. Видел множество разных. Карие, светло голубые с серым отливом, даже с намёком на зеленоватый оттенок. Но, не в самом цвете таилась тайна, всё ещё позволяла сохраняться невидимой нити, связавшей их сердца. Не устояв один раз, теперь уже не пытался сопротивляться. Просто плыл по волнам жизни, сулившей ему многое, но теперь не могла ничего гарантировать в отношение того, что прежде обещал себе сам.
Ещё с юных лет, до мельчайших подробностей помнил отцовскую лодку, что была прежде, и ту, новую шняву, которую иногда выводил в море сам. Сроднился с этими, первыми в его жизни судами, закрыв глаза мог передвигаться по ним, словно наяву. Так же и женщины должны были оставаться в его памяти, всеми своими индивидуальными особенностями. Но, этого не происходило, даже если с какой-то из них и складывались отношения, впрочем, всегда заканчивалось разлукой.
Надоедали ему.
Но, почему всё же помнил Агнезэ, так, будто раздевал её, укладывая в постель рядом с собой? Неужели то, что выдумал сам про её тело было не просто явью, но и запало в его память навсегда. Ещё не большая, тугая грудь, чувственно вздымалась от прерывистого дыхания, на гране обморока, что пугало его. Всё это теперь воспринимал совершенно иначе, но, видя подобное у других женщин не принимал, выискивая схожести внешние, коих естественно не было, да и не могло быть. Может именно это и заставляло жить миром своих фантазий, будучи воплощенны в жизнь, выглядели куда реальнее и чувственней, чем окружающая, кажущаяся вульгарной реальность.
Молодой царь был занят делом, решая окончательно и бесповоротно вопрос со ставшей за время, проведённое на чужбине, немилой ему Евдокией Фёдоровной. Будучи выбранной без его согласия матерью, была ненавистна. Тем более сейчас, когда вернулся в Россию с великими планами по уничтожению всего, как он считал ненужного, являющегося балластом в предстоящем плавании по водам больших побед.
Как сор с корабля смахнул в монастырь и свою, честно дожидавшуюся его жену. Чувствовал в себе силу, не нуждался в поддержке рода Нарышкиных, что так важны были его матери. Для того и вернулся, чтоб прекратив придворные интриги, навсегда забыть о конкуренции со стороны. Только один имел право на передел страны, был полон сил и ненависти ко всему русскому, что прежде только лишь раздражало, теперь же бесило, не оставляя места в голове здравому смыслу. Иногда, в припадках необъяснимой злобы сам себя боялся. Но, никогда даже и не думал останавливать гнев в попытке сдержаться, не совершив лишнего зла.
А, было ли лишнее, и где та грань, за коей оно начинается?
Давно обсуждал с Лефортом идею строительства нового, своего города, что будет далёк от надоевшей, презираемой теперь им Москвы. Да и не город это был для него, а, скорее некая резиденция, должная стать центром его, новой России, построенной на фундаментах древней Руси. Оттуда, из неё, с помощью своих союзников, Англии и Германии хотел расширять территории нового, своего государства, что хоть и стало для всех впоследствии великой Россией, для него прежде всего было собственным, любимую сердцу часть которого отвоевал у Шведов.
Но, где, на каком месте должен пасть его выбор? Сомневался.
Архангельск? Не слишком ли далеко от Москвы? Но, к чёрту эту большую деревню, со всеми её бесчисленными тётушками и дядьками, являвшимися ему родственниками. Ненавидел её, как напоминание о своих предках, коих стыдился, как можно скорее желая всеобщего признания как европейца.
Ниеншанс? Пожалуй, что это место будет получше. Там не слышна была Русская речь. Чухонцы на своих многочисленных, где Ингерманландских, а где и Карельских, похожих между собой наречиях ублажали его, уставший от Русского слова слух. Со своими соратниками же, общался по-немецки, иногда, в исключительных случаях переходя на Английский, который знал плохо.
Но, для этого следует изгнать Шведов. Задача не простая. Чёрт возьми, куда бы ни сунулся, везде, подобно паутине, таилось гнилое прошлое, с многими ошибками и последствиями нерешительности Рюриковичей. Ненавидел этот род, только лишь за то, что знал; в нём слишком много Русского, точнее присущего той средневековой Руси, которую, как считал; именно ему предстоит выжечь калёным железом из России, как хотел теперь называть все те земли, принадлежавшие ему.
Нет, не Московия, не Русь, а именно Россия. Великия и малыя, со всеми новыми территориями, что именно, как был уверен, должен присоединить к уже существующим, мечом и огнём, как веру православную насаждал князь Владимир. Но если нужно, то и её сменит на своей земле. Та сила, что в порывах гнева, судорогой искажала его лицо, говорила сама за себя, давая уверенность в будущих победах.
Неимоверно отстала страна от той же Голландии, или Англии, где бывал в гостях у короля, который приказал выполнить его портрет в знак уважения.
И, сейчас, в 1698 году, вернувшись на Родину, лелеял в себе планы строительства своей новой резиденции. Не как столица нужна была ему, а место, где мог бы жить по своим правилам, демонстративно приближая к себе тех, кто хотел быть с ним. Не видел смысла, да и не имел желания сразу объявить войну всей стране. Собственным примером создавая вокруг себя частичку нового, что вскоре, как был уверен, обязательно должно было захлестнуть всю страну.
Окружив себя последователями этой идеи, постепенно шёл к ней.
Яков, будучи сторонником Петра участвовал практически во всех сражениях, связанных с отвоеванием прежде спорных русских территорий.
После взятия Ниеншанца, на следующий день участвовал в нападении на несвоевременно пришедшую в помощь защитникам крепости шведскую эскадру, в составе двух малых фрегатов, шнявы и большого бота.
Во главе одной из тридцати лодок с солдатами был Яков. На двух других находился Пётр и его друг Меншиков. За эту победу был учинён кавалером Святого Андрея вдобавок получив медаль за взятие двух вражеских судов, с надписью; «не бывалое бывает», по распоряжению Петра, специально отчеканенную для каждого участника события.
Под командой фельдмаршала Шереметьева в начале мая 1703-го участвовал в захвате Капорья, через несколько дней Ямбурга. Теперь Ингрия была в руках Петра. Затем, древний Раковор, Вейсенштейн, Феллин, Обер-Пален, Руин – присоединилась и Ливония. Слишком мало находилось регулярных шведских войск на этих, принадлежавших им колониальных землях, что не могли не только выгнать Петра из Невского устья, но и защитить самих себя.
Пусть и не на флоте, получил своё первое звание лейтенанта с трудом, но говорил по-русски. Понимал, слишком близка своим звучанием его древняя фамилия, которой так гордился, для окружавших его Русских солдат.
Канцов. Особенно если переставить ударение с первой на вторую гласную, и в первом слоге поменять «а» на «о». Всё же, если хотел выбиться в люди, следовало изменить её на более непонятный в России немецкий манер. Какую же выбрать из тех, что знал? Не долго думая, остановился на той, что была у капитана корабля, на котором впервые вышел в море юнгой из Амстердама.
Курштайн.
Звучная, пугающая слух русского человека. Обладающая некоей таинственностью. Словно играл с жизнью, придумывая для себя новые фрагменты будущей биографии.
Глава XXI. Квартира.
Финляндский вокзал, куда добирался пешком с московского из-за невозможности поймать извозчика, представлял такую же картину, что видел в Москве. Билетов не было. Не понимал, в чём заключается причина их отсутствия. Неужели все, кто ещё имел хоть какую-то возможность улизнуть, бежали из России?
Надо бы заскочить домой, думал по дороге. Но, не то, чтоб не было сил, скорее желания, ещё раз увидеть эти стены, в которых прожил много лет. Нет, не смог бы снова увидеть их уже расставшись однажды навсегда так и не сумев продать. Впрочем, в Киеве не исключал возможности того, что придётся ночевать в Санкт-Петербурге. Но, сегодня, с самого раннего утра, когда поезд подъезжал к северной столице, отгонял от себя все мысли о том, чтобы зайти к себе в квартиру. Холодные стены, нетопленные камины, скорее всего вынесенная уже мебель. Всё это представлялось для него неким непоправимым ударом, что, будучи нанесён добьёт и без того слабое, как считал сердце.
Сколько отмерено Богом дней на этой суетливой, грешной земле, неужели ещё будут радовать его? Сейчас не верилось в это. Хотелось лишь только одного – поскорее увидеть жену. Соскучился не столько по её лицу, сколько по словам, что могли бы успокоить его сейчас. Она умела. Только ей было подвластно отвлечь его в те часы, минуты, когда тревога давила сердце, терзала душу.
Почему же она так хорошо знала его, как человека, со всеми тайными закутками уставшего от последних тревожных лет разума. Такой непримиримый со своими подчинёнными, требующий безоговорочного исполнения всех поставленных задач, теперь превращался в старика, разбитого жизнью, слабохарактерного невротика.
Ничего, только бы добраться до Выборга. Там теперь будет его Родина, если Россия отказалась от него. И, пусть, здесь оставляет практически всё, что нажито им и его предками, сумев продать лишь только квартиру в Киеве, но счастлив, что есть надежда пожить рядом со своей Валерией хотя бы пару лет в тишине и спокойствии.
Да и потом его дети.
Лиза в Кексгольме. Алекс пусть пока и на флоте, но, всё же недалеко, в Гельсинфорсе. Будет воспитывать внучку Анастасию. Её отец прекрасный человек. Жаль, не успел помочь ему по службе. Но, что ж теперь ничего не поделаешь, ему придётся искать себя сызнова, уже в другой стране. Впрочем, это только в том случае, если Финляндии всё же удастся отсоединиться от России, которая теперь не в силах удержать в своих руках ничего кроме ополоумевшего, готового на всё народа, что и не бежит-то из неё только потому, что не в силах самостоятельно принимать решения, будучи лишён этого веками.
Очереди не было. Просто касса закрыта. Не поверил своим глазам. Много времени провёл в Киеве, застав революцию в купе поезда. Но, отступаться было некогда – дорога каждая минута. Если не продаст квартиру, или имение, идти ему по миру с пустыми руками. Не думал тогда, проведёт на Украине пару месяцев. Многое изменилось за это время. Читал газеты, но, самое главное, что было важно ему прежде всего упустил.
Успокоил жену, перед отъездом дав телеграмму в Выборг.
Подошёл к окошку кассы, прочитал замусоленное объявление:
«В связи с постановлением Совета народных комиссаров города Санкт-Петербург от… – тут плохо читалась число – …декабря 1917 года о признании независимости Финляндии, железнодорожное сообщение между странами временно прекращается»
Какой ужас, пронизала догадка. Кольнуло сердце. Не хватало воздуха. Как же моя Валерия! Лизонька, Настенька, Алекс! Почувствовал слабость в ногах. Слава Богу есть где присесть. Вокзал был теперь пуст.
Тут же вспомнилось, как на той неделе прочитал в газете, Финляндия отделилась от России, после признания Совнаркомом Санкт-Петербурга её независимость.
Но, чёткой границы между странами пока ещё установлено не было. Для решения этого вопроса предлагалось создать межгосударственную комиссию.
Что же делать!? Что же ему делать!? Стучало сердце, отдавая ударами в голову.
– Что же мне делать? – не заметил, как сам произнёс вслух.
– Вы не переживайте так, – подошёл к нему молодой человек.
Помогая расстёгивать воротник не первой свежести манишки он продолжил:
– Говорят, существует переправа через реку Сестру. Но, там за большие деньги.
– А по-другому никак? – словно услышав приговор дантиста о больном зубе, поморщился он.
– По-другому только через,… – подошёл к кассе и прочёл там другое объявление:
– …Все остальные лица могут быть пропускаемы через границу лишь в том случае, если имеют особые удостоверения, снабжённые фотографиями и печатью Военно-революционного комитета», – говорилось в нём.
– Какой ужас! Ужас! Ужас!
