В машине за рулём сидела Алекс. От её прежней лёгкости не осталось и следа.
— Что вы такое делаете? Я что, не могу провести обычный вечер, как все? — Ян с удивлением отметил, что впервые за долгое время был не просто раздражён, а почти зол.
— Во-первых, ещё спасибо скажешь, что твой вечер не закончился “как у всех”, — резко ответила Алекс. — Вы могли всё испортить. Куда ты так торопишься?
— А во-вторых, у нас были чёткие указания на сегодняшний вечер, — добавил Мишель уже спокойнее. — И вообще, поехали. Мы мчались сюда на пределе возможностей, и у нас больше нет ни сил, ни желания что-либо сегодня решать.
— Не думаю, что завтрашний день будет легче, — тихо сказала Алекс, отвернувшись к окну.
Остаток пути прошёл в тишине.
— Я немного прогуляюсь, — сказал Ян, когда они приехали.
Ему нужно было остыть. Внутри всё бурлило.
Встреча с Алекс и Мишелем когда-то перевернула его жизнь, перечеркнула почти всё, что было раньше. За эти месяцы он стал другим человеком.
Алекс говорила, что со временем он, возможно, сможет снова увидеться с сестрой или друзьями. Но пока рано. И, если честно, он не особенно этого хотел. Хотя по сестре скучал. Мишель иногда рассказывал, как у неё дела — в целом всё было хорошо. Более того, однажды она получила от него сообщение: «Не теряй, вернусь — позвоню».
Но встреча с Ритой — это было другое.
Ян понимал: дом, который он построил, не только для него. Он задумывался как место для других — друзей, коллег… или, возможно, семьи. И ожидание этих людей сопровождало его уже несколько месяцев.
Одна из комнат в этом доме — и, похоже, место в его жизни — уже было для неё.
Их встреча была одновременно невероятной и совершенно будничной. Было странное ощущение, что они встретились слишком поздно — и в то же время будто знали друг друга давно.
Ян дошёл до своей поляны, прошёлся вокруг, проверил несколько недавно посаженных деревьев. Эмоции постепенно улеглись.
И впервые за долгое время он не пытался заглянуть дальше.
Глава 5
Марк.
Я потерял счёт времени. С какого-то момента начал понимать, что нахожусь в больнице. Большую часть времени я спал.
Всю жизнь мы относимся к снам как к промежутку между днями — к вынужденной паузе, продиктованной физиологией. Пытаемся объяснить увиденное: собака — к добру, выпал зуб — к беде. Странная привычка.
Так относился и я. Вернее, никак. До недавнего времени.
Мои «приступы» сна, когда я не мог контролировать, где и когда засну, начались с того вечера в баре, после которого я проспал три дня. Тогда — и ещё несколько раз потом — в момент засыпания появлялось ощущение, будто меня затягивает в воронку, в пустоту. В такие моменты не оставалось ничего: ни образов, ни мыслей. Просто провал. А затем — пробуждение.
Были и обычные ночи, с обычными снами. Тут почти ничего не изменилось, разве что я стал лучше их запоминать. Снились берег реки, люди, которых я давно не видел, школа, двор, где мы жили с родителями. Часто — аэропорт и самолёты, хотя летал я редко. Работа не снилась никогда.
Постепенно я начал помнить почти все сны — до мельчайших деталей. И почти в каждом был какой-то объект высоты: небоскрёб, телевышка, водонапорная башня. Я знал: если забраться наверх и прыгнуть — проснусь. Так было и раньше, просто я не придавал этому значения. Теперь такие сны стали появляться гораздо чаще.
И ещё — под утро мне снова и снова снилось одно и то же место.
Я никогда не был в пустыне, но видел именно её: песок, редкие высохшие растения, кактусы, тяжёлый, горячий ветер. И посреди всего этого — перекрёсток двух дорог. На нём стояли старая заправка и кафе с простым названием: «Перекрёсток». Ниже — «Кафе у дороги».
В этом месте была одна странность. Во снах почти никогда не бывает одинаковых картинок: если сегодня и вчера мне снилась одна и та же квартира, детали всё равно менялись. Но кафе оставалось неизменным — до мелочей. От облупившейся краски на бензоколонке до фартука официантки.
Менялись только люди.
Дальнобойщики с одинаково уставшими лицами, женщины в выцветших юбках, бродяги — я называл их «серыми». Они почти не реагировали на обращения. Иногда смотрели так, будто пытаются вспомнить, кто ты, — и тут же отворачивались.
Гораздо интереснее были другие.
Их было меньше. Они словно выделялись на фоне остальных — как будто светились изнутри. Я называл их «цветными».
Они появлялись внезапно. Только что никого не было — отвернёшься на секунду, и они уже здесь. Логики в этом не было. Девочка со скакалкой, которая всегда просила молочный коктейль. Мужчина в плаще в углу. Собака — или волк — за окном.
Они вели себя иначе: громче, свободнее, притягивали внимание. К ним сразу тянулись «серые».
Интересно, кем был я? «Серым» или «цветным»?
Иногда меня не замечали вовсе. Иногда, наоборот, всё внимание было обращено на меня.
Отдельная тема — работники кафе. Большая, добрая официантка. Бармен, который почти не отходил от стойки. И пожилой мужчина в плаще в глубине зала: иногда он уводил людей в тень и возвращался один. В остальное время — спал.
Еще была старушка снаружи — в выцветшем пончо. Она вязала и продавала лотерейные билеты.
Если я оказывался в кафе, это почти всегда означало, что скоро проснусь. Стоило кому-то заговорить со мной — и я возвращался. Сам я редко мог говорить или двигаться. Только наблюдал.
Несколько раз во сне я умирал. Это неприятно — особенно когда ты внутри происходящего. Тогда я переходил в наблюдение со стороны. Иногда просыпался, иногда — просто оказывался в другом сне.
Когда мне попало мячом в голову, я был уверен: сейчас проснусь.
Уже позже, в больнице, понял, что это было наяву.
Помнил только резкую боль, щелчок в шее. Потом — крики. И её лицо.
Я увидел её за секунды до удара. Потом — ещё несколько раз.
Кто она?
Однажды, очнувшись в палате, я попытался заговорить с ней. Стоило открыть рот — боль пронзила правую сторону лица, и я снова провалился в темноту.
Снова «Перекрёсток».
Но на этот раз я оказался там не внезапно — я шёл к нему. Босиком, по горячему песку, в старых джинсах и майке. Горло пересохло. Песок был везде — под ногами, в волосах, даже в глазах.
Чем ближе я подходил, тем меньше оставалось сил. Но я дошёл.
Дверь открылась с трудом. Внутри всё было как обычно — и в то же время иначе. Я сразу почувствовал на себе взгляд.
Слева сидел пожилой мужчина в шляпе. Он жестом пригласил меня.
— Стакан воды молодому человеку, — мягко сказал он.
Я выпил. Только после этого он поднял глаза. Очки показались знакомыми.
Говорить было трудно, но вдруг получилось:
— Мы могли с вами раньше встречаться?
Он улыбнулся… и ударил меня тростью по лбу.
Было больно. Когда я коснулся рукой лба, произошло сразу несколько вещей. Во-первых, я понял, что вижу сон. Во-вторых, вспомнил, где уже видел этого мужчину: это был тот самый старик из метро. Если поставить их рядом, сходства почти не было — кроме глаз и очков. И всё же это был он.
— Ну ты и болван, — кряхтя произнёс он. — Понабирали… И что за спешка такая.
Он поднялся и направился в тёмную часть кафе, к другому старику, который спал. Разбудив его, повернулся ко мне:
— Ты идёшь или будешь дальше глазеть по сторонам?
Я последовал за ним. Ощущения были странными: стоило мне задуматься о движении — о том, что я иду, двигаю руками, — или просто отвлечься, как всё вокруг начинало мутнеть и искажаться. В такие моменты я получал тростью по лбу — и картинка снова прояснялась. На ощупь мне казалось, что там уже вмятина.
Открыв одну из дверей в глубине кафе, мы вышли… в лес. Или в парк. Там было много людей — почти столько же, сколько деревьев. Каждое дерево стояло отдельно, и возле каждого были люди: кто-то сидел в одиночестве, кто-то — группами, кто-то просто ходил вокруг.
Я хотел подойти к девушке у небольшого куста. Она сидела, плечи её подрагивали — похоже, плакала. Но удар тростью ясно дал понять: у нас другая задача.
— Посмотри мне в глаза! — властно сказал старик.
Я посмотрел — и он резко развернул меня, градусов на девяносто.
— Иди за мной.
Мы оказались на тёмной улице какого-то европейского города. Затем — в подъезде. Ещё шаг — и я узнал свою школу.
Старик выругался, махнул тростью, и мы снова вышли обратно.
— Прекрати свои штучки, — нервно проворчал он.
Я заметил, что он изменился: стал ниже, сутулее, дыхание стало тяжёлым, шумным. Неизменными оставались только глаза за очками и шляпа.
Мы шли дальше — по горной тропе, по футбольному полю, по местам, которые сменялись одно за другим. Каждый раз перед этим он заставлял меня смотреть ему в глаза, или отвлекал каким-нибудь действием — завязать шнурки, например, — или просто бил тростью по лбу. Кажется, последнее ему нравилось больше всего.
Впереди появился мост. Его конец не был виден.
Перед тем как ступить на него, старик передал мне трость.
— Что бы ни случилось, не отпускай её. Не касайся земли — держи крепко, двумя руками. Постоянно держи меня в поле зрения. Что бы ни происходило — не смотри по сторонам и не оборачивайся. От того, удержишь ты трость или нет, зависит моя жизнь. Она понадобится мне после моста.
Мы пошли.
Он — впереди, я — за ним. Я держал трость обеими руками и смотрел ему в спину. Если он уходил слишком далеко, становилось не по себе, и я ускорялся.
Звуки, образы, даже погода менялись где-то на границе зрения. Очень хотелось обернуться, посмотреть — понять, что там происходит. Но трость будто горела в руках и не давала забыть о себе.
Глаза закрывались от усталости. Всё, о чём я мог думать, — это остановиться хотя бы на минуту. Просто сесть. Закрыть глаза.
Всё прекратилось в один момент.
Я стоял на краю леса. Впереди виднелись горы и небольшой дом. Рядом стоял старик, тяжело дыша. Трость уже была у него — я понял это, когда в в очередной раз получил удар по лбу.
— Мало того что сам я для таких подвигов староват, ещё и тебя тащить должен, — кряхтя, произнёс он.
Его внешность снова изменилась.
Он посмотрел на меня внимательнее и вдруг усмехнулся:
— Ты смешной.
— О чём это вы? — переспросил я. В его голосе что-то изменилось.
— Стоило мне сказать, что от того, дотащишь ты трость или нет, зависит моя жизнь, — как ты сразу начал делать то, что от тебя требуется. Неужели ты правда подумал, что я доверю тебе свою жизнь?
Он сделал паузу и чуть мягче добавил:
— Не верь никому. Только себе. Ну и… вот им.
Он легко ткнул меня пальцем в грудь и указал тростью в сторону дома.
Мы пошли к дому. Он не выглядел старинным, но казалось, что стоит здесь очень давно.
Метров за десять старик остановился, сел, достал из сумки блокнот и начал писать, не обращая на меня внимания. Я молча смотрел на него.
Через пару минут он заговорил:
— Дальше я не пойду. Иди в дом и запоминай всё, что сможешь. Ничего не трогай. Открывай только те двери, которые открываются.
Он на секунду поднял взгляд:
— Как только поймёшь, что хочешь спать, — позови меня.
Дом казался смутно знакомым. Внутри пространства было гораздо больше, чем можно было предположить снаружи. Ни одной одинаковой комнаты — и всё же что-то их объединяло.
Сначала я обошёл весь первый этаж. Попробовал подняться на второй, но не смог одолеть лестницу — она казалась бесконечной. После нескольких попыток я почувствовал усталость и прекратил их.
Мне показалось, что в одной из комнат я слышу разговор. Но там никого не было. И всё же оставалось ощущение: ещё немного — и я пойму что-то важное. В этом доме оно не покидало меня ни на секунду.
В другой комнате я увидел странную кровать. Точнее, странным было то, что она занимала центральное место. Все линии, узоры, мебель — всё было выстроено так, что в центре могла быть только она. И ничего больше.
Я сел. Матрас оказался жёстким. Спать не хотелось — было просто любопытно, удобно ли на ней лежать. На пару минут.
Я лёг, закинув руки за голову.
Только сейчас я увидел рисунок на потолке целиком. Линии завораживали: в основном мягкие, плавные, местами пересечённые прямыми, жёсткими штрихами. Это напоминало лабиринты из детских журналов, где нужно найти выход.
Из любопытства я начал следить за одной из линий — куда она меня выведет.
Это затягивало.
— Немедленно выходи из дома! — донёсся отдалённый голос.
Но оторваться от узора было невозможно. Более того — чем дальше я вёл взглядом по линиям, тем отчётливее слышал звуки. Голоса.
Меня начало трясти.
Сложно описать ощущения. Каждый новый поворот линии приносил странное, почти болезненное удовлетворение. Тело дрожало всё сильнее.
— Сейчас я распутаю этот клубок, — сказал я себе.
И в этот момент всё исчезло.
Пустота.
Всего на мгновение — но абсолютная. Без звуков, без эмоций, без людей.
Я открыл глаза. Больничный запах неприятно ударил в нос. Меня трясла медсестра. Рядом стояла врач — с обеспокоенным лицом и невыспавшимися глазами.
— Марк, вы меня напугали, — сказала она, подошла ближе, положила большой палец мне на запястье и посмотрела на часы.
Несколько секунд никто не говорил. Медсестра протирала мне лицо влажной салфеткой.
— Пульс в порядке. Странно… — врач отошла к окну, просматривая какие-то бумаги.
— Вы меня слышите? Понимаете? — тихо спросила она, взглянув на меня.
Я кивнул. У неё были усталые серые глаза и красивые руки.
— У меня сегодня двое пациентов умерли. И тут ещё вы со своими фокусами. Не делайте так больше.
Я не хотел говорить. Слова вырвались сами:
— Постараюсь.
Она замерла.
— Как вы это сделали? Давно речь к вам вернулась?
— Не знаю. Само получилось.
— Меня зовут доктор Мария Райс.
Она вдруг поднялась, словно собираясь уйти.
И в этот момент я понял: что-то не так. Как будто в происходящем появилась трещина — едва заметная, но настоящая.
— Поговорите со мной, — сказал я.
Она остановилась, затем медленно села обратно — будто сама не до конца понимая, зачем.
И начала говорить. Минут двадцать. Может, больше.
Про жизнь. Про усталость. Про работу. Про одиночество.
Я почти не говорил. Только слушал — и постепенно начинал чувствовать её. Как будто за словами проступало что-то другое, более точное, более настоящее.
Она менялась. Медленно, незаметно для себя.
И вместе с этим менялся я.
Когда Мария замолчала, внутри возникло странное ощущение завершённости — будто что-то встало на своё место.
— Кто ты?.. — тихо спросила она.
И тут же словно очнулась:
— Мне пора. Спасибо.
— Всего доброго, доктор Райс.
Она ушла.
Я подумал, что не засну. Но почти сразу провалился в темноту — без сновидений.
Кан.
Кан сидел в баре. Он был не в себе — точнее, вне себя от ярости.
В прошлый раз они почти поймали «тень». Она шла прямо к ним, к нему в руки. Техник установил метеопушку, всё было готово. Но тень исчезла, едва приблизившись к городу.
Он сам видел грозовой фронт — ту самую темноту, которая сплошной стеной должна была накрыть город. Стоял тогда на крыше, у ограждения, пока техник возился с проводами, и чувствовал мощь происходящего. Кожей — страх, непонимание и странное, почти уважительное ощущение перед стихией, не поддающейся логике.
И затем всё оборвалось.
Так бывает, если быстро размешивать сахар в чашке чая: возникает воронка, вода начинает закручиваться, появляется движение, структура, почти устойчивая система. Но стоит остановиться и резко вынуть ложку — проходит всего несколько секунд, и поверхность выравнивается, как будто ничего и не было.
Примерно так же произошло и здесь.
Только речь шла не о чашке, а об атмосфере. Не о воде, а о системе, в которой действуют миллионы взаимосвязанных факторов: давление, температура, потоки, заряды. Всё это ещё мгновение назад сходилось в одной точке, усиливая друг друга, выходя за пределы привычных моделей — и вдруг просто… перестало.
Словно кто-то вынул «ложку».
Кан не знал, что именно это означает. Но точно понимал: так не должно быть.
В новостях позже сказали, что молния ударила в столб или дерево, и оно упало на стоянку. Всё свели к локальному инциденту.
Кан же предупреждал о возможной катастрофе.
С тех пор — ни намёка.
Ему казалось, что над ним смеются. После «ночи пожаров» к нему почти начали прислушиваться, воспринимать всерьёз. А теперь — всё снова обнулилось. Ни спутников, ни станций.
Куда могла исчезнуть вся эта мощь? В конце концов, закон сохранения энергии никто не отменял…
В висках стучало. Алкоголь не помогал. На барной стойке перед ним лежали графики, бумаги, расчёты. Он машинально просматривал сводки погоды.
Домой не хотелось. Тем более что дом давно превратился в штаб: экраны, серверы, мониторы, осциллографы, сейсмографы, источники бесперебойного питания, даже генератор на случай отключения электричества. Спальня почти исчезла за картами и схемами. В центре зала стояло кресло — его «трон», с которого он следил за происходящим. На крыше — телескопы, управляемые удалённо.
Обычно эта среда его успокаивала. Несколько месяцев назад, в командировке, он даже не смог уснуть без привычного гула приборов — пришлось включать радио и телевизор, лишь бы создать фон.
Но сейчас он не мог туда вернуться.
Кан листал телефонную книгу. Может, удастся встретиться с кем-то из старых друзей.
Оказалось — звонить некому.
Разве что коллегам.
Лёгкая тень улыбки появилась, когда он наткнулся на номер сестры. Они жили в одном городе, но общались так редко, будто находились на разных концах мира.
— Алло, Лина, это я… Ты занята? Да, я в городе, в баре. Не очень. Место называется «Зеро поинт». Да, я понимаю, что сейчас половина девятого утра.
Во сколько он пришёл в бар и сколько там сидел, Кан не помнил. День и ночь давно потеряли для него практическое значение, оставшись лишь научными категориями.
Не прошло и пятнадцати минут, как в бар вошла Лина. Серый лёгкий плащ, высокие каблуки, идеальная причёска — всё в ней было собрано и чётко.
— Ты отлично выглядишь, сестра, — устало улыбнулся Кан.
— В отличие от тебя. Как ты себя довёл до такого состояния?
Она подошла, обняла его, поцеловала в щёку, быстро собрала бумаги, поправила пиджак, расплатилась и, взяв его под руку, повела к выходу. Всё это заняло не больше минуты.
На улице Кан зажмурился от яркого света.
— Куда мы идём? — спросил он, замечая, что на нём разные ботинки.
— Домой, — коротко ответила Лина. — И я не собираюсь с тобой разговаривать, пока ты не помоешься, не поешь и не поспишь хотя бы пару часов.
— Да я спал уже! — возмутился он, но тут же получил щипок.
— Когда? В прошлом месяце? Я видела ту передачу. У меня было ощущение, что ты счастлив. Я тебе звонила, писала — но моему гениальному брату было не до меня. Я не обижаюсь. Просто рада тебя видеть.
По выражению её лица было ясно: разговор окончен.
Кан и не возражал. Ему было неожиданно спокойно. Рядом был человек, которому не всё равно, поймал он «тень» или нет.
Усталость навалилась резко. Ноги едва слушались, взгляд расплывался. Лина вела его дворами к своему дому.
— Смотри под ноги, — сказала она уже с тревогой.
Таким она его не видела никогда.
Они вошли в светлый подъезд и столкнулись с Ритой.
— Привет, подруга! — бодро сказала Маргарита.
На ней был спортивный костюм, лёгкая вязаная шапка, наушники — и всё это ей удивительно шло.
Кан стоял, опустив глаза, как будто спал. Рита вопросительно посмотрела на Лину, та одними губами сказала: «потом расскажу».
— Привет, Марго. Ты бегаешь по утрам? — искренне удивилась Лина.
— Да, с сегодняшнего дня, — улыбнулась Рита.
Они зашли в лифт. Медленный, почти убаюкивающий.
Повисла пауза.
И вдруг Кан заговорил:
— Сегодня важный день, да?
Он по-прежнему смотрел в пол, и обе были уверены, что он спит.
— Да, пожалуй, — ответила Марго. — Сегодня может начаться новая жизнь.
Она сама удивилась своим словам.
— Я тоже хочу новую жизнь, — тихо сказал Кан и поднял глаза, глядя прямо на неё.
— Мне нравится твоя подруга, — добавил он, повернувшись к Лине.
— Мне тоже нравится, — усмехнулась та.
Лифт остановился.
— Удачного вам утра, мне пора, — сказала Марго, выходя.
— Заходи вечером. Мне очень интересно продолжение одной запутанной истории, — ответила Лина.
Они вошли в квартиру.
