И машем.
Дураков любят, да.
– Варя, приятно познакомиться, – я протянула руку лодочкой для рукопожатия и широко улыбнулась, покосилась в сторону переноски и призналась. – Я тут, правда, с… енотом.
Вот.
Сообщила, пусть он и сам заметить должен был успеть. И если до сих пор ничего не сказал, то значит ему всё равно?
Пустит, да?
Или нет… поскольку на меня он взглянул странно, моргнул и… посторонился, пропуская.
– Проходите. Твоя комната до конца коридора направо, а потом снова направо.
Ура.
Пустили, что уже хорошо.
И сделаем вид, будто не волнует, что свой в доску Дэн руку не пожал, прошёлся красиво по моему чувству собственного достоинства и гордости. Большей дурой с протянутой рукой я себя давно не чувствовала. Выпрямив спину, я оглянулась на Рому, что, стоя позади меня, довольно лыбился и подбадривающе подмигивал, и решительно протиснулась мимо Дэна в полумрак квартиры.
У него что, режим экономии повышенный?!
Нет, я понимаю: в стране кризис и студенты, как известно, народ бедный. Но лампочка Ильича обойдется дешевле сломанных конечностей!
А я себе обязательно что-нибудь сломаю в этой темноте и наваленном на полу хламе.
Что это вообще у него такое?
Я с трудом разглядела в горе хлама что-то стальное, острое, напоминающее топор, и поняла, что знать не хочу.
Куда мне?
Направо, а потом снова направо?
Отлично, куда послали, туда и пойду.
Прислушиваясь к более радушному приветствию Ромки и их неразборчивому разговору, я завернула за угол и планировку нового жилья прикинула. Коридор был Т-образный. Направо две комнаты, налево – кухня, прямо – ванная. Дверь комнаты, что напротив кухни, была закрыта, а вот сбоку от неё – таки да, направо – приветливо распахнута.
И моя скромная обитель оказалась не такой уж и скромной. Большая комната с французским окном, за которым виднелся застекленный балкон. Встроенный шкаф-купе на всю стену, двуспальная кровать, кресло-кокон в углу и письменный стол рядом с ним.
Мне здесь уже нравилось.
Кровать так вообще моя мечта.
Опустив плетенную корзину со спящим енотом на стол, я распахнула обе створки окна и вышла на балкон.
Да, прав был Рома, что вид – красота!
Небо голубое, деревья зелёные, огромный пруд, блестящий в лучах солнца между кронами, и высотки где-то там, на горизонте.
Я потянулась и невольно рассмеялась.
Всё, мне здесь определенно и точно нравится. И свой в доску Дэн может хоть в упор меня не замечать, я никуда не съеду.
***
Восемь вечера.
Ромка ещё три часа назад с мученическим видом ушёл готовиться.
К биологии.
Всё ж, когда больше двух часов у тебя за стенкой бубнят о видах взаимодействия неаллельных генов, а ты их даже не можешь перечислить и экзамен у тебя меньше, чем через две недели, паника появляется сама.
Несвойственное желание поучиться тоже.
Поэтому к родным учебникам и методичкам Ромочка, распрощавшись, отчалил, а я, закрыв за ним дверь, вернулась в свою комнату, где Сенечка, оккупировав мою кровать, самозабвенно пожирал печенье.
Имбирное.
Из моей сумки.
Попытки его согнать или отобрать еду увенчались не успехом, а пластырем на моём прокушенном пальце, так что Сенечка с гордым видом победителя продолжил жрать печенье, а мне пришлось обрабатывать руку.
Тешить себя надеждой, что этот паразит незаразный.
И на часах было восемь вечера, когда, проговорив почти час с мамой и посидев два в интернете в поисках информации о тварях меньших енотистых, я вспомнила про неразобранный чемодан, вокруг которого эта самая тварь как раз круги нарезала и открыть пыталась.
Его шебуршание по всей комнате и попытки открыть-залезть-стянуть всё и хоть откуда за три часа уже достали, но, как было написано в статьях а-ля «Как выжить в квартире с енотом» и «Друг или враг вам енот», это пока цветочки.
Ягодки впереди.
А грибочки ещё дальше.
Остается только надеяться, что Светик приучила этого гада к туалету и ночному сну. Ибо, выбирая между квартирой и енотом, я выберу квартиру, а Сенечка вернётся в естественную среду обитания.
Парк пойдет ему на пользу.
Чемодан, к радости енота, был наконец открыт, и за шкирку я его успела поймать в последний момент.
– Не трогай, это моё, – прошипела злобная я и едва успела отклониться от мелькнувшей у лица лапы. – Эй! Нет, ну ты гад всё же!
Без особого почтения я сгрузила Сенечку на кровать, подавив желание его туда швырнуть, сунула пачку печенья и…
… и до чемодана он добрался первым.
Выдернув из цепких лап свою футболку, я потрясла ею у его невинной морды.
Провела ликбез:
– Луций Анней Сенека, убери свои грязные лапы от моих вещей! Это моё, а моё трогать нельзя!
Слишком умная скотина в ответ презрительно фыркнула. Демонстративно выпятив задницу, порылась в утрамбованных вещах и, выбрав мой новенький прекрасный кружевной бюстгальтер за четыре косаря, деловито потащила его в угол.
К тазику с водой.
Проворно потащил, гад.
– Эй, нет! Слышишь, не смей! Только попробуй! – я кинулась следом, но запнулась о крышку раскрытого чемодан и рухнула на пол.
А мои четыре тысячи в воду.
Где эта тварь их стала активно полоскать.
***
У вас крепкая нервная система?
Вот я думала, что у меня крепкая, верила в это все двадцать лет своей жизни.
Ошиблась.
Выпавший на меня из шкафа скелет доказал обратное. Я завизжала и, пытаясь его с себя стряхнуть, замахала руками.
– Ты чего вопишь, как потерпевшая? – спросил возмущенный Дэн.
Заглянул как раз в тот момент, когда я отцепила от себя, а заодно и от туловища, череп и швырнула его в сторону.
Как оказалось, в сторону Дэна, который взвыл не хуже меня.
– Вася!!!
– Какой Вася?! Я – Варя! – выпутывая из волос кисть с пальцами, возмутилась я.
Первый шок прошел быстро.
– Ты – дура, а не Варя! Вася – это он! – рявкнул Дэн и отобрал у меня руку.
Скелета.
И конечностью оной потрясли перед моим носом, придирчиво повертели и всучили обратно мне.
– Держи. Его сейчас собирать придется.
Прозвучало обвинением, а в обращенном ко мне взгляде читалось недовольство и претензия большими буквами.
Нет, это ещё я виновата?!
Я чуть заикой не стала и сердечный приступ не заработала.
Я – пострадавшая!
Я, а не Вася!
Где сочувствие?! Где понимание?!
И вообще какой дурак запихнул скелет в шкаф?
– Мой сосед, – хмуро ответил на последний заданный вслух вопрос Дэн и ноги поднял. – Бывший.
Логично, его ж комната.
Зачем я, правда, спрашивать не буду.
Остатки психики в этом дурдоме у меня пока теплится надежда сохранить. Я оптимист.
– Чего стоишь? Бери позвоночник с рёбрами и пошли клеить!
***
Час ночи.
Я в клее. Сенечка в клее. Дэн в клее.
Кухня тоже вся в клее.
А Вася не-е-ет.
Если у рук-ног кости были просверлены и соединены проволокой и где-то шурупами, то череп был склеенным, поэтому со всем, кроме него, мы разобрались относительно быстро и хорошо.
Череп же…
После моего метания он напоминал пазл, который, судя по взгляду Дэна, мы либо соберем, либо на анатомическое пособие сами и пойдем…
– Ты точно все кости собрала? – в третий раз мрачно уточнил Дэн.
– Да.
Я была тиха, покладиста и исполнительна.
Жить хотелось сильно.
А этому психу, судя по испепеляющему взгляду, столь же сильно хотелось меня прибить. И вот чисто по-человечески я его даже понимала. Сделать из одного черепа двадцать три отдельно лежащих кости – это талант, за который хочется убить с особой жестокостью.
Согласна.
Я бы ему даже помогла, если бы речь шла не об убийстве меня любимой.
– Тогда где?!
– Что?
– Сошник.
«Чего?», – я благоразумно уточнять не стала.
Спрашивать: «А может без него обойдемся?» тоже.
Сошник так сошник.
Сейчас в инете сама найду, как он выглядит, и пойду искать.
В третий раз.
Ничего, зато пол точно у меня теперь чистый, даже под кроватью.
***
Полтретьего ночи.
Дэн – псих!
Почему нельзя доклеить этот чёртов череп утром?!
Кстати, сошник мы нашли.
У Сенечки в тазике.
Енотистый засранец сделал вид, что не при делах, эту мелкую ерунду видит первый раз в жизни и, стащив со стола пачку печенья, важно удалился в мою комнату.
И всё бы ничего, но оказалось, что я – абсолютная безграмотность – неправильно соединила решетчатую и клиновидную кость.
Не, ну я откуда знаю, как они правильно соединяются?! И не надо на меня столь злобно сверкать глазами! Я их вообще первый раз вижу!
Дэну именно это я и сказала.
Ответ был меланхолично-мстительный:
– Правильно, у тебя-то за ненадобностью они редуцировали.
Всё-таки он гад.
***
Полпятого утра.
Вася склеен.
Меня отпустили спать.
3 июня
Мне снился прекрасный сон.
Закатное солнце, зависшее над самым горизонтом, там, где небо всех оттенков розового и фиолетового сливается с тёмной гладью моря, последнее же переливается в последних лучах сотней бликов, перекатывается. Выносятся на берег всё новые клочья белоснежной пены. Темнеет от воды раскаленный за день песок.
Я же, обжигаясь, в него проваливаюсь, иду босиком вдоль берега, и подол бирюзового платья, путаясь в ногах, развевается от порывов ветра, что приносит вечернюю свежесть, оставляет на губах соль и улыбку.
Которая от безмерной лёгкости и того, что он рядом.
Идёт.
И ладонь у него широкая, мозолистая. Длинные пальцы, которые переплетаются крепко с моими, удерживают, когда вперёд я вырываюсь, оглядываясь на него, чтобы рассмеяться и потянуть, дёрнуть на себя.
Надо спешить.
Там, дальше, белокаменная беседка, и среди её колонн я уже вижу накрытый стол и зажжённые длинные свечи. Алые розы в вазе, их поправляет официант.
Музыканты во фраках.
Они играют…
…играют «O Fortuna» из кантаты «Carmĭna Burana» Орфа.
Классная композиция, на звонке у меня стоит уже недели две. Когда телефон принимается орать в переполненном автобусе, на меня начинает нервно оглядываться даже водитель, а люди шарахаются.
Шикарно.
Мне нравится, а вот Мила не оценила, попросила не позориться и поменять.
Так, это лирика, сейчас важно другое: почему музыка, достойная хоррора, зазвучала в моём прекрасном сне?..
Мендельсон был бы уместнее.
И с мыслями об Мендельсоне и Орфе, что совсем не котировался с закатным морем и романтическим ужином, я проснулась окончательно. Пошарила, не открывая глаза, рукой в поисках телефона.
Нашла Сенечку и получила ещё один укус.
Хвостатая сволочь.
Пришлось-таки противиться закону всемирного тяготения, отрывать от подушки голову, открывать глаза и…
– Не трогай! Телефон не трогай, гад! Положи, положи, где взял, скотина! Ещё шаг к тазику и пойдешь на шубу!
Сенечка замер.
Склонил голову и с недоверием покосился на меня.
– Я жестокая енотоненавистница, у меня рука не дрогнет, – я вскочила на кровати и сузила от распирающего гнева глаза. – Лично шкуру сдеру, а что останется – на фарш.
Четвероногая пакость издала странный, чем-то похожий на мяв кошки, звук, положила телефон на пол, демонстративно отодвинула передней лапой в мою сторону и, гордо отвернувшись, потрусила в сторону лежанки.
Телефон же продолжал разрываться, и, торопливо его подхватив, я посмотрела на страждущего со мной общения.
Номер был незнакомым, а потому ещё секунд пять я пропустила, подумала, какое очередное выгодное предложение мне решил предложить банк, но всё же ответила.
– Варвара?
Однако, не банк.
А приятный, но жутко деловой мужской голос, что был абсолютно незнаком.
Мысленно перебрав возможные варианты, кто это быть может, поняла, что никто. Нет у меня подобных знакомых, а потому отозвалась я настороженно, промежуточно между вопросом и утверждением.
– Да.
– Здравствуйте, это Ярослав Гордеев. Мы с вами познакомились пару дней назад. Вас ещё мой водитель сбил.
Спасибо.
Вот про последнее можно было не уточнять. Желто-зелёный болючий синяк на полбедра и без вас мне неплохо напоминает об этом событии.
И было это событие мая тридцать первого, когда вечером поздним я бегала через дорогу от дома за апельсиновым соком, без коего, как известно, пить вермут категорически нельзя. Мила же в тот момент колдовала над крылышками под особым соусом по рецепту ба, а потому отойти от духовки никак не могла.
Выбор – кто за соком – становился очевидным. И в магазин, смиряясь с неизбежным, я делегировалась.
Почти даже дошла.
Но…
Пешеходный знак расположился в шикарно разросшихся кустах, по причине чего заметить его было практически невозможно. Машины по причине этих же кустов виделись тоже плохо. В общем, так и произошла эта эпохальная встреча – меня и бампера дорогущей машины.
– Я хотел бы пригласить вас на ужин, Варвара, – проговорил, отрывая от воспоминаний, Ярослав Гордеев, поставил в известность. – Сегодня в семь. «Континенталь». Слышали о таком?
Ещё бы!
О нём слышали все.
А вот бывали в святая святых лишь лучшие из лучших, то есть богатые из богатых. Я к таким точно не относилась и не отношусь, а потому вряд ли смогу заплатить даже за кофе, не говоря уж о целом ужине.
Хотя о чём это я?!
Ужин оплатит Ярослав Гордеев, с расчетом на завтрак, видимо, оплатит.
Вернее, заплатит.
Мне.
Он меня за кого принимает?!
– Слышала, но, боюсь, принять столь щедрое предложение я не могу, – ядом, что плескался в моём голосе, можно было смело отравить полгорода, а вторую заморозить холодом. – Учитывая продолжительность и близость нашего с вами знакомства, могу согласиться только на Макдональдс. Всего хорошего.
Отключилась я первая и…
И лучше бы я дала Сенечке утопить этот чёртов телефон. Не было бы сейчас так мерзко и противно.
Откуда у этого Гордеева, вообще, мой номер?
Может, я себе льщу или преувеличиваю, но… я его видела один раз в жизни. Пару минут, за которые он опустил стекло и, раздражённо поинтересовавшись у водителя: «Что там такое, Артём?», мазнул по мне равнодушным взглядом.
Всё.
И да, я циник или паникёр.
Или и тот, и тот вместе взятые, но я железобетонно уверена, что после столь длительного знакомства интерес может быть только одноразово-постельный.
***
– Сенечка, мальчик мой, слезь, пожалуйста! – я умоляла слёзно, с приторной улыбкой, от которой скулы свело уже давно.
Игнор.
– Радость моя, а смотри, что у меня для тебя есть! – умасливать я продолжила.
И даже зубами от злости не заскрипела, пусть и хотелось сильно, о-о-очень сильно, но милая улыбка и ласковый голос – наше всё.
– Твои любимые финики и банан. Хочешь банан?
Полный игнор.
И поворот ко мне задницей.
С-скотина она и есть скотина.
– Золотце моё, ну я же пошутила про шубу…
Кто-то из зевак возмущенно ахнул, а я таки скрипнула зубами.
–… и про фа… остальное тоже. Я же л-л… – сказать «люблю» язык всё же не повернулся, даже для дела покривить настолько душой я не смогла, – забочусь о тебе. Куда я без тебя?!
Далеко, навсегда и очень счастливо.
К сожалению, только мысленно.
– Сенечка, прелесть моя, иди ко мне. Я разрешу тебе спать на кроватке.
Только спустись, хвостатая зараза.
