Эйвели. Часть первая

Эйвели
Часть первая

K. Хеллен

Переводчик Илона Борисовна Коложвари

Корректор Ирина Октябревна Федотова

© K. Хеллен, 2026

© Илона Борисовна Коложвари, перевод, 2026

ISBN 978-5-0059-8725-9 (т. 1)

ISBN 978-5-0059-8726-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Éke kíol thce ev el`Íydén híah` Íl`minenē kevh Éin-Marí ke thcéal` Fíniárē¹

Éah úrtamil` úrahil` o arkáh

érki írtentil` ev el`ístru átar Il`²

Звенье первое. Мир гибнет. Исход эулиен

— Мир гибнет, — Э́лкарит [Élkarith]³ сказал. И собрались тогда все эулиен и держали совет, и отец Элкарита и все из рода его были с ним. И было это в Э́йде́не [Е́ynе́n] во времена после падения, до исхода эулиен.

Whri Yónē ev Nói el`ávrene

Órenē éve im íeē el`anrókrey,

Im séndaguni el`f`ítar,

Im íemenē foht, kevh tshílē ev el`f`helíi

Ankwhétenne el`lúen f`hélenenē!

Ev el`ávrene Yónē el`íl`orenien olvíahen éve

Im íl`eni víenē, sh`ev el`nihórenane rórē,

Im Íl`ē foht, kevh ev el`ítam whri ínarē.

O vol` foht agán-n-agán

Im éve íl`iē evtérē…⁴

Так есть ручей звонкоголосый, который держит путь чрез рощи и поля с душистыми цветами, что полнятся медвяно-радужной росы. Бежит ручей чрез изумрудные холмы, и кроме шёлковой травы извечно окружён туманом — пьянящим, сладким, робко-нежным — дыханьем сумерек счастливых. Затем ручей становится рекою Áэн [Áen], которая впадает в небольшой залив, что окружён горами, поднявшимися чуть выше человека. Залив же тот — последнее прибежище седого Океана, текущего вне времени и названных границ, — тот Океан, как старец, пьёт с ладоней Аэн. Вода в заливе с заходом иссиня-черна, и ночью может показаться, что горизонта нет, а небо слилось с водой и в ней купает звёзды. В заливе по утрам вода прозрачна и прохладна, и видно, как блестит златой песок на дне. За тем заливом — начинается Эйден, внизу же, под искристым песком, а, может, там, и за самой закатной далью — вращается и дышит мир подлунный, подзаконный, с туманами — насельниками первыми его. В Эйдене же, сладчайшем и надмирном — день следует за ночью, ночь за днём, и нет печалей, если бы не сердце — камень преткновенья.

Так многим из обитателей Эйдена душевный мир и отражение звёзд в воде, а также радость, столь щедро Господом простёртая над всеми — желанней были сердечных треволнений, но был и И́он [Íon] — ангел, и не было покоя в его глазах, потому что наблюдал он с возвышения за Фи́ниáром [Fíniár] и весь прежний покой его был отнят Любовью к первому из эулиен. Любовь склоняет сердце ко множеству тревог, когда велит заботиться о том, кого мы любим — так многие тревоги терзали Иона, что всесердечно следовал за Финиаром. Финиар же из эулиен был первым, и Иону и ангелам другим был он соназван в час Сотворенья, и плотью был и кровью мира отражённых в воде залива звёзд и Света самого чистейшего Эйдена, он также был дыханием Божьим на закате дня, когда был назван по имени сам Свет. И потому был мудр Финиар, его же Всеспрашиваемым зовут с седых времён Эйдена и первого собрания его народа, народа эулиен.

Был прежде народ эулиен невелик. И никогда, увы, его не много, но есть всегда он, и да пребудет эта истина вовеки непреложной! И были у Финиара братья, Се́ртес Гре́ненн [Sértes Grénenn] и Áмрантри Ли́ллини [Ámrantri Líllini], с ними же многие из их народа. И слушались, почитали и уважали они Бога и Свет Его прежде всего, и Финиара из рода Э́йвели [Éyveli] как старшего из всех, ибо велика была в Эйдене Любовь к нему, пробудившему первых эулиен.

Эйвели — так называют в Эйдене траву с белыми цветами, триединую в своей простоте⁵. И были Грененн и Лиллини с Эйвели — всего три рода эулиен во главе с Сертесом, Амрантри и Финиаром, соназванными Свету, а с ними и их народы, что чтили их за старшинство и слушались их. Так среди равных за мудрость почитали все Финиара и спрашивали его, не в его ли Боге она, но он отвечал — в Любви. В Любви и прав был, хотя Любовь, та, что делает воздух слаще, наполняя его своим томлением, была неведома ему. Иные находят в том родник печалей, но не печалился Финиар, ибо приготовил себя для другой Любви. Говорят, что многие в Эйдене видели Бога, также, говорят, явился Он однажды Финиару и открыл ему судьбу его, облачил его в белые одежды и вывел в поле. Тому свидетель Ион, всегда следовавший за возлюбленным своим другом. Был уготовлен Господом для Финиара бесценный дар, что сам дороже дыхания жизни, дороже Света звёзд на водной глади, так завораживавшего эулиен Эйдена. И было имя тому дару — Э́ин-Мари́ [Éin-Marí], возлюбленная дочь Творца, та, чьи глаза цвета бездонной небесной лазури, Светом равная восходящему солнцу и чистотой — утренним цветам. Её же, дражайшую, доверил Творец Финиару, поручив ему. Тогда же увидел Ион в зелёных глазах Финиара Любовь. Ту, что рассеивает любой мрак и сопоставляет ангелам, ту, что зарницей рассекает тень мироздания, озаряя его, ту, которую не знал, не знает и не узнает никто, ибо такой Любви никому не дано постичь. И так сочетались Финиар и Эин-Мари единым Светом и в нём самом по праву и требованию своей Любви. Потому называют эулиен всякую свадьбу — áмеви́ль [ámevíl`] — соединение в Свете. И поцеловал Финиар руки Эин-Мари трижды, чело и стопы её, и коснулся их челом своим, как требует обычай. Подарил он ей клевер, не спугнув росы, и улыбку свою, и сердце в ней, а Эин-Мари — осияла в ответ мужа солнцезарной улыбкой, и сердце её лучилось в ней и было оно для Финиара — дороже всего сияния самого Эйдена. Она же поднесла Финиару слёзы счастья, что пролила из-за него и собрала для мужа.

— Свет мой! — сказала Эин-Мари.

— Свет мой! — сказал Финиар.

И с того дня не расставались они и источник и право своих улыбок обрели в глазах друг друга.

Так начался род Эйвели. (1)

^{(1) его же называют «Золотая цепь» Альрýни кáне [Al`rúni káne], а эулиен — обладателями «золотой крови», златокровными — и́стабилен [ístabilen].}

…Об Эйвели, соткавших славу

из роя звёзд в венцах полночных,

из венчиков простых цветов тревожных,

из капель рос на листьях робких,

из брызг смеющихся ручьёв,

из слёз, пролитых эулиен за человека,

реку я слово, что станет громом…

И вот, по прошествии времени Свет породил Свет, и принесла Эин-Мари Финиару сына, которого назвал он Элкарит, и умножился Свет Эйдена. И, обжегшись, принесла Эин-Мари Финиару сына, и дал он ему имя Сéдби [Sédbi], и умножились огонь и страсть. И когда кружили и пели звонкогласые свободные птицы — принесла Эин-Мари Финиару сына, и назвал он его Э́ливиен [Élivien], ибо так радость великая назвалась. И когда реки смеялись и воцарились улыбки — принесла Эин-Мари Финиару дочь, и назвал он её Э́ликлем [Éliklem]. И было это в Эйдене прежде исхода, но после разделения мира.

Так стал Элкарит любимцем всех живых существ в Эйдене. Его любили за кроткий нрав и светлость взора, а также за улыбки нежность, беззлобность всех его речей, присутствующую с детства, за мирный Свет в его глазах, и им гордился Финиар по праву. Рос Элкарит разумным и сердечным, отдавая больше времени молитве и помощи всем тем, кто в ней нуждался и пребывал в затруднении. Тогда же проявил он тягу ко всякому знанию, и Финиар с Эин-Мари учили его. И Ион с ними и старейшины народа эулиен. Став юным и окрепнув, отрешился Элкарит от всех забот и обратил свой взор на подзаконный мир, где была нужда во всякой помощи. И сердце своё, преданное Богу, посвятил тому миру, как и свои молитвы, потому что не знал и не хотел знать иного пути, кроме пути своего Господа.

Рос Седби быстро, сильным и суровым. Огонь и только. Огонь и только! Отвратившись от мудрости отцовской, искал он лишь наслаждений и битвы. И нрав его был переменчивым и буйным, а облик светел и прекрасен. Но лишена была душа его покоя. Всегда в пылу не жертвенных сражений, он тщился отыскать блестящей славы, Любви иной, чем та, что полагалась его народу, и с каждым, кто был не согласен — готов был биться до крови или смерти. Его громоразящий ранил взгляд, и острозубым непокорным диким зверем он ломал устои рода и народа, и так никто не мог его ни усмирить, не успокоить.

В заботах об Эливиене жил некоторое время весь Эйден, ибо родился слабым сын Финиара, и требовала Смерть его всечасно. И много отдали молитв над ним его отец и мать, чтоб светлая искра всевечной жизни в нём не угасла навсегда. Но был он младенцем непоседлив, и, возмужав, тянулся к приключеньям. Науки и искусства усвоив прежде, он миру смертных душу поручил, и тяга эта была в его душе неодолима. Его же песни баюкали цветы, и с ними просыпались рощи и овраги. Весь Свет Эйдена, дышаший красой, задуманный Творцом — воспет был Эливиеном в песнях! В свой срок стал Эливиен светел и благороден, и безрассуден в отведённой ему полной мере.

Дражайшее сокровище родительских сердец, чьё имя Эликлем — была прекрасна Светом сердца и лучезарным обликом своим. Послушная родителям, она же с ранних лет держалась брата, и Эливиен всюду брал её с собой и разделял с ней игры и дороги, и песни, и улыбки, а также радость, положенную всем, и вместе с ней свои Надежды. Цветку была подобна их нежная Любовь, и Эликлем всегда была в заботах о любимом брате и мире, которому он душу всецело посвятил.

И вот однажды в огненной молитве, что Элкарит иным предпочитал, он, душу отпустив, увидел тень в том мире, который так любил — в сердцах людских, что выбрала она своим приютом. И в сердце боль его пришла, и он заплакал.

Одна слеза вернулась в око рыбы,

и, мудрые, с тех пор они не плачут.

Другая дерево вскормила

и запах сладкий породила яблок,

а третья умерла в ущелье горном

и стала эхом наших плачей.

— Мир гибнет, — Элкарит сказал.

И собрались тогда все жители Эйдена, и стар и млад, и слушали его. И видел Финиар, и видел Ион, и знала Эин-Мари о боли в сердце Элкарита, что, подобно свирепой бестии, впилась в него коварными когтями. Тогда под ноги смертным сердце бросил сын Финиара, призвав к исходу.

В тот день над подзаконным миром был разлит непроходящий белый Свет.

Очнулся белозубый вепрь и побежал к границе с небом,

чтобы убиться до рассвета.

И та река, чьи животворны были воды, вдруг вздула их

и вышла вся из недр!

В Эйдене все уста закрылись к песням.

Затем поднялся Финиар. Он говорил о человеке, о тени в сердце и в мире внешнем, который здесь, в Эйдене, называют подзаконным. Он говорил о том, что зло как ветер — царит в полях положенного людям мира. О Финиар, не удостоившийся и слова человека! Он говорил, что род его и эулиен чести человека недостоин, но в силу Света, силою его он может смертному помочь. И Финиар сказал, что он согласен с сыном, и потому — готов оставить сам Эйден и так уйти в мир смертных, и возвратиться лишь тогда, когда исполнит долг защиты своего народа, которым он отныне признаёт не только род свой, но и человека. На жертву Эйденом во имя смертных в тот час всех эулиен Элкарит призвал. И Финиар призвал к ответу эулиен Эйдена. Тогда же с Финиаром согласились два великих рода его братьев. И с первым же рассветом все три рода с их народами покинули Эйден. Но запретил Всеспрашиваемый Эин-Мари пойти с собой, поскольку не хотел вести её в мир скорби и печали. Но прежде того поднесла Эин-Мари мужу своему кольцо из небесного камня (2), чистого и крепкого, как её душа, и подарок свой назвала залогом памяти и клятвой возвращенья, которые теперь навечно с Финиаром как свидетельство Света его, узнанного Эин-Мари. Тогда же он повелел ей ждать. Она же согласилась.

^{(2) отсюда и обычай такой пошёл, ибо говорят эулиен так: всякое дело завершённое дóбро, труд славный, Свет приумноживший, обет исполненный или служение, ежели почтить один из них желает — пусть даст другому простое кольцо из камня или золота, что следует носить, не снимая, дабы одариваемый и сам помнил о цене трудов своих, ибо так надлежит благодарить — свидетельствуя о его Свете.}

И в эту ночь, когда луна была похожа на вино,

что в кубках плещется, не зная меры,

все жизни новой устрашились.

Но Финиар — закрыл глаза и улыбнулся,

но Элкарит воздал хвалу Небесному Отцу,

но Седби на крови поклялся,

что все мечты свои исполнит,

но Эливиен скрылся под водой залива,

но Эликлем с цветов сняла семян.

С рассветом опустел Эйден, и ветер нежный не нашёл своих любимцев.

Звенье второе. Расселение. Светлый Дом

И пришли три рода и народ их, и встали, и окинули взором землю, и благословил Финиар землю и каждого сына и каждую дочь из эулиен на свой путь, и, тепло попрощавшись, расселились братья и народы их по миру — каждый в свои пределы по всем концам света. С тех пор о роде Грененн и Лиллини и их народах никто не слышал. И так остался Финиар со своим родом и народом его там, где и прежде, и сказал Финиар: — Быть здесь дому. И сказал Эливиен: — Быть дому здесь. И спрашивал Седби в сердце своём: — В чём разница? А Элкарит, увидев в сердце его, отвечал ему: — Брат любимый. Сказал же отец: быть на сем месте жилищу нашему, а брат наш сказал: быть сей земле домом нашим. Так и стала мирная земля их домом и будет им до последнего дня. Был же тогда первый день мая сотого года от рождения Христова, как оставили эулиен Эйден ради рода Адамова.

Тогда же нашёл Финиар место, вдали от прочих, где надлежало эулиен построить свой дом, и среди яблоневой рощи велел построить его. Собрались дети его и эулиен, что пришли с ними, и в семь недель и семь дней все вместе построили дом, что назвали Светлым. И стал тот Дом им всем домом, но Седби не пожелал жить в соподчинении с братьями и сестрой — и отбыл тотчас в другой край, где поставил себе замок и воцарился в нём. Так — Светлый Дом — И́льеи И́и [Íl`ei Íi] есть обитель всех эулиен из рода Финиара, и тех, что пришли с ними, и тех, что позже родились там или пришли туда. Ни на небесах, ни под ними — нет другого такого места, подобного обители, ибо Светлый Дом возводился сообща и с великой Любовью, с памятью и песнями об Эйдене. Красота и великолепие Светлого Дома столь чисты и высоки, что не доступен он никому с гордыней в сердце и тенью в душе своей. И ни тень, ни зло тварного и нетварного мира — не могут приблизиться к нему и потому не в силах пересечь порог его. Подобно немыслимой гигантской горе — Дом тот огромен, и не дом вовсе, а город, где вместился весь народ Финиара и ещё по семь раз вместится столько же. Дом-город разделён согласно частям света, каждая из которых венчается башней и имеет башню посередине с куполом и смотровой площадкой. Западная башня Светлого Дома прозвана Ирисной, и в ней лечат недужных. И над покоями Финиара, просторнейшими во всей обители, также есть башня, и ещё много их высится над всем Светлым Домом, и на иных реют флаги, а с иных эулиен смотрят вдаль и любуются небом. Несколько ярусов в Светлом Доме, счётом двадцать один, скреплённых широкими лестницами и стволами—колоннами в виде деревьев, что сделаны так искусно, что листья и кора кажутся живыми, а вверху, где крона из ветвей и листьев сплетается в потолок высокий и зелёный — поют птицы. С ними же стволы живых деревьев, растущих в Светлом Доме и кронами упирающихся в его своды. Много их в светлых залах. И местами среди их крон ночами проглядываются звёзды, а по утрам в залах слышится птичье пение, и птицы порхают в лучах солнца, ибо прозрачный полог воздвигли эулиен над своими головами, чтобы ничто не препятствовало Свету пребывать с ними. Также текут через Светлый Дом две реки и множество ручьёв, а через искусную мелкую резьбу в стенах — множится Свет. Элкарит сделал так, и тончайшей резьбой покрыл все стены в напоминание о Свете Эйдена. И нет нигде — ни колонны, ни стены, ни угла, что не были бы покрыты резьбой столь искусной и удивительной, что радует ум и сердце. И всё, что покрыто резьбой, всюду разной и щедрой — парит в лучах Света, потому как не только покрыто ею, но и выделано насквозь, и потому всё в обители — пропускает и множит Свет. Так, лишь светлые занавеси в покоях отгораживают их от глаз и приветственно колышутся от лёгкого дуновения или движений. Сиденья и ложа в покоях обиты бархатом и искусно отделаны красным атласом и золотом — белым и красным, и серебром. Ими же щедро украшено всё вокруг, но по скромности, свойственной эулиен, сверкает не золотом, а солнцем. Щедро украшен и выделан Светлый Дом янтарём, что множит Свет, и всюду танцуют золотые отблески его, подобно эулиен, затеявшим праздник. Внутри же Светлый Дом — сплошь из красного дерева, и запах дерева всегда витает в нём, ибо строился Дом тот так, что эулиен старались не рубить деревья, а возводили обитель на могучих стволах растущих рощ, и посему — большая часть Светлого Дома — живые деревья, что стали стенами или колоннами его, ибо так рассчитал и подгадал гений Эливиена, дабы как можно меньше вредить всему живому. Построенный на перекрёстке подземных вод, имеет Светлый Дом в себе ручьи, и бьют в нём триста тридцать три фонтана из золота и серебра, часть из которых с водою пресной, а другая с водой морскою. И ни один фонтан не похож на другой, но напоминает собой о жизни эулиен в Эйдене. Есть в Светлом Доме двести двадцать два ручья, часть из которых с водою пресной, а другая с водой морскою. Кроме фонтанов, есть в Светлом Доме сто одиннадцать статуй, что стоят в залах во всех пределах, в них же повсюду и в переходах стоят сиденья для отдыха и бесед, особенно много их в восточном пределе — подле стволов живых деревьев, где поют птицы и журчит ручей. Там же дышит роща, которую приютил Светлый Дом, объяв, подобно старшему брату, и деревья тянутся ввысь и питаются солнцем, что льётся на них через прозрачный полог. И, хоть эулиен и боятся хвори — двери обители всегда открыты, как и окна, и множество внешних террас, чтобы ветер спокойно мог гостить в Светлом Доме, наполняя его своим дыханием и ароматами цветов и деревьев. И так дышит Светлый Дом в яблоневой роще, вместе с деревьями, образующими его и произрастающими в нём, и эулиен, что расселились там, выбрав себе по пределу и ярусу, семья к семье. Когда же Дом был построен — взял себе Элкарит и народ его восточный предел и нижние ярусы в нём, а Эливиен и Эликлем западный предел и ярусы там. Финиар же поселился в верхних покоях над широкой лестницей, ведущей в просторный изумительный холл у входа, и на стене перед собою зажёг свечи по числу живущих в Светлом Доме, и назвал их именами живущих в нём, и по пламени каждой из свечей — следил за каждым и его судьбою. Поставил Финиар перед собой на стене и другие свечи между зажжённых и вокруг них, и не зажёг и не назвал их. С того дня эти свечи сами потухают и загораются, когда жизнь приходит или уходит из Светлого Дома. И горят они не сгорая, какими их поставил Финиар в тот день. Потому зовётся то место в Светлом Доме — Залом Белых Свечей, и покои Финиара — рядом, в сердце Светлого Дома. И нет прекраснее и милее для сердца любого из эулиен зрелища, чем Свет в окнах Светлого Дома. Он же сам в сумерках похож на светящийся улей, на рой мерцающих огней, и мягок и силён его Свет, исходящий из каждого окна, которое есть в каждых покоях и выходит во внутрь Светлого Дома или наружу. И оттого, что всегда наполнен Дом эулиен внешним и внутренним Светом — зовётся он Светлым.

Повелось среди эулиен и так: подходя к Светлому Дому — поклонись его порогу, и, уходя, поклонись ему. Так скажешь ты, что помнишь всё, что дали тебе эти стены, и то, что отдал им ты. Но не знаю я тех, кто дважды кланялся Светлому Дому в сердце своём.

В восточном пределе Светлого Дома есть зала, что тянется до северного предела, и там поставлен невероятной длины и красоты стол из прозрачного камня, собирающий за собой всех эулиен обители. Во главе его сидит Финиар, и дети его и семьи их по правую и левую стороны от него, и так весь род и народ их — по краям стола. Но всегда есть за столом ещё место, потому что говорят эулиен: готовя еду — режь хлеб и ставь во главу стола, и режь всегда на один кусок больше, чем есть сидящих за столом, в знак того, что в доме твоём рады любому гостю, и когда придёт кто — всегда ожидаем он и хлеб для него готов, а если же никто не пришёл — отдай хлеб просящему, и в другой раз — режь новый, и сколько бы вас ни было — на ещё одного накрывайте. Так велит природа этого доброго народа, ибо радушие и гостеприимство в крови у эулиен. За них ею же они и заплатили.

Там, где достигает Свет Светлого Дома, и обычаи его, и радость его — его земли. Сам же дом-город стоит на мирной земле дверями на Север, правой долей на Запад, левой на Восток, к Альбиону⁶ и глубоки его корни и земли под Светом его обширны. Любят эулиен свою обитель, подобную Эйдену, и у каждого из них Светлый Дом в сердце, даже если кто-то не живёт там, или покинул обитель, или даже не видел её — Свет Светлого Дома, как и Свет Эйдена — в каждом сердце, ибо Светом сердец он столь светел.

Так началась история великой золотой цепи рода Эйвели, и первыми из них были: Эликлем, Эливиен, Седби, Элкарит и Финиар, ибо так надлежит перечислять род эулиен — от конца к началу, потому что учил Всеспрашиваемый, что луна с ущерба идёт на возрождение, а всякая жизнь со смерти.

И стали жить эулиен, как и люди, на одной земле и по одним законам, но по разному времени, что им положено. И полюбили все пришедшие ту землю, что приняла их, и домом её признали, но каждый навеки сохранил в сердце Эйден и временами тосковал о нём, оттого у эулиен грустные песни о Доме и Яблоневом городе, как ещё называют Эйден. И «И́льтимвре тех малáри тéрнаэ» [Í′litmwrhe teh malári thérnae] или «Малáри тéрнаэ» [Malári thérnae] «Возвращение в Яблоневый город» или «Яблоневый город» — любимая песня у них. Туда же стремятся они всей душой и туда же возвращаются по смерти, ибо при жизни держит их в подзаконном мире взятый долг перед человеком, выше которого нет для эулиен. Говорят, что Эливиен Путешественник сочинил «Яблоневый город», но он говорит, что она древнее.

Построив Дом и расселившись в нём — осталось большинство эулиен с Финиаром и детьми его, некоторые же расселились неподалёку и по мирной земле, некоторых он отпустил, и они ушли за своими вождями, чтобы быть с людьми на других землях и расселиться там под господством устоев Светлого Дома и благословением Финиара. Когда же все труды были закончены — повелел Финиар сыновьям своим взять в надел себе землю и свою дорогу. И каждый взял свой дар и оставил Светлый Дом до срока, Эликлем же Финиар не отпустил от себя. Так взял Седби меч Би́лрог [Bílrog], Кровожадный, а Финиар дал ему меч, что назвал Справедливый, и, зная, что его мечу предпочтёт Седби свой, просил хоть изредка чередовать их, и Эликлем дала брату мазь эффé [effé], что исцеляет все раны и возвращает к жизни (1), и больше не было у неё, и оставил Седби Светлый Дом, не прощаясь. И взял Элкарит книгу Божию как закон и благословение отца своего, а Эликлем дала ему в защиту чашу Э́майр [Émayrw], которая обнаруживает всякий яд, и, простившись с отцом и братьями, Элкарит оставил Светлый Дом. Он и эулиен его построили И́тар [Ítar] — белый дворец в Альбионе и стали жить там. И взял Эливиен корабль (лодку) по имени «Пéйнели» [Рéyneli], «Свободный», а Эликлем дала ему свой шёлковый пояс в знак своей верности и его возвращения и поручила себя брату поцелуем. И, простившись с семьей, взял свой путь Эливиен и его «Свободный» c ним. И дал дочери своей Финиар кулон с крупицами земли Эйдена и велел держать его всегда у сердца, сказав, что оно и всё, что будет в нём — даст добрые всходы. Также, прежде чем отпустить от себя сыновей своих, вручил Финиар им и Эликлем свои дары — клинки из белого железа (2) и тóны [ton] (3).

^{(1) по преданию, перед уходом из Эйдена собрала Эликлем местные травы и сделала из них мазь, способную возвращать повреждённому былую силу и образ. Она же, эффе, из трав Эйдена, могла соединить разделённое, унять боль, остановить кровь и вернуть жизнь в безжизненное. Семена тех же трав взяла с собой Эликлем из Эйдена.}

^{(2) по исполнении знанием получал каждый из эулиен тонкий и маленький клинок (от кончика среднего пальца до основания ладони) в красных резных ножнах, с рукоятью из белого золота, со своим именем на нём. Теперь же вручают его в семь его лет. И носит его каждый всю жизнь справа на поясе, на красных ремешках, как напоминание о своей душе. И не смеют эулиен вынимать его из ножен и использовать свою острую железную душу, дабы не обагрить её кровью, не осквернить и не растратить понапрасну.}

^{(3) есть в народе эулиен такой обычай, прежде имени, или вместо него — просить у незнакомца его тон, именуемый по-человечески — тóнекли [tónekli]. Его же имеет каждый из эулиен. Тон есть тонкая и небольшая деревянная пластина, не больше большого пальца, по которой читается душа владельца. Цветами и символами нанесены на ней все силы и склонности души, её история и её права — от начала тона (там, где он крепится к шнурку) до его конца. Бывают тоны разных цветов и на разноцветных шнурках, бывает, что крепятся к шнурку двумя бусинами или украшаются цветными нитями, что свисают из тона. Цвет рисунков и линий на тоне, цвет бусин, шнурка и нитей — и есть подлинная история души. То, что привело владельца в мир — цвет шнурка. То, чем держится он за мир и в чём его сила — цвет первых бусин, право и имя его души — цвета и рисунок тона от начала к концу. Страсти или взятые на себя обязательства отражены выпущенными из тона нитями, по краям его или в конце, смотря в какой срок были обретены или взяты. Так читаются тоны, знание которых равно знанию имён в роду человеческом. Используют их эулиен с великой охотой и почтением и дарят друг дражайшему другу как великий дар, в знак знания одной души другой, или получают их от своих учителей или родителей. И не может иметь никто два тона, как две души. Их же и носят на шее всю жизнь. И не может быть ни у кого двух тонов, и рисунок на нём неизменен.}

Многие из эулиен ушли вслед за Элкаритом Златовласым — И́стахименин [Ístahimenin] (4) в его предел Светлого Дома, а потом и в лунный дворец в Альбионе, и расселились там, и много работали на земле, помогая ей в родах и тяготах. Сам Элкарит учил и защищал её детей. И животные и птицы приходили к нему со своими тяготами, и он, как умел, разрешал их своей светлой молитвой, беседой, улыбкой и участием. И везде, где ступал он — птицы приветствовали его и кричали ему, цветы распускались по следам его и животные успокаивались. Таков Элкарит Эйвели, старший из сыновей Финиара и Эин-Мари, назвавший землю ту домом своим и ходивший по окрестным землям, взяв их под защиту своих молитв.

^{(4) Истахименин — Златовласый — так со времён Эйдена называли Элкарита эулиен за бесценное золото его волос.}

Никто из эулиен не пошёл с Седби, поскольку он шёл путём, противным для всякого из них. В земле за морями, на горе, среди глухих лесов на западе он взял себе замок Ми́энэ [Míenē] Мой, и народом его стали áрели [áreli] (5) и его собственные мечты. Окружил себя Седби блеском подвигов и славы, золотом, вином и хвастливым смехом. И не было ни среди арели, ни среди эулиен, ни меж людей равных ему в битве и красоте. Более страсти к бою имел Седби лишь страсть плотскую, ненасытную, и в ней не знал ни стыда, ни удержу, ни отказа, и боялись его, и ненавидели его, и восхищались им. И прежде всех эулиен, рассорился Седби со всеми соседями и с Áнкхали [Ánkhali] (6) вёл дружбу. Тогда же насытил Седби копьё своё Э́кхебен [Ékheben], Ненасытная, и стрелу Сéндалин [Séndalin], (7) Сладкоголосая, что наводили страх и несли смерть всюду, где ступал он. И больше не вспоминал он ни об отце своём, ни о братьях, ни о сестре. Таков был Седби Эйвели — великий воин и любовник, прекрасный обликом и дерзким нравом.

^{(5) арели — исконное наименование среди народа эулиен тех, кого люди называют духами, джиннами, феями или фейри — сонма народов, родов и видов существ и созданий, видимых и невидимых людскому роду, отличных от них и потому не признаваемых соединотварными.}

^{(6) был он первым между всех арели, соназванный эулиен и Свету, но обратил он свой Свет в тень и отрёкся от Бога, восстав против Него, и нет ему равных в глубине его мрака. Он же назвал эулиен и людей своими врагами и объявил им войну, которую смог начать лишь тогда, когда эулиен стали доступны ему, покинув Эйден, ибо жил Анкхали на границе миров и брал дань со всех, кто уступал ему. Никто же не плакал о нём, никто не называл его, отказывая в имени, потому что Анкхали от An-kháyli, что значит Без света, его же ещё в подзаконном мире называют Владыка Смерти или Бессветлый.}

^{(7) в алфавите эулиен есть звук, называемый «норн» — горловое «н», сосуществующий вместе с обычным, обозначим его «n».}

На своём «Свободном» отплыл Эливиен в одиночку. Когда же по прошествии времени, по молитвам своей сестры, он вернулся, то поселился неподалёку от неё при отце своём, и много из его народа в его пределе и у всех порогов, где жили эулиен, почитали его как великого путешественника, оттого и прозвали так — Эливиен Путешественник — У́рамориг [Úramorig], тот, что принадлежит дороге. Кроме того, славился он как поэт и учёный и был искусен в науках и искусствах, в которых не было ему равных в народе эулиен. И всю свою жизнь он посвятил им и преобразил их в помощь ближним, оттого считают его великим учёным и мудрым мужем, истинным сыном Всеспрашиваемого. Таков был Эливиен Эйвели, Путешественник — Надежда и радость сердец страждущих.

Эликлем осталась при отце своём и не покидала его, и следовала за ним, и была безотказна в помощи и неустанна в молитвах, беседах и заботе. И наутро следующего дня, как братья её оставили Светлый Дом, вышла Эликлем в сад и посадила там те семена, что собрала в Эйдене, полила их слезами и речною водой, спела им, станцевала им, но, лишённые света Эйдена, не взошли они, и ушла Эликлем к берегу моря и грустила по братьям, матери, друзьям и Эйдену. И омрачилось сердце её тяжкой печалью. Не знала покоя и отдыха в печальных трудах душа её, и рисовала Эликлем на песке, что выходило — то чудищ, то существ. А вода смывала всё, и Эликлем плакала горше. И когда не хватило рисункам места, пошла Эликлем вдоль берега и рисовала там, и так до тех пор, пока печаль её не иссякла и ни вылилась вся слезами на песок. И песок почернел. Тогда испугалась Эликлем, но налетел ветер и разметал страшные картины, и набежала волна и смыла другие, и в смятении и страхе бежала Эликлем и вернулась в Дом и всё рассказала Финиару. Он же ничего не ответил ей. Ночью же мир изменился. Заштормило море, оголтел ветер, завыли рощи и леса, застонали холмы и расширились. Раз пять началась и закончилась гроза. И всё стихло с приходом солнца. И когда ещё не упала с клевера роса, вышел Финиар из Светлого Дома и пошёл к крутому морскому обрыву и встал там. И обратился, воздев руки к миру переменившемуся, и назвал его королей, Детей Печали, и стали они. От всех твердынь суетных: моря, неба, земли и воды — пришли править Дети Печали, суть арели. И матерью их была Печаль Эликлем, а отцом — Слово Финиара, освободившего их, потому что так было дóлжно, а не потому, что так было желанно. И, выйдя из твердынь своих, встали они и обратились к Анкхали и отказали Финиару в служении.

Нет власти над властью мира нашего, властью нашей.

Мы же для счастья не созданы — виною вашею,

так вашей кровью за неё и расплатитесь,

и жизни и души да станут ваши платой

за наше бессмертное горе вовеки!

И расточились по земле, и подчинились Анкхали, и были как все арели, и учились у него, умножая печали, и положили себе искуплением — истребление рода Финиарова, и многие из прежних арели согласились с ними. С тех пор знак Анкхали и всех арели — сжатый кулак и перст, указующий в небо, означающий утраченные небеса и четырёх мертвых эулиен (8). О каких из них речь — не тайна. Но не судите арели по знакам, что закреплены за ними. И по тем, что они закрепили за собой. Потому что всё, что воспринимает глаз — склонно к обману.

^{(8) так обозначают эулиен народы жестами рук своих. И для каждого народа свой знак есть. Когда же желают эулиен отличить арели и имена плоть имеющих от Владыки их, то показывают не перст указующий, но лишь большой палец, поднятый вверх, и так обозначают всех арели и воплощённых. Смертный род, именуемый людским, обозначают эулиен соединением большого и безымянного пальцев руки. Знак же самих эулиен — три первых пальца ладони, поднятые к небу.}

Когда же вернулся Финиар в Светлый Дом, то показали ему на погасшую свечу в зале его и сказали: — Вот Тейми́ль [Teymíl`], сестра наша, которую похитили!

Так Анкхали и рода его взялись держать своё слово. И была Теймиль первая из эулиен, погубленная ими.

Было тогда же в Эйдене, ночью накануне исхода народа эулиен, что растревожилось сердце Иона, ангела. Знал он, что уходят эулиен ради человека. Знал их судьбу, как положено ангелам. И плакало сердце его. Оставляли эулиен Эйден ради человека и крови, души и жизни не жалели, посвятив себя служению. Так оберегается человек, помимо забот ангельских. Но думал Ион и не находил ответа — кто эулиен убережёт? Кто своими слезами смоет их кровь? Кто будет им защита и опека? Кто отречётся от Эйдена ради них? И Ион знал, кто именно. И на коленях молил Создателя позволить ему оставить Эйден, дабы последовать с эулиен и защищать, и охранять их, ибо они так любят человека, что о себе забудут вовсе. Но Бог безмолвствовал. И плакал Ион, и содрогался дух его, принадлежащий Эйдену. Тогда же, измученный, явился он к заливу и сел там на песок. Водил рукой в воде прохладной, смотрел, как в чёрной-чёрной глади плывёт луна и тонут звёзды. Ракушку Ион поднял, что лежала рядом, и что есть сил в ладони сжал. И острые её края в ладонь ему вонзились, но, разомкнув ладонь, он ничего не обнаружил, поскольку боли был он чужд, и крови в плоти не имел, лишь облик светлый, наречённый. И плакал Ион, роняя слёзы. Они же обратились в жемчуга, и столько ныне их в раковинах спит, сколько пролил их тогда, печалясь, Ион. Покуда плакал и молился Ион — настало утро. И вот, когда поднялся народ эулиен, посмотрел Ион в небо чистым своим взором и снова сжал ракушку в своей ладони с такой силой, что слёзы проступили на его глазах. И, разжимая свою руку, он кровь увидел на ладони. Так он узнал, что Бог благословил его служение, и, утратив свою природу, подобный эулиен, — оставил он Эйден и ушёл за ними, приняв вместе с телом законы мира. И далее — скрывал себя от эулиен и людей и поселился на диких островах, и воздвиг там себе жилище из слёз, пролитых в молитве за эулиен, зовут же их теперь хрусталём. С тех пор скрывался Ион, уподобленный эулиен и людям, и трудился, усердствуя в тайном следовании и сердечном соположении, и охранял и берёг эулиен как мог, один против множества, как сам выбрал.

Звенье третье. Народ эулиен. Культура эулиен

Господь, поименовавший все миры и всех, кто в них и всех, кто над ними — благослови сказать, не тая, не плача, не страшась и не сомневаясь! Ради истины, которой пришло время, да будет на то Твоя Воля!

Прежде же всякого начала разговора о традициях и обычаях эулиен надлежит сказать о языке, языке древнем и прекрасном, который сами эулиен называют э́млант [émlant], люди же, тяготевшие к простоте всякого звучания, величали его мелáт [melát]. Ошибочно думать, что эмлант принадлежит народу эулиен и представляет собой их родовое наречье. Есть эмлант — группа языков и наречий, свойственных тем народам, что по крови людьми не признаются братьями. История сего языка стара, как мир, ибо с ним и начата. Так, народ эулиен знает три периода эмланта: белый, золотой и зелёный. Прежде них была лишь песня глаз — áлеи ни́рткиэ [álei nírtkiē] (1), что и поныне остаётся уделом эулиен и уже иссякла среди народа людей. Белым периодом языка эмлант зовётся тот, что был прежде всяких правил. Древний язык — даóр эшу́р [daór eshúr] зовут его эулиен. Не было в нём правил, не было законов, рождались слова из сердца говорящего. Перводанностями ещё называют их. Эти же слова, отразившие всю суть сердца говорившего из народа эулиен, и легли в основу эмланта, каким он стал позднее, есть сейчас и, даст Бог, останется впредь, да не иссякнет его источник в сердцах глаголющих! Золотым периодом эмланта — называют тот, что позволил языку обрести форму языка, свои правила и законы, уподобив его всем прочим языкам тварного мира. Полнокровным был тот язык и странным для всякого уха, чуждого дыхания Любви Господней. И начался он с исходом Финиара и его сородичей из Эйдена. На нём же и говорит народ эулиен и по сей день. Зелёным же периодом называют тот, что начался с разделением народов и рассорой арели, эулиен (2) и людей. Так появился мелат — зелёный эмлант всех арели. Так появился эмлант для тех, кто не рождался с ним, и язык для тех, кому старые правила оказались не по размеру. Все же из этих народов владеют эмлантом в его трёх видах, но каждый предпочитает свой говор. Так, древний эмлант, белый — остался лишь в книгах да памяти, золотой — живёт среди народа эулиен, а зелёный — распространился среди арели, который облекли они в свои знаки и символы и алфавит. Песню же глаз — язык древнейший из прочих — чтут везде ныне, как и прежде, хотя дар того языка и иссякает от рода к роду повсеместно. И возможно, что к концу моего повествования песня глаз замолкнет насовсем. Но даст Бог — улыбкой своих глаз — я прегражу дорогу смерти языку моего сердца. Родил эмлант многие наречия и языки, что взяли себе арели, их имена: махли́ [mahlí], э́али [éali], глин [glin] (glinnái), гинх [ginh], тил [til] (tildáren) и прочие. Там, где в другом языке три-пять слов называют одно и то же явление — эмлант щедр на десятки слов с одним и тем же корнем или с разными корнями, от них же и по сей день родятся новые слова, и ширится эмлант, и цветёт, и дышит, подобно дереву в небесном саду. В корневой правде вся суть языка, и потому каждый звук в эмланте, закреплённый знаком или буквой, имеет сакральный смысл. Так, например, большая часть слов в эмланте имеет корень «I» (Y) — Бог, Свет. Так, всё, что противостоит Свету — есть ís (тень), отсюда же всё, что идёт от тени — несёт в себе корень зла — «s». Любовь и ток крови, девушка и сок цветка (нектар), мать, отец и Жизнь — все эти слова сильными буквами связаны и происходят друг от друга. Дорога заканчивается концом, Солнце порождает судьбу, а минута рождается из нектара и Света (3). Любят эулиен язык свой и звуки во власти их почитают. Так один звук меняет смысл слова, как например как есть с kél`ke (до встречи) и kél`ki (прощай). Говорят эулиен стремительно, быстро, и не тайна, что выйдет у того, кто, следуя неугомонной тяге к быстрой речи, в безрассудстве своём захочет попрощаться навсегда⁷. Так эмлант показывает, как связан наш мир. Тот, кто узнает эмлант — узнает и правила, по которым построен этот мир во всём его благодатном многоличии и соподчинении. Эмлант говорит нам о мире, подобному песне, светлой песне о Любви. Эмлант не знает ругательств и грубых слов, ибо эмлант — не язык раздора, не язык войны и даже не язык чувств — он наполнен иначе. В нём иная философия народа эулиен. Полагают многие, что есть у эулиен два алфавита, но это не так. Имеют эулиен два стиля письма, именуемые «домашний» и «морской». Домашний используют эулиен для себя и в быту, и вид имеет он нестройный, ибо всё написанное в нём разделено, «морской» же используют в переписке и при написании книг и трудов, для значимых посланий и важных бумаг, ибо имеет он вид чинный и плавный, подобно волне, идущей за волной, и все в нём равны и всё равно, ибо нет в нём букв заглавных и малых. Его же редко кто видит и знает, как и, увы, сам эмлант ныне.

^{(1) песней глаз именует народ эулиен древний дар, положенный всякой душе, облечённой в тело — говорить глазами. Улыбкой глаз сообщать радость и усилием сердца через глаза говорить о его печалях и тревогах другому. По глазам же эулиен читают душу и глазами беседуют между собой. И сила этого дара заменяет им слова и прикосновения. Так, деве из народа эулиен достаточно одного любящего взгляда супруга, чтобы во чреве её из Света их Любви занялся плод. Таков обычай среди народа эулиен и ныне, поскольку чистоту сердца и тела блюдут они прежде всего.}

^{(2) так ныне живущий золотой говор — охвачен тоской по Свету Эйдена и оттого приблизился к нему через «Il`» и формы его, в белом же эмланте не было столько звонкой печали, и «Il`» последовал только Свету8.}

^{(3) так есть, например в словах: úramor — дорога, mor — конец; káylah — солнце, kayrát — судьба, рок; itch — минута, tchí — (сок) нектар, Il` — Свет.}

Всякий народ уважает приветствия. Народ эулиен любит их не меньше, ибо всякий повод к улыбке — дар Божий. Так, улыбкой прежде всего привечают эулиен всякого встречного, кем бы он ни был. И улыбка эта идёт от сердца, а родится она в глазах или на лице — не важно. Однако ежели надлежит проявить благородную почтительность — то, закрыв глаза, эулиен склоняют голову навстречу приветствуемому. Ежели перед ними глава рода, мать или отец, вождь или господин, вне всяких сомнений достойный особой чести — низко кланяются эулиен, приложив руку к сердцу, закрыв глаза и склонившись по пояс. Среди эулиен не приняты частые объятья (ибо это последний рубеж недозволенной дерзости) и рукопожатия. Не от нелюбви к ним, просто достаточно эулиен их песни глаз и положенного между ними Света. Однако и рукопожатие есть в традиции их. И́трем [Ítrem] — скрепление называют его. Не прибегают к нему попусту, но лишь в случаях, когда пылающий огонь благодарной дружбы жжёт сердца так сильно, что тесно ему в одной улыбке. Тогда же протягивают двое руки друг к другу, и каждый берёт другого за запястье перед предплечьем, там, где особенно близка к коже несущая ток крови вена, и, скрепив так руки, оба проводят их до ладони, заключая в своеобразный замок. Двое, что скрепили руки подобным образом, считаются у эулиен друзьями навек, и почитается эта дружба как высший дар, наравне с Любовью. Меж собою народ эулиен редко использует имена для приветствий и обращений. Нетрудно узнать одного из них, если ко всякому встречному он обращается со словами víe míen (душа моя) и только для самых близких, таких как любимый или любимая, сердечный друг, родитель или дитя у них припасено Íl` híol (Свет мой).

В мире тварном, в мире вещном — всё подвержено тлению и болезням. Эулиен не исключение. Здоровье их не так крепко, как у людей и животных, и по природе своей эулиен не воины против напастей этого мира, хоть дух их силён и отважны их сердца — нет для э́у [éul] (4) по-прежнему ничего страшнее простуды. Потекший нос и звонкий чих в пределах Светлого Дома и за его стенами — верный вестник того, что один из эулиен готовится отойти к праотцам и воссиять в Эйдене в прежней славе. И хоть здоровье эулиен хрупко — дан им великий дар врачевания. Рукам эулиен поддаётся всякая хворь, обычно, кроме их собственной. И если улыбка эу не исцелит недужного, то он, должно быть, безнадёжен. Из трав и ягод варят эулиен снадобья от многих болезней, прежде всего от тех, которых так боятся люди. Но ни трав, ни ягод этих, ни знающих их целителей не признают люди. Тела же эулиен беззащитны перед внешним миром, но мало равных им среди существ подзаконного мира в выносливости. Могут быть эулиен поистине неутомимы, могут не спать неделями и не есть днями, могут отойти в сон с открытыми глазами, не замедляя шага, и говорить без удержу, не ведая времени (5) — всё то дано им, ибо дух их правит телом, и не признают эулиен немощи своей плоти, она же хрупка и всем хворям также доступна. Но более чем от боли плотской — страдает народ эулиен от хворей иного рода, ибо беззащитно сердце эу перед печалями подзаконного мира. И легко эу ранить чужой болью и чужой бедою, и обмануть легко, ибо эу доверчив и простодушен, но в сердце радостен и отчаянно к радости своей привязан, а потому — светлоулыбчив. И всё же эулиен бывают крепки и ловки, ибо подзаконный мир приучает их к тому. Однако не всякий ловкий и крепкий — эу, но всякий эу — улыбчив и говорит, улыбаясь… Не может эу выносить насилие. Не приемлет естество его и насилия над любой формой жизни. Легко ранить сердце такого друга, разбередить душу. Оттого часто эулиен погружены в себя и молчаливы, ибо ведут свой бесконечный бой молитвой и Светом с жестокостью мира и мраком невежества. В речи же эулиен прямолинейны, не лживы, но бывают иносказательны, поскольку с детства воспитывают в них Любовь к загадкам.

^{(4) eul — так называют одного из народа эулиен, будь то мужчина или женщина. Но по законам золотого эмланта «л» на конце не произносится, и говорят «эу».}

^{(5) сон тот, что берут эулиен, не закрывая глаз, не служит отдыху их и не является грезой, но соследованием зовётся. Ему же многие отдают время от ночи, а многие и время своего дня, и тогда остаётся их разум чист и тело их трудится и бодрствует, сердце же и дух — соследуют человеку, и в нём сосредоточение эу, или же внутреннему труду эу находит возможность отдать себя всецело. Бывает также, что и спит эу с открытым взором, но вряд ли сон тогда приходится ему владыкой, ибо всякий труд эу предпочитает отдыху.}

Долог век каждого из народа эулиен, как Свет в очерченных им мирах. И покуда есть Свет — есть и жизнь всякого из того народа. Болезни, железо и смертельная тоска — все они, как и всюду, имеют власть над эулиен, и, окажись они сильнее, иссякает Свет в глазах эу, и он умирает тварной смертью, отправляясь душой туда, откуда был начат путь его праотцев — в И́йии [Íyii] (6). Есть среди эулиен особый дар, которые многие по неведению называют «даром останавливать время» или «даром вечной молодости». Всякое знание, разбуженное в сердце, несёт в себе свою силу, ответственность, а вслед за ними и многие печали. Они же, как правило, противостоят Свету во всякой душе, смущая её и обрекая на постоянную битву. Это же старит всякого. Оттого, когда приходит срок, каждый из эулиен внемысленно решает сам в себе, что знание его велико и большее ему не под силу — и учителя отпускают его с миром, прекращая обучение, ибо сердце эу становится ему открыто, и понимание его делается совершенным. Так облик эу остаётся прежним, каким он был в тот день, когда сердце преисполнилось знанием, и с того мгновения живёт эу так — не старея и не умирая, ибо знание сохраняет его и сияет в нём. Нет среди эулиен ни одного старца — ни мужчины, ни женщины, что были бы старше сорока лет. И в том не выбор юного эу, а рок тягот знаний. Старшим же из эулиен — был Финиар Эйвели, который преисполнился знанием в сорок семь его лет по исходу из Эйдена. Так говорят эулиен: мне двадцать лет, если эу преисполнился знанием в двадцать и облик такой сохранил, или говорят — мне двадцать моих лет, если лишь двадцать он прожил от своего рождения. По исходу из Эйдена было двадцать её лет Эликлем, двадцать один его год был Эливиену, двадцать семь его лет было Седби и Элкариту тридцать три его года.

^{(6) так иногда называют Эйден эулиен между собой.}

Одежду эулиен носят простую и просторную. К украшениям же и роскоши эулиен, как правило, равнодушны. Однако их искусство шитья и ткачества искупает простоту их платьев. Мужчины эулиен носят длинные рубахи и штаны, поверх надевая кафтан или плащ, на длинную рубаху надевают мужчины атласный жилет и ходят так, и часто одежда их с высоким воротом. Женщины носят длинные платья, накидки и плащи с капюшоном. На праздник же приходят эулиен всегда в цветных нарядах, ибо не только сердцу, но и глазу в час праздника положено ликование и радость. Обувь же у эулиен мягка и по праздникам расшита, делается же она обычно из атласа. Сапоги у них тоже мягкие, украшены лентами. Одежда эулиен — просторна, строга и благородна, и удобна для всякого труда. Роскошь её в деталях и цветах. Вышивка же — для праздничных нарядов и облачений, для них же яркие цвета. Цвета природные, цвета полные, насыщенные или нежные — вот традиционные цвета для одежды эулиен. Золотой также, но редко кто решается на такую роскошь. Финиар Эйвели — и тот весь свой путь прошёл в белом кафтане с голубой каймой.

Дух эу во всём себе найдёт отображение, а потому народ эулиен весёлый: традиции чтут, но условностей — не терпят. Также изобрёл ум эулиен головоломку из ткани, что зовёт то́нгом [tо́ng]. Тонг — всего лишь из себя полоска ткани, а сколько мук для умов непосвящённых! Повязывается тонг — на бёдра, чтобы и юношам, и девушкам скрывать то, что положено. Так тонг устроен — повязывается сложно, а распускается просто — одним движением. Каждый же сызмальства учится завязывать его и свой в этом имеет обычай.

Заблуждение думать, что эулиен происходят из арели, духов, демонов или фей. Напрасно также многие именуют их тварным подобием человеку или ангелам. Мироздание припасло множество форм жизни, кроме тварной формы, такой, как люди и звери, или более тонкой, как арели, рождающиеся во плоти или облекающиеся ею по собственной прихоти от раза к разу. Разумных и неразумных форм проявления Света — не счесть. И всякий Свет проявляется по-своему. Так, кого-то можно именовать животным, кого-то духом, кого-то существом, а кого-то — созданием. Эулиен — из их числа. Любая форма проявления Света, почитай жизни — есть создание Божие — это и роднит всё поимённо из того, что было названо Им в Первый день и будет названо в Последний. И потому — эулиен такие, какие есть, как были задуманы и названы в своё время, вместе с арели, животными и человеком, последними из них всех. По природе своей эулиен чаще всего невысоки, однако же Финиар, первый из них, был высок ростом и превосходил всех эулиен, также в него были ростом и старшие сыновья его. Так повелось — не обладают эулиен крепостью тела, но светлым круглым лицом и простой красотою, столь доброй и щедрой, что радует сердце и душу. Также все эулиен светлокожи и светловолосы и любят солнце, его не боятся и не страдают от него, несмотря на бледную кожу. Отличительным же знаком эулиен — вихрятся буйные кудри, ибо так повелось с сотворения мира — ничто не распрямит тугой эулиенской кудри, а всякая влага лишь усугубит дело. Как природа положила эулиен кудри, так и Господь распорядился — не иметь ни одному из этого народа сладу со своими волосами. И как могут враждуют с кудрями эулиен из века в век, но как всегда — тщетно. И хоть муки большие у всего народа от непослушных их кудрей, не стригут эулиен волосы короче шеи — нельзя, а юноши ниже лопаток — не отпускают, чтобы не прельщать взоры. Девам же можно носить волосы до пояса, ибо ниже бёдер — искушение для глаз, и оттого многие забирают волосы лентой или трудятся иначе, дабы соблюсти обычай. Тело же — прекраснейший дар вещного мира — эулиен берегут в чистоте и помнят, что его красота — тварная. А всё, что внешнее — то может быть обманом и смущать взор ложной прелестью, посему не принято среди эулиен открывать руки выше локтя и ноги выше колен. Считается также большим проступком и великим позором оголить и шею до седьмого позвонка. Тот же, кто шею свою откроет — будет посрамлён жестоко за то, что позволил телу говорить о страсти, а не глазам о Любви. Для того и отпускают эулиен волосы до плеч. Грудь, от сердца до того места, что люди называют солнечным сплетением, эулиен не оголяют никогда и так скорее умрут, чем оголят шею или грудь, чтобы избежать позора. Муж же с женой — и те не видят шеи и тела друг друга, оттого что нет нужды у эулиен в той близости, что положена всем существам, облечённым в тело. Её же называют эулиен белым танцем. И это тот танец, что не положен им, хоть по природе своей и доступен. Так всякое прикосновение у эулиен освящено великим смыслом, и если кто-то перешёл вдруг от песни глаз к бессловной речи тел — прикосновеньем ли, рукопожатьем ли, объятием ли — то это лишь от великих чувств той силы, что не может укрощена быть силой души. Так пламенных влюблённых вы узнаете по тому, что их руки держат одна другую ладонь к ладони, а о священной тайне душепоручения расскажет — ифхёлье [ifhöl`ye] (7). Рука есть честнейшее продолжение сердца, поэтому эулиен здороваются и прощаются не так, как люди, и каждое движение руки и опрометчивый взмах — толкуют по-своему. А посему, как правило, скупы эулиен на прикосновенья, и лишний раз не поднимают и взора, ибо учтивы, скромны и кротки в любой час, кроме праздника, ибо в танцах эулиен — вся их страсть и жажда жизни. Так есть — всем обликом своим не различаются эулиен и люди, разве что одеждой и нравом, и в том благословение и проклятие златокровных. Также легки эулиен в шаге, и всякая трава и цветок, будучи примятым ногой эу — в следе его же распрямится. Ежели эу болен или в смятении великом — то тяжёл шаг его и всякому уху слышен. F`yíhtih tíig áldan ü háol el`íl`lerah, ítam tíel ü el`hédren⁹. Уши же эулиен — сидят высоко и крепко, дабы всё слышать, они же — прелесть и обаяние любого эу — обычно торчат из-под кудрей, и тяжко приходится тем из эулиен, что пытаются скрыть их.

^{(7) так эулиен называют древний сакральный обряд, когда одна душа поручает себя другой посредством таинства светлого поцелуя. Когда эу готов отдать свою жизнь и душу в распоряжение и ведение другого — в знак Любви, уважения или благодарности — он касается губами тыльной стороны ладони своего благодетеля и прикладывает её ко лбу. История эулиен знает такие душепоручения, когда ифхёлье совершался не только над рукой, но и надо лбом или даже стопами. Муж и жена могут так поручить себя друг другу, вместо брачной клятвы, умирающий может поручить себя своему другу, ребёнок родителю, ученик наставнику. Но благоговейное отношение ко всяким прикосновениям и таинствам делает ифхёлье среди эулиен редким явлением, признанием, выше которого оказать нельзя. Для остальных случаев есть учтивые поклоны и тонекли.}

Есть у эулиен свой календарь триждыспиральный и времени счёт. Но сверяются также они по лунному календарю и календарю смертных. Так зовётся календарь человеческий у эулиен Малым колесом — Áмаруг [Ámarug], его же почитают за слова его (8), свой же календарь называют эулиен Большим колесом — Áйруг [Áyrug] и используют между собой для счёта, когда считают по лунам — то используют Серебряное колесо — Мéлтруг [Méltrug], и Золотое колесо, когда считают по солнцу — И́старуг [Ístarug]. Также имеют эулиен свои имена растениям и звёздам и всему, что подлежит поименованию, дают свои имена.

^{(8) говорят же эулиен, что «прожил он малое служение своё», когда прожил эу год человеческий, и говорят так, ибо поименованы месяцы года человеческого в языке эулиен словами, заключающими в себе всю суть служения их. Оно же вечно, как и Малое колесо. И живут год от года эулиен, проживая так: Órtam Январь (Надлежит), Atа́n Февраль (Говорить), Kа́ye Март (Слава), Íl`tankа́ne Апрель (Создателю), Mok Май (Каждый), Ílen Июнь (День), Nóre Июль (Человеку), Isúlai Август (Верным), Imh Сентябрь (Быть), Kevh Октябрь (Как), Íl` Ноябрь (Свет), Anrókre Декабрь (Вечно). «Большое служение» проживает эу, когда считают по его календарю, ибо там долг его больше.}

Именам же эулиен уделяют особое внимание, как и арели и люди в прежние времена. Нет среди этого народа одинаковых имён, поскольку не принимает этот мир одинаковых дорог и судеб. Не называют эулиен детей своих ни по отцу, ни по матери, но по силе Света в сердце дитя. Так по рождении зовётся глава рода к младенцу, он же своим опытным взором смотрит и видит в сердце ту силу, что дана ему, и по ней называет дитя. Если же нет возможности главе рода именовать дитя, то мать даёт имя ребёнку, и кроме неё — никто более одаривать его не вправе. Среди арели имена дают иначе — и отец, и мать называют детей своих, зачастую и родовыми именами, оттого и множится их печаль. Среди же эулиен двух с одним именем не встретишь. Отдыхает душа всякого из них в прозвищах, а в имени своём трудится. Прозвища раздавать — наилюбимейшая из затей среди эулиен. Зорким глазом своим в сердце и душу друга они смотрят и одаривают его прозвищем, которое, бунтуй не бунтуй — умрёт лишь с его носящим. Часто, в дань традиции, прозвище эу становится известнее, чем само его имя, которое охраняется от лишних ушей, и нередко (что весьма свойственно эулиен) прозвище носит добрый и шутливый характер. Кроме имени своего и прозвища, иных наименований за собой эулиен не признают. Тем и отличаются они от арели и людей, что носят по нескольку имён и прозвищ и откликаются на них по обстоятельствам.

Воспитание и обучение — есть любимейшее занятие всякого из эулиен. Оттого среди всех прочих почитаются они как лучшие учителя и наставники, ибо их терпение поистине безгранично, как и знания, открытые им, и нет того, кто бы под светлым взором своего просветителя не пробудился бы к положенному ему знанию. В силу чистоты своего сердца рождается (или пребывает) всякий из эулиен с положенным ему знанием. Но у рождённых в вещном мире — дремлет оно до поры и сокрыто сумраком младенческого беспамятства. Для того и нужны эулиен учителя. Как и положено — знают эулиен все языки и говоры от рождения, и великое знание дано им. Оттого учителей зовут они — эккильсýру [ekkil`súru] — тот, кто будит знание, ибо тому надлежит лишь указать на то, что надлежит вспомнить, чтобы пробудить душу к учению. Учат эулиен своих чад языкам и искусствам, многим наукам и ремёслам. Посему имеет каждый по несколько учителей из рода и ценит всякий совет и участие. Усердны дети эулиен в учении, и старшие поощряют их в вопросах, наставники же обязаны отвечать им, ибо беседа — любимейший из приёмов наставления юных среди эулиен. Эйвели же среди прочих эулиен зачастую, видя неготовность спрашивающего принять положенный ответ — с чистым сердцем и непоколебимо светлым взглядом (и со временем это стало расхожей шуткой) отсылают любопытствующего фразой — úrul`-é Fíniárē (спросите Финиара). Оттого он — Всеспрашивамый, ибо с любым вопросом, беспокоящим сердце, — идут к мудрейшему за разъяснением или ответом.

По обычаю своему едят эулиен мало и никогда не убивают для насыщения, а для отъятия жизни есть ретéнти [reténti] (9), но могут эулиен есть мясо и рыбу, если им предложат, а могут и не есть и не пить вовсе весьма долгое время, если потребуется. Пьют эулиен чаще всего воду и молоко, не обижают и сливки, а с некоторых пор и чай. Также в ходу меж златокровными напиток, который называют они эли́н [elín], собирается он из дикой земляники, молока и трав, его же называют семитравным (10). Сладок он и приятен, хотя человеку и непривычен из-за необычайной своей крепости, которая превосходит все из напитков смертных. Эулиен же элин, как правило, заменяет вино, и пьют его, собравшись, по праздникам и по особым дням, не пьянея, но веселясь. Так как нет на свете напитка такого, что опьянил бы эу, и к этому никто из эулиен не стремится, и потому всё, что не элин и пьянит — обходят. Сама же кухня эулиен проста и бесхитростна, легка и бескровна, хоть и не всякому по нраву, но кому положено — тот смирится, а кто нет — не ведал голода. Из ничего сообразит эу нечто съедобное (и чаще всего на вид скверное либо чуднóе, но иным, кроме эулиен, несъедобное). Щедра и обильна кухня эулиен, но не изысканна, как у многих народов смертных и арели, ибо её удел — удержать жизнь в теле, а не порадовать его.

^{(9) именуют так в народе эулиен тех из них, кто единственно имеет право охотиться и готовить мясо, ибо имя их от слова «разлучать», и зовут их «разлучниками» или «разлучающими». Оттого их зовут так, что надлежит всякому из ретенти прежде разлучить душу и тело животного, предназначенного для употребления в пищу, и в сильной молитве принять грех на душу свою и приготовить мясо его. Затем долго постятся ретенти в уединении и живут там же, где совершают дело своё, вне Светлого Дома, в то же время и носят имя убитого до того, пока не отдадут долг ему. Его же отдают они, исцелив другого зверя или дав право иной жизни: посадив цветок или дерево во имя прежней жертвы, тогда же считаются они очищенными и могут снова носить своё имя. Никто же, кроме ретенти, среди эулиен не охотится и не готовит мясо. Так никто из эулиен не носит чёрное, лишь ретенти могут носить одежды этого цвета или расшивать свои кафтаны чёрным. И мало кто ходит путём ретенти, и сторонятся их многие и даже боятся. Оттого трудятся ретенти на кухне и в битве, ибо лишь некоторые из воинов берут на себя долю разлучника. Тяжек и горек путь их и труд их суров, но отдают трудом своим ретенти дань вещному миру, и уважают их эулиен и чтут за силу их и самоотречение. Считается также, что нет молитвенников крепче, чем ретенти, оттого многие из них подвизаются и в лекарстве тоже. И почитают эулиен ретенти, оттого что не едят домашний скот, ибо полагают бессердечным растить кого-то ради убийства, и потому питаются только мясом охоты, где в поединке равных решается судьба свободного зверя и благородного ретенти.}

^{(10) много бед было эулиен от элина, потому что полагают люди, что он даёт эулиен жизнь вечную, и не стареют они и не умирают оттого, что пьют элин. Но элин лишь напиток их, а смерть каждого из эулиен предрешается его Создателем по исполнении его пути. Правы люди в одном, имеют особую власть эулиен — передать Cвет свой. Тогда эу либо целиком отдаёт Cвет свой и силу свою другому, поручая ему свою дорогу, и тот вместо него, как эу, живёт свою бесконечность, но и идёт по его дороге, а эу умирает смертью смертных, или разделяет эу с другим Cвет свой и по силам своим продлевает жизнь ему. Это, помимо ежесекундного труда, требует особого служения, не положенного эулиен. Но людям сложно доказать обратное, если уже узнали они о возможном бессмертии.}

Также многое из того, что эулиен употребляют в пищу, используют они и для лéкарства. Так для лечения всякой хвори используют эулиен морковь и сельдерей, как вместе, так и отдельно, оттого их вкупе и порознь тихо ненавидят и в еде избегают, как напоминание о болезни. Её же, скипетр безумца (11), в шутку предлагают эулиен тому, кого считают безумным и безрассудным, или предлагают морковный напиток, указывая на неправоту. Много в их блюдах красных ягод и душистых трав, но не едят эулиен яблоки и всё, что сделано из них, и всякий из эулиен откажется от предложенного ему яблока, но съест его с молитвой, будучи голоден или не желая обидеть предложившего (12). Также варят эулиен гáльмлёх [gál`mlöh] — вересковое пиво, сладкое и пенное, и был рецепт его до поры всем неизвестен. И вино нагх [nagh], которое больше никто не варит, потому что делается оно из тиса, который ядовит. Рецепт нагха берегут и передают из рода в род среди тех из эулиен, кто прислуживает на кухне. За этим рецептом охотились арели и люди. Теперь же рецепт нагха знает ещё один род, но делают из него не вино, но яд, который от вина не отличить. В том дубовом (13) роду он и процветает.

^{(11) áрфейол [árfel`yol] — морковь.}

^{(12) известна всем Любовь арели к яблокам и связь их, это же остерегает эулиен от яблок подзаконного мира. Но отказываются они от яблок не из-за страха перед арели, но в знак того, что истинные плоды доброй яблони, что вкушали они прежде — остались в Эйдене. И так не едят яблок в знак исхода и добровольной жертвы Эйденом ради смертного народа людей.}

^{(13) дубовым, то есть королевским, может быть приказ и вид, дубовой может быть и речь и жена. Есть же и дубовый род, где почитают нагх, что живёт в сопричастии с деревьями и строит свои дома под ними10.}

Нет среди эулиен королей и королев, нет властвующих и подчиняющихся, но те, кого превозносят за труд и Свет сердца. Селятся и живут эулиен большими семьями и целыми родами в одном доме или на большой территории, рядом друг с другом, потому как очень привязаны друг к другу и сызмальства соединены трогательной сердечной заботой и радением о сородичах. Они же вместе возделывают землю и собирают плоды, разводят молочный скот и заботятся о нём, но не охотятся и не убивают по примеру смертных, а также не берут в пищу того, что не выращено ими. Выше всех прочих почитают эулиен старших и мудрых, оттого, как правило, во главе семейства стоит старейшина, подобно Финиару во главе своих Эйвели, или мудрейший из эулиен, подобно Финиару, среди тех, что пришли с его родом.

Среди эулиен нет героев и нет победителей, не оттого, что нет их, но оттого, что не называют их. Хотя всякие состязания, особенно в песнях и танцах, любят эулиен и ценят, но войны и битвы не признают и скорее расстанутся с жизнью, чем вступят в них. Но есть и красная (алая) лента лéйи йелéт [léyi yelét], которая на самом деле не шире шнурка, что носится, как и другие из лент, на запятье. Её же носил (14) Финиар Эйвели, как хранитель Светлого Дома, ибо чья лейи йелет, того и право и вина, того же и Зал Белых Свечей, и род эулиен под его опекой. И должен был бы быть трон, но не ставят их. Главы же и старейшины родов эулиен носят золотую ленту и́стаи йелéт [ístai yelét]. И по ней можно узнать главу рода, кроме как по его тонекли. Но, зная эулиен, не надейтесь так просто увидеть лейи йелет или истаи йелет на запястьях правителей, поскольку из-за положенной эулиен скромности — не носят их. Победителям в состязаниях и разных мирных спорах дают эулиен голубую ленту гви́ль йелéт [gwíl`i yelét] — эту же из лент всегда отыщете вы на запястье эу, если положена она ему до срока, пока не перейдёт на запястье другого, сильнейшего в его искусстве. Не было в Светлом Доме эу, кто носил бы гвиль йелет дольше и чаще, чем Эливиен Эйвели, сладчайший из певцов и искуснейший из музыкантов, мудрый поэт и звонконогий танцор.

^{(14) имел у себя до срока.}

Проводят свои дни эулиен в заботах друг о друге и молитвах, присматривают за людьми и зверями, ибо таково их служение подзаконному миру. Но больше всего по нраву им шумные праздники. Нет равных эулиен ни в одном из миров в умении праздновать! Состязания в историях, песнях и танцах, искусствах и учёности проводят они каждый год с наступлением ноября, и весь май. Тогда же собираются всем родом и празднуют несколько недель кряду. Смех и веселье царят тогда повсюду, где есть эулиен. Флейты и арфы не смолкают, поют их изящные скрипки, звенят колокольчики и гремят праздничные барабаны. И так отмечают они свои праздники, которых у каждого рода может быть сколько угодно по желанию. А желание праздновать у эулиен — в крови. Оттого легче сосчитать дни, когда в домах эулиен покой и тишина, чем те, когда музыка и веселье. Дай Бог хотя бы пятнадцать таких дней в году при любом счёте! На всяких праздниках состязаются они, и традиция эта крепка среди всех эулиен. Тогда же выбирают они лучшего в каждом искусстве и славят его до тех пор, пока другой не обойдёт его в выбранном деле. Так не стоит верить глазам своим, когда опущенный долу взор эу не поднимается на вас и скромный румянец окрашивает щёки при неспешной беседе… Объявите вы танцы, песни или же начните состязание — и вы узнаете истинную природу эулиен, где дух приключений и состязательства заключён в священный союз с чистейшей скромностью и внешней сдержанной строгостью каждого честного эу. В глазах же всякого эу скрыт тот союз, оттого и опущены их очи долу, чтобы не выдать прежде положенного им задорного и доброго нрава. Оттого и улыбаются они всегда, и так их легко узнать среди прочих — по непринуждённому прищуру или беззастенчивому Свету в распахнутых вам навстречу глазах. В тех же взглядах — искра приключений.

Знает эу (так положено) род свой и имена его, и людской род и имена его, но никогда в присутствии не владеющего эмлантом на нём не заговорит и знание своё не выдаст. Не тщитесь же узнать эу в окружении своём, ибо веками научен народ эулиен скрывать кровь свою и оттенять Свет свой одеждой и манерами смертных. Не надейтесь и подловить эу на языке его или знании его, ибо, ходя среди вас — будет он больше человеком, чем эу, и, сохрани Господь, большим человеком, чем те, что захотят искать его. Во всякий же день и час достаточно пусть будет вам веры вашей и знания, что непременно есть рядом тот, кто приглядит за дорогой вашей, будь то эу или иной друг, положенный Богом, ибо человек один, а друзей его — много. Узнав же эу по делам его или по глазам его — отпустите с миром, не обнаружив его и не выдав, ибо много трудов ожидает его, и время его — меньше вашего. Понимают эулиен и язык иночарующих, язык природы. И в темноте эу не скроется, пока глаза его не будут закрыты, ибо помимо собственного желания — усилием сердца — прорывается из глаз эу Свет, невидимый днём, но заметный в любой тени. Золотисто-белым сиянием, подобно золотой пыли или мерцанию ранних звёзд, окружает тогда себя эу, когда светятся его глаза. Мягок тот Свет и не резок, не слепящ, и сам скорее свечение, чем блеск. Может эу силой своей сделать тот Свет ярче и так озарить любую залу. Любая тьма да будет посрамлена Светом глаз и улыбкой мрак да будет попран! Таков дар эу и таково их умение. Некоторые из арели могут повторить такой Свет, но то будет магия и лицедейство. У эу — лишь облекает всё вокруг тень — глаза сами источают Свет, и нет у эу власти его сокрыть, только усилить — или закрыть глаза перед лицом тени, и цвет глаз это свечение не меняет. Цвет глаз эу — от рождения неизменен и, как правило, светлый. И ребёнок эулиен не рождается с тёмными глазами, если отец и мать — из златокровного народа. Арели же (из большинства) по выбору, прихоти и обстоятельствам — вольны выбирать и цвет глаз и облик. И радугу отобразить в одном глазу, и зажигать огни в них, зрачки множить и многое прочее. В том их право и предрасположенность, ибо магия и чародейство в их природе. У эулиен же — не так. Блюдут также эулиен взгляды свои в чистоте, ибо верят, что то, на что смотрит взор — впускается и в сердце смотрящего, оттого сторонятся эулиен греха и страсти, а также против скверны, прельщающей взоры, стоят крепко, ибо сызмальства научены поступать так.

Беззлобен народ эулиен, благороден, щедр, смешлив и весел. Так повелось в Эйдене, и было так до исхода. С исходом же остались эулиен беззлобны, благородны и щедры сердцем, но смех и радость их возросли в цене до вечной жизни. Дай Бог мне силы изложить правду! Огороди моё Слово от скупого сердца!

Звенье четвёртое. Из бесед с Всеспрашиваемым

Гуляя по яблоневому саду, близ стен Светлого Дома, мне не раз приходилось беседовать с Финиаром или сопровождать его в беседах с другими. Он часто бывал краток и немногословен. По крайней мере для тех, кто слушает лишь то, что было произнесено.

— Свет есть начало всякой жизни и знания. Он разрушает тьму подобно оковам, а вслед за ней и установленные ей правила. Покой отыщет всякий, кто усвоит эту простую истину, лежащую в основе нашей веры.

Всё изменчиво, потому что что-то должно заканчиваться, прежде чем начаться. Постоянным остаётся лишь то, что не подвержено изменению, то, что остаётся собой в начале и конце, то, что мы называем Светом. И он не обязан быть в той или иной форме, но быть, как был и прежде.

Всё почитает и уважает границы, которые в силу своей несовершенности не может перейти. Лишь для Света нет границ. Но право его там, где его принимают осознанно, зная его удел и назначение. Это также источник покоя для всякого, кому открыта эта простая истина.

— Оттого мы дали Богу, Дому, Любви, Жизни, Свету и другим словам родственные имена (1)?

— Всё содержит Свет, если смотреть глазами, не боящимися Света. Даже то, что иные называют темнотой — не темнота, не бессветлость, но проявление слепоты смотрящего, неспособного разглядеть тот Свет, что сокрыт во всякой тени. Смотри на тень лишь как на вызов тому Свету, что несёшь, ибо всякой тени надлежит быть исправленной в Свет. Но не надейся исправить всю тень, поскольку без тени и Свет лишится права. Исправляй лишь ту тень, что видишь. А смотреть полагается светлым взором, незамутнённым. Таким взором обладает лишь любящее сердце. Иным, как ни старайся, не увидеть всей тени.

^{(1) на языке эулиен слова Бог, Дом, Любовь, Жизнь и Свет (I (Yon), Íi, Líe, Íe, Il`) — производные от одного корня — буквы «I», означающей Бога — источник всякого Света.}

— Господь Мудрейший назвал много душ и сделал их украшением и сокровищем своего мира. Цена души — в Свете её, а не в форме, употреблённой для неё, по её ли выбору, или по воле Назвавшего её. Малейший цветок и громаднейший кит равны в Свете своём, хоть и различны формой. Блестящий камень в недрах горы и светлоокие Ангелы, братья Иона, души земли и первые души, что зовём мы виэ. Не смотри на форму, ибо и в лачуге может проживать герой и король, и во дворце — предатель и разбойник. Потому помни — кроме матери и отца, братьев и сестёр твоих, а также всего рода и народа твоего — бессчетны родственные тебе, ибо они — весь мир. В любом пределе его, за пределами его, — всюду, где Свет — там и родня твоя, не по крови, но по Свету. Более того, запомни и затверди в сердце своём, что всякая тьма — лишь форма, а посему — не смотри на форму, помня о дворце и лачуге, и даже во тьме, восставшей против тебя, ищи Свет неузнанный, Свет неутверждённый.

Как прославишь ты Назвавшего тебя? Лишь утвердив Свет Его и умножив. Как утвердишь ты его — то есть дорога твоя и служение твоё. Ибо всё, что ни есть — подчинено Свету и делается для него или против. Свет же, видимый и невидимый, созидающий и сияющий, строгий и жизнедарующий — есть Любовь. Кроме форм её — ничего нет в мироздании. Да будет обитель её в сердце твоём тверда!

— Вне светлых чертогов И́йдéна [Íydén] (2) всё приспособлено умножать печали. И обретения, и потери. Всё рано или поздно обратится в тягость, пока сердце не примет как исцеление истину, заключённую в том, что не имело прежде и не будет иметь более положенной ей Богом Любви.

— Но и Любовь во всём её царственном множестве причиняет смертному сердцу боль. Всё угнетает его: бессилие против смерти; страх за близких. Кому под силу вынести это?

— Неопытная Любовь полна страстей и страхов, подобно ребёнку, ещё не открывшему в себе все прелести этого мира. Любовь мудрая — спокойна. Она спокойна за всё и всё приемлет. Мудрая Любовь — есть корень Веры. А там, где начинается Вера — нет места бессилию, сомнениям и страху. Там Свет. Он покрывает всё.

— Но для мудрой Любви нужно время. Сколько смертных жизней пройдёт?

— Достаточно и одного незатемнённого и верного взгляда.

^{(2) так Всеспрашиваемый при мне называл Эйден.}

— Помни, друг мой, не брать ты пришёл и не создавать, но отдать до последнего Слова жизнь свою (3). Потому что дело всякого Света — сиять, ибо Свет рождается в огне. Огонь же сжигает сам себя для Света. Помни об этом и не забывай, ибо, называя себя эу, свидетельствуешь о верности Света сердца своего.

^{(3) «до последнего Слова» говорят эулиен, что значит «до конца времён», «до последнего», ибо первое Слово породило всё сущее и последнее Слово завершит его.}

— Любовь созиждет мир. Любовь пребывает в каждом. Так каждый из нас по способности своей способствует сохранению и процветанию мира, охраняя и приумножая Любовь.

— Что бы ни случилось, о друг мой, — благословляй в сердце! Благословляй печали, укрепляющие тебя в Надежде, благословляй любимых и приходящих в твою жизнь. Благословляй уходящих из твоей жизни и тех, кто приносит в неё разрушение и беспокойство. Благословляй каждый день и дары его, ибо таково желание Самого Создателя, таково повеление Любви. Да не будет Творец одинок в безграничной Любви Своей, как в Себе Самом!

— Как услужу человеку, если требуют службы моей другие?

— Ни на небе, ни на земле, ни под землёю, ни перед порогом, ни за ним — пусть не будет ничего из того, что прельстит тебя, ибо всё, что желаешь ты — в одном лишь смертном. Не его гордыни ты раб и слуга и не слов его, не велений его, но сердца его, ибо оно есть Любовь — Господь твой, что назвал тебя и меня и Свет наш. Если найдешь, как послужить другим, услужив тем самым человеку — истинно прославишь Любовь свою мудростью своей.

— Подобно песчинке, подхваченной ветром на дороге, кружит всякий, не знающий своего пути, но сила ветра несёт его прочь. Тот благостный ветер — мудрее многих, ибо ему известно, откуда он пришёл и куда должен вернуться. И всё, что несёт он с собою —возвращает к своему началу. Но к чему ждать ветра кружащего и сбивающего с ног? К чему кружиться и теряться, если ослабла память и путь утерян? Наше начало — не там, откуда мы вышли. Наше начало — там, куда мы стремимся вернуться. И не чудо ли, что они — едины?! Слабость на положенном пути — удел всех смертных. И слабость памяти — прежде всего. Слабость памяти кроется в угасании веры, живущей в сердце, поддерживающей тот Свет, что очищает внутренней взор, позволяя ему видеть исконную истину о том, кто ты есть и зачем. Многие идут путём этой потери, а кто-то давно уже заблудился в её мраке. Вся печаль и тоска — от сомнений, а сомнения от гордыни. И даже самый мирный из живущих законами этого мира обязан неустанно сражаться с ней — невидимой, сладкоголосой, не разбирающей рода и вида. Оттого нет простого пути, пути мирного и безмятежного, кроме пути блаженного духа, почивающего в Свете выше всех забот. Все мы воины своей дороги. Воюем и бьёмся за право помнить о своём начале и конце, о том пути, что положен нам в нашем имени (4). Род безымянный, род бессловесный! Вереницы тоскующих душ, забывших себя самое, бродят по дорогам, полным горя и слёз, лишь оттого, что их взор пристрастился к созерцанию своей собственной красоты и прельщён своим собственным блеском, оттого и ослеп к направляющему Свету, рассеянному вокруг. Никто более не спешит собрать его снова в сосуд своего сердца, полагая тот Свет невместимым или сердце своё скудным и слабым. И так мы вновь должны вернуться к началу.

— Но разве можно обратиться к Свету внешнему, отвратив прельщённый взор от собственного Света, не потеряв тем самым из виду само сердце своё, его источник?

— Для того и надлежит всякому честному воину преобразить своё сердце в око и им смотреть прежде, чем глазами разума и тела.

^{(4) эулиен, как и многие из арели и даже из людей, вплоть до сего дня верят, что в имени, положенном при рождении, кроется ответ и о положенном вместе с ним пути, о том долге и служении, к которому расположена и предназначена пришедшая в мир душа.}

— Мы оказываемся не удовлетворены беседой лишь от неверности своих ожиданий, поскольку обращаемся к разуму собеседника или его разумению. Не будет разочарован тот, кто обращается напрямую — к душе говорящего и общается с ней прежде, чем с тем, кто носит её в себе. Ум обличает говорящего, когда он тщится внушить разуму то, что известно содержащей его душе. Мудрость обличает того, кто сохранит свои силы для грядущего боя и станет говорить лишь с душой. Душа всегда понимает душу, потому что обе положены Свету. К чему расточать бессильные слова впустую, если душе с душою достаточно одной улыбки?

— Как узнаю я, что полно моё знание?

— Учение не заканчивается с обретением знания. Оно лишь начинается с него. Не стоит избегать учения у тех, кого тебе подарит жизнь в ученики. Ни у младших, ни у меньших — не зазорно учиться, ибо им ведомо то, что ты по возрасту или росту не разумеешь. Узнаешь же, что знание твоё совершенно, лишь завершив его на пути своей жизни, ибо тогда лишь оно будет полным.

— В каждом теле живёт душа. Отрицать это — значит отрицать и то, что всё создано Богом, и несёт в себе Его дыхание, и соединено Им. Не смотри, что иной так мал и невзрачен, покрыт шерстью, корою или вовсе хладен. И он, и ты — единый Свет. И он, и ты — слова в песне Его Любви.

— Дитя моё, прежде всего помни: ты больше тела своего, ибо всё, что в тебе рождено любить, удивляться и помнить, не принадлежит ему, но является частью твоего Света и принадлежит лишь Богу, а потому лишено боли, смерти и тлена. Тело же твоё — лишь скорлупа птенца. И птенец в ней — феникс.

Помни также: боли не бойся и самого страха, ибо они принадлежат лишь телу и ему подвластны. Свету же подвластно всё, что освещает он, а стало быть, ты больше и страданий плоти и страха в ней. Не унижай обитель свою, данную тебе родителями твоими и Богом, заботься о ней, ибо через крепость её послужишь ты людям. Но не усердствуй о судьбе её, ибо за человека полагаем мы и душу и тело, потому не страшись расстаться с ним, хоть и лишишься так деятельного спасения смертных.

Смерть пусть не пугает тебя, ибо в ней нет Света, но за ней. Ты же больше своей смерти, и там, где ожидают тебя — твой Свет уже назван. Не печалится пахарь горько о мотыге, что пришла в негодность, но оставляет её и изготовляет новую. Так и Свет твой найдёт крепость свою, чтобы исполнить должное, а потому да не станет тело твоё тебе дороже мотыги пахаря. Но во всякий день и час помни о чуде, ибо тело твоё — плод Любви и есть — Свет окрепший. Не оскорбляй чистоты его. Ни мыслью, ни словом, ни делом, ни неуважением к нему и обращайся с ним как с величайшим чудом, что отдано тебе в послушание. И помни — при крепости человеческого тела — ты рыцарь её, и всё оружие твоё, вся сила твоя и умение — против осады её и разорения.

— Желая постичь неизвестное прежде — никогда не сравнивай, ибо, наделив нечто известными тебе качествами, ты не превзойдёшь Создателя, сотворившего всё это разнообразие, но лишь потешишь гордыню и, возможно, ошибёшься.

— Они встретили его камнями и криком. Я видел злобу их. Они были готовы убить его!

— Люди не станут лучше. Не прозреют. Не выйдут к тебе, распростерев объятия, но замкнут слух и сердце к словам твоим и встретят тебя огнём и мечом, хуже — лютым неверием своим. И будут как камень — тверды и хладны. Ты же будь мудрой водою, что ищет путь к сердцу камня, где Свет его. Трудись, усердствуй, и да не будет напрасной вечность твоя!

— Человек мне не доверяет. Он не верит мне!

— И это не ново. Что толку, доверяет он тебе или нет, верит или нет, если позволяет тебе трудиться ради его спасения и принимает твои труды? Человек верит тому, что видит, тому, что на его глазах прорастает, подобно семени, брошенному в землю. Покажи ему иные плоды, взрасти для души человека сад Ийдена. Человек может не доверять тебе и не верить, но он увидит сад и вкусит от его плодов, и это послужит его изменению и спасению от погибели.

— Как вразумить невежу?

— Глупость и невежество человеческие страшны тем, что всё, упавшее в них — погибает. Эта почва бесплодна и не родит ничего, кроме самое себя. Сделаешь ли ты благое дело, скажешь ли мудрое слово, примешь ли сердечное участие — если невежество корона твоего подопечного — он и мимо пройдёт, тебя не заметив, и в глаза посмотрев — не признает. Невежество же и глупость произрастают, как и всякий грех, из гордыни, но корни его не в незнании и неведении, но в нежелании понимать и знать. Запирается же это желание злобой мира, обращённой к сердцу, ибо он уязвляет тех, кто знает и понимает, и доля их незавидна. Оттого запирают люди своё желание и право и научаются жить властно и просто, полагая бесплодность свою свободой. Мудрецы поднимают меч знания и вразумления против невежества и глупости, но рубят цветы, не корни их. Ты же иди к невежам с Любовью, ибо она лишь бесплотное обратит в животворящее и всякую тень сделает Светом. Сердце их исцели, что закрылось к истине, и Любовью долготерпеливой желание и нужду в ней пробуди. Не нужны людям наставники и мудрецы, ибо каждый сам себе мудрец и сам себе наставник, но друг нужен каждому сердцу. Потому помни — терпеливой Любовью истребляются невежество и глупость, но не учением и не строгостью.

— Всякое знание происходит из понимания, сочувствия, принятия. Люди оттого бывают образованны, но невежественны, что не принимают сердечного участия в знании своём. Они воюют с миром, ломая его под себя мечом своей логики и наук. Но это битва мотылька и камня. Ты же принимай мир с Любовью, как отца и мать, как человека. Мир и всё, что в нём — не изменить, и он не стоит трудов подчинения. Но по Любви к нему получишь ты и совершенное знание о нём. Ибо Любовь всегда участлива и имеет ту власть и силу, что больше никто не имеет. Когда ты примешь мир таким, каков он есть, — тогда и он примет и сохранит тебя. Это и есть исполненное знание твоё, верный камень твердыни жизни твоей, основанной на безусловной Любви и смирении.

— Отец наш, Создатель — не воюет за власть над миром, не трудится изменить зло его и неправду. Весь труд Его — светлая и крепкая Любовь к нему. Ею Он всё слышит, всё знает и всё может. Выбирая дорогу — выбирай любую, лишь бы была она, подобно Его дороге — дорогой Любви.

— Человек поражён злом, как плесенью. Как очистить его, как одолеть его недуг?

— Зло пробирается в душу маленькими шажками, склоняя её к уступкам, сначала совсем незначительным и малым, а то и вовсе даже не злым, а, казалось бы, даже правильным, облачённым в одежды истины. Так шаг за шагом тень входит в душу всё глубже и глубже, разрастаясь и располагаясь там, пока душа совсем не почернеет и не перестанет распознавать и большое зло и не сможет противиться ему, так как всякий Свет окажется из неё вытравлен. Восстановить право Света в душе человека можно также лишь шаг за шагом, упорным трудом, смирением и Любовью, дела которых будут столь очевидны и теплы, что постепенно отогреют озябшую душу и обратят её к Свету. Но нужно быть осторожным на этом пути, ибо поражённый не ведает о своём недуге, и тенью ему внушено, что недужны другие, отличные от него самого. Он же будет мнить себя освобождённым и прозревшим, пребывая слепым и оплетённым путами греха и пеленой невежества. Не бросайся с клинком резать путы, — просто милосердно трудись ради недужной души, будь рядом и окружи её своей светлой заботой, будь терпелив, будь очень стоек и не оставляй своего труда, даже когда он покажется тебе безнадёжным. Помни: к тени обращаются не от родства природы, а оттого, что кого-то вовремя не оказалось рядом.

— У добра нет будущего. И нет прошлого. Оно — всегда, а значит — живёт настоящим. Лишь зло может планировать и загадывать, добро же творится тут же, по велению сердца, оно не умеет ждать. Подобно быстрому проблеску солнца в густых лесных кронах — его удел — промелькнуть и скрыться в тени густой листвы. Всякое зло имеет корни, всякая радость имеет корни, у добра же нет корней и нет причин. Нет целей. Нет цены. Добро — не склонность и не чья-то воля, но шаг по положенной всякому дороге. Цени того, кто осмелился сделать его, вопреки страху, сомнению или смертной слабости, ибо это шаг, сделанный с Господом вместе. Не осуждай того, кто семенит по следам Его, не осуждай того, кто сделал шаг и остановился, оробев. Не осуждай того, кто лишь в сердце своём идёт по стопам Его, но бездействует. Не суди отчаявшихся и не в меру отчаянных. Добро творится по воле Божией, но по велению сердца. А каково знание сердца — таково и добро.

Но и зла в спешке не осуждай. Творится оно прежде всего — от незнания. Не от незнания зла, но от незнания добра. А незнание требует не осуждения, но исправления, сочувствия.

— Люди делают друг другу больно.

— Так они изучают границы. Границы божественного терпения, доступного им. Изучают положенную им меру. Так младенец щиплет и кусает брата не со зла, но наблюдает и смотрит, ожидая ответа. И лишь увидев слёзы или будучи ущипленным в ответ — обретает понимание чужой меры. Но люди таковы, что им мало одного доказательства. Природа их веры требует от них вечного поиска подтверждений. Не суди их за то, что всё, что видят и слышат, всё что чувствуют и знают — они будут испытывать на прочность. Мир сдастся однажды их напору и рухнет. Таков будет его конец. Такова природа человеческого любопытства и беспечности. Не ищи зла в этом, пусть им их любопытство и обращается. Не всем положено изменить свою природу. Как умеют, люди изучают меру терпения и границы, но как умеют, и соблюдают их, узнав. Тяжко им на том пути без всякой поддержки.

— Взявшись судить и осуждать себя, помни, что всегда найдётся тот, кто сделает это лучше, а посему — делай, что должно, и делай на совесть. Сокрушаться дозволено до того, как совершишь поступок, совершив же его — имей смелость смириться со своим выбором, и если оступился — не тоскуй, — сделай ещё шаг. Путник, сбившийся с пути среди топей, не плачет, оступившись на скользкой кочке, но ищет верный путь и идёт дальше, прочь от болота. Сокрушение и осуждение — болото не для тела, но для души. Одного их запаха остерегайся. Но исправляй то, что можешь исправить, и руку утянутому трясиной — протяни. Но помни, что исправить можно всё, кроме самого болота.

— Когда человек уязвим, он ищет защиты. Тень предлагает ему защиту, укрывая его от выпавшего сердцу испытания, а Свет предлагает ему силы выдержать то, что случилось. Не вини смертных, что они ищут защиты. Они просто порою не видят, не знают, что значит иметь силу бóльшую, чем нужна для утешения своих печалей. Свет учит служить другому. Тень — лишь себе самому. Когда человек уязвлён и растерян — он действительно нуждается в сердце рядом, и, как ребёнок, ищет защиты. Будь быстрее и зорче тени, будь той защитой, которую ищут, но учи силе, положенной Свету. Учи о том, что сила — отдавать, что имеешь. Любовь и труд её — вот всё, что доступно душе и сердцу. Так мудрая мать не сделает за ребёнка то, что пугает его и не даётся ему, а покажет и объяснит, как это лучше сделать, и сделает это вместе с ним, чтобы ребёнок смог научиться и научить другого.

— Мой друг в отчаянье и не слышит меня, чтобы принять помощь.

— Всякое отчаянье происходит от бессилия, бессилие же происходит от незнания, а незнание от неверия. Неверие происходит от гордыни, матери всех грехов. Прежде всего — изучай происхождение вопроса, смотри в его начало. Не ищи ответ, не отвлекайся на обстоятельства и ложные смыслы. Как часто ты предлагаешь другим не то, в чём они подлинно нуждаются, но то, что очевидно?

— Мне ли исправлять его?

— Услышавший плач — и есть утешитель, им же и быть ему. Кто заметил неладное — тот и исправляет. Ты говоришь. Но помни — всякое живое нуждается прежде всего в понимании и неосуждающем принятии, реже в поддержке, ещё реже в помощи, ещё реже в твоём совете.

— Людям невозможно доверять!

— Просто верь им. А ежели хочешь большего — то в них.

— В мире есть то, чему быть не должно?

— Нет. Есть лишь то, что неверно, неправильно. Но в него не прорвётся ничего из того, что не положено.

— А каково место тому, что прорвётся, пусть и положенное?

— Место всего живого — в любящем сердце.

— Возможно ли обрести его?

— Не всегда это то сердце, что мы ожидаем.

— Нужно ли скрывать от людей то, что их пугает или смущает их?

— Не прячься¹¹. Слепые — не увидят, невежественные — не поймут, гордые — не поверят. Смущает людей только их собственное незнание. Всё говорится и творится в положенное время для нуждающегося сердца. Оно же и слышит, и разумеет. Не заботься о большем, остальное — пустое.