Страница 4 из 4
В науке своей обрёл Алдаруи душевного друга и наставника в Фиэльли. Её же почитал он наставником своим. Их трудами многие из книг были возвращены к жизни и приняты ими по рождении их.
По исполнении знанием долгие годы провёл Алдаруи среди людей, трудясь в аббатствах и церквах как иллюстратор и книжный мастер. Его же искусство ценили и почитали высоко, но нигде он не задерживался долго, ибо велик был страх его обнаружить себя как эу, не человека. Он же писал: Преследуемы люди ошибкой своей и до подвига верны ей, когда по гордости и неразумению приравнивают эулиен себе во всём или во всём отличают. Меж тем как одно различие между ними — поставлен человек над животным миром, как часть его в праве своём, эулиен же — в услужение человеку, ибо есть создания мира иного, не принадлежащие миру подзаконному, миру тварному, и потому нет в этом мире доли их, кроме служения человеку. Убедив же себя в сходствах — ожидают люди от эулиен невозможного, и, не добившись, впадают в злобу, или, убедив себя в различиях, по гордыне своей впадают в неё. И так всякое незнание ведёт их к озлоблению, а к знанию никто не стремится, ибо светлейшие из умов человеческих брошены отвадить их и убедить в том, что невежество их есть их знание. Там же, где приветствуется всякое знание — коротка дорога эу, ибо лёгок шаг его без ноши его.
Сам же эу, тихий и скромный в Свете своём, смиренно и всесердечно служил человеку, опекая душу его и нежно заботясь о ней, подобно вверенной ему книге.
Так случилось однажды Алдаруи странствовать с монахами обители, приютившей его. И в ночь напали на них люди местного короля и схватили их. Многие бежали и скрылись в роще, многие были убиты тут же. Алдаруи же был схвачен и доставлен ко двору. Тот король, что повелел схватить Алдаруи, не принимал Бога эу и слушался своего друида, который, готовясь к летнему празднику, повелел собрать пленных. И когда привели их и поставили перед ним, выбрал трёх, кого назначил принести в жертву. Были среди них: дитя по имени Лáмрелин [Lámrelin], дева из эулиен по имени Тéйлиан [Téylian] и сам Алдаруи. Так решил друид короля, ибо невинность, чистота и красота жертв высоко ценилась у богов его. Их же троих связали и поместили вместе в узилище из плетёных прутьев. Остальных король велел продать рабами слугам своим.
Когда сумерки взяли своё право, пришёл друид к назначенным жертвам и раздал им праздничные одежды их, и пометил их так, что надлежало быть убиенному прежде Ламрелину, затем Тейлиан, затем Алдаруи, и оставил им еду у клетки их и вернулся во дворец. И была ночь, и был Ламрелин в слезах и великом страхе. И склонились тогда эулиен над ним и молились, дабы успокоить сердце его. И пели ему, и беседовали с ним, ободряя его. Когда же пришла ночь и поднялся ветер, укрыли эулиен дитя телами своими, и так уснул он между ними. Когда же был рассвет и птицы разбудили их, обнаружили эулиен, что соединились кресты на груди их, и нити тонов их переплелись, и не могли они разделить их. И приняли эулиен это как знак. Тогда же сняли они знак Божий с себя и надели на Ламрелина, дабы два щита было у него в тот день. И сказал Алдаруи, что поручил Господь его заботе Тейлиан и Ламрелина, а посему не может он допустить убийства их. И поднялся тогда эу, и напряг все мышцы и кости свои, и взмолился к Богу о помощи ему в сей час. И лопнули верёвки, сковывающие его, и упали на землю. И вызволил он эу и ребёнка, и раздвинул прутья клетки, и освободил их, и велел им уходить скорее. Сам же он ослаб и не мог удерживать прутья более, и встали они на место своё, и Алдаруи вновь был за преградой их. Он же решил так и спокоен был, ибо, не почитая богов друида, выше иных законов почитал закон о жертве во имя Любви, она же именуется Праздником в людях. И умолял, и настаивал эу, чтобы уходила Тейлиан и уводила Ламрелина прочь. Она же взяла дитя и пришла с ним к королю. И сказала ему, что по молитве Алдаруи обрела свободу и должен король отпустить его, ибо великий грех убивать того, кто угоден Богу. Король же сказал, что последует словам Тейлиан, если докажет она ему силу молитвы и Бога её. И опустились тогда эу и дитя перед королём на колени и стали молиться над королевским камнем. И так пришла ночь, и собрался народ, ожидая Праздника, и пришёл друид забрать жертвы свои, но нашёл лишь Алдаруи одного в узилище. И вывел его вон, и дал испить вина, и умыл его, и привёл к алтарю. И поднял друид нож над жертвой и отвёл волосы эу с шеи его, и великий стыд охватил эу. Тогда же треснул камень, над которым молились Тейлиан и Ламрелин, и проросла через него яблоня. И поднялся король с трона своего и засвидетельствовал чудо, и послушался Тейлиан и велел остановить принесение жертвы, тогда же и послал он остановить друида. Тот же, едва взглянул на обнажённую шею эу — ослеп по тяжести греха своего, и тотчас же пришли люди короля и остановили руку его. Друид же, выслушав посланников, велел им поднять эу и напоить водой. Затем друид поклонился эу, и все последовали за ним. И просили тогда король и друид Алдаруи рассказать людям о Боге эулиен, что велик в чудесах своих. И рассказали им эулиен, и по словам их утвердился народ тот в вере, и подобно яблоне, пустившей корни через камень, пустила корни через невежество и тень её чистая вера их. Когда же разошлись все, остался Алдаруи с Тейлиан, и велики были смущение и смертный стыд его, он же не смел и глаз поднять на эу. Она же с участием сердечным и смирением подошла к нему и руки свои протянула эу. Тогда же спросил Алдаруи Тейлиан, примет ли она его с позором его? И взяла Тейлиан за руки его, и успокоилось сердце его в улыбке эу. И так вернулся Алдаруи в Светлый Дом с Тейлиан и Ламрелином. И стала Тейлиан ему женою и молитвенным другом, а Ламрелин наречённым сыном и воспитанником рода его. Был же впоследствии он прославлен в роду человеческом как великий учёный и Поэт. И жил он среди эулиен в мире и молитвенном служении до последних своих дней, и был почитаем и любим ими, как друг и брат их. Алдаруи же и Тейлиан сочетались в Свете по свидетельству Финиара, и по светлой Любви их умножился вскоре род Ирдильле.
Éve káyeni kadérenē inírenal` káylaheni f`hélen Luánaē. Líl`en a nói emér ifhéal` i оerái оkadér.33
С юных лет улыбкой и радостью прославлял Бога своего огненногривый Луана. С юных лет был дружен он с эу Ани́з [Aníz], что жила в Светлом Доме и чьи родители служили там. Ей же и поручил он сердце своё ещё до исполнения знанием, и обменялись они тонами как дарами сердец своих. Когда же пришёл срок, сказал Луана, что не быть Аниз женой безызвестного эу, которому нечего рассказать детям своим. И, поручив жизнь и душу свою заботе Аниз, оставил Светлый Дом и отправился на поиски приключений. Они же с первых дней полюбили его и верны ему во всяком дне и пути его и поныне. Аниз же, не покидая Светлого Дома, день и ночь соследовала возлюбленному своему и была ему верным щитом и заступницей, оттого не знал Луана ни горя, ни боли, ибо отводила их верная Аниз Любовью своей от сердца его.
Улыбкой нашей ночь полна
И солнцем к нам ещё вернётся.
Когда же вернулся Луана в Светлый Дом, были дела его громче небесного грома, и имя его знали во всех мирах и пределах их. И соединил он дорогой своей сказку и быль, и запутал следы их. Говорят же теперь многие, что не было героя такого, как Луана, ибо то, что делал он — невозможно. И говорят, что придумали его люди, чтобы утешить себя в отчаяньи. Пусть говорят! Не тешит Луану слава его — лишь Свет в улыбке жены его и смех детей их.
No atánal` oh-téme-el` izgíllil` dráiē ev el`ék el`téndere. — Anék fhr et ni íl`mhal` evmíne, — atánal` drái.34 (1)
(1) «Luána im drái», ínge.35
Звонким смехом своим и задором в глазах разогнал Луана тьму на дорогах своих. Высоко почитают его теперь за несломимую радость его и сердечную щедрость. Когда же спросят его, где источник его неиссякаемый — блеснёт он глазами и укажет на жену свою, что всегда рядом с ним в любой день и час. И там, где слышится смех в Светлом Доме и шум голосов — там Луана и львята его.
В назначенный же Богом срок пришёл Луана к Финиару, дабы благословил он его и разрешил обучиться бою, ибо стал эу готов к этому пути. Долго испытывал Седби Луану и признал, что он чист сердцем и крепок в молитве, а кроме того, искусен во владении мечом и блистателен в своей улыбке, а потому принял его в воинство своё, разрешив эу приходить на зов битвы, когда он сам пожелает, ибо никто не мог удержать Луану, если западный ветер и нужда смертных призывали его. Так Луана сделался воином и стал вхож в битвы, когда странствия и приключения не похищали его от них. Сердце же его, далёкое от битв, всегда влекло его прочь — к услужению смертным и вернейшей Аниз.
О славных делах Луаны умножить бы слово, но не скажет Луана, где в историях о нём сказка, а где быль, сердце же всему верит, что крепко именем его. Да будет правдой любая ложь, сколь ни была бы хитра, коль утешит сердце и направит его к Свету!
Нет другого такого эу в светлейшей обители как Илькайрат, поющий в ней. Среди легчайшего дождя Света, проливающегося из-под сводов Светлого Дома — его путь, в окружении исполненных жизнью стен его — служение эу. Не желает Илькайрат судьбы иной и счастлив тем, что имеет, ибо имеет больше, чем многие из живущих, — мир в сердце своём и весь Свет мира с ним.
Прежде первых птиц просыпается Илькайрат в Светлом Доме и будит их, и будит народ свой песней своей. Его же молитва служит детям Светлого Дома последней колыбельной. Выбрал себе Илькайрат уделом молитву и крепок в ней. Кроме неё мало слов слышали от него за всю его жизнь, и услышат ещё вряд ли. Вся душа эу в светлейших песнях его, что звучат под сводами Дома его. Сам же Илькайрат по-прежнему тих и нежен, и лишь ближайшие из эулиен знают, где обрести его во всём Светлом Доме, ибо предпочитает он уединение в большем Свете из тех, что могут дать ему. Но всякая душа, заблудившаяся, смущённая или же нуждающаяся в верном Слове, что отправится по залам Светлого Дома, найдёт рано или поздно поддержку в песне Илькайрата, ибо сердце его, подобно птицам обители, следит за всякой нуждой в ней. Под сенью благостного дара эу находят покой и те, что не видели Светлого Дома, ибо Слово его не знает преград и расстояний — и песня его с теми, кто нуждается в ней. Таков Илькайрат, сын Иллиат и Иниргина, да пребудет его песня с нами!
Где мудрость, равная твоей, Илькайрат?!
Каждый ищет в песнях твоих ответ,
Прислушивается и вверяет им Надежды.
Сам Финиар склоняется перед Светом,
Сияющим в сердце твоём, о сладкогласый!
Благословенны взошедшие, как цветы,
Под песней твоей воссиявшие души!
Мироисполненным было сердце Ильвхэ. Он же его и роздал людям в сказках своих и историях. И когда пришёл срок его, испросил он разрешения отца и матери и вернулся к людям, ибо не мог жить без них.
И странствовал Ильвхэ и пел. И прекрасные миры родил он, и дал им право в песнях своих. В них многие обрели утешение. За службу его и верность послал эу Господь в помощь Э́лу [Élu], деву из эулиен, что зовут как цветок. Она же и стала женой Ильвхэ по великой Любви их. Соединили они сердца свои Светом Любви к людям и дороги разделили в мире их. И всюду следовала Элу за мужем своим и в его тяготах была ему утешением. Он же называл её своей Ирдиль. И была ночь, когда шли они по дороге. И пел Ильвхэ жене своей. И ободрял её, и разносил ветер слова его. И слушала его Элу и смотрела на мужа своего, и по нежному Слову его исполнилась Светом Элу, и так был ребёнок у неё от Ильвхэ. И родила она в срок, и дала Элу сыну имя Или́е [Ilíe]. Так был рождён Илие от отца своего Ильвхэ, сына Иллиат, дочери Эливиена Путешественника, сына Финиара, по исходу, на мирной земле, на пути в Кáллен [Kállen]. И по рождению Илие заблудилось солнце в волосах его.
Ke séwil` oh el`evtér el`háen? Ke ingéril` oh el`élta el`háen? Hi ni séwiil`, ke eár íeh únih. Mo áye éulienē — ámlah íl`madē. Ni úrahē ev nóin, ke odóral` hem kay káyē ü ül`ildarhen íeh. Ni mórē skr/dúehē, tártne i amíniо etallít víē íeh. Íl`ih im érih térlen íeh, kevh im ül`ildarhen íeh, kevh im nírten íeh, kevh im erk ítam ev el`Íi el`háen.
Íet nor kowb ónnē, amártane kárult im féort nói. Nóel` a íbhu béial` kowb ísayē — ílu íe nói. Íet éul mo éveh el`fáda ín’ni, sh`ev evhétil` Íl`ē ev el`háen, im muy nóre indál arái ü el`líhne el`il`tét nói. Im ni evkóne éulien eránenē im káyē — muy ak Íl`, ke rerítane` nílle ret Íydénē.
Erk a, ki séwil`il` «áyi» — ísil`mil`. Átu ek áyih, ig íl`mad íwral` ínehi ío ev el`féohim nói. Im ni vol` númeron arm, im ni, im ni evá áyrok el`tórn térlenē kowb evtérē móe, kél`ye ílleril` ra oékh ín’ni íoi beglásil` il`mrínn nórē ü el`kórderi el`térlen nói.36 (1)
(1) L. I. I. V. E. 1:3—5
Так не было в руках Ильвхэ ни меча, ни клинка, но острым было Слово его истин, крепким — щит его заботы и верным — сердечное попечение. Великим утешителем был Ильвхэ для тех, кто отчаялся и отвратился от Света. Великим врагом сделался он для Владыки Смерти, и возжелал арели погибели эу.
И был день без солнца, и пришёл Анкхали к Ильвхэ как бедный человек, и позвал его в дом свой, чтобы помог эу умирающему сыну его. И видел Ильвхэ неправду в том человеке, но в просьбе отказать не мог. Элу же и Илие пошли с Ильвхэ.
И привёл арели их в дом, и закрылись за ними двери его. И сотворил магию арели, и тут же путы сковали Ильвхэ, и не мог он ни крикнуть, ни пошевелиться. И принял Владыка Смерти привычное обличие своё и схватил Элу и Илие. И мучал их, и истязал их на глазах Ильвхэ, и крики их слышали в Эйдене. Ильвхэ же не мог и вздохнуть. Когда же закончил арели чёрное дело своё — убил он Элу и сына её, и тотчас же ослабли путы Ильвхэ, и исчезли и арели, и дом, и всё вокруг с ним. Остался лишь Ильвхэ подле жены и сына своего. И увидел эу, что ещё жив сын его, но оставляет жизнь прежнюю обитель свою. И бросился к нему Ильвхэ, и поднял голову его, и обнял его, и видел, что далёк уже сын его, и не видит его, и не слышит его, ибо залиты глаза и уши его кровью. И охватило эу великое горе, ибо ничего не мог он сделать для сына своего. Тогда скрепил он сердце своё и взял за руку сына своего. И пел ему, ибо не мог сделать ничего другого для смерти его:
Éie-é me,
Oh, híe-é me…37
Так по песне Ильвхэ оставил Свет глаза Илие и прежнюю обитель свою. И видел это отец его, и проследил, как Свет покидает сына его. Тогда же почернели глаза у Ильвхэ, ибо видели гибель возлюбленного сына своего, и ушёл прежний Свет из глаз его, видевших муки и смерть любимых — и так сделались глаза его чёрными от горя, и стал он единственным из эулиен с тёмными глазами.
И вернулся в Светлый Дом Ильвхэ один, но видели все, что проводил он вместе с сыном и душу свою, и Свет свой. И надел Ильвхэ бéтамран [béthamran] (2), ушёл в башню на севере Светлого Дома и поселился там. И не притрагивался более ни к чернилам, ни к бумаге. И не выходил он оттуда ни в дни праздников, ни в дни скорби. Знал лишь Финиар, что жив он, ибо горела свеча Ильвхэ. Но скудно и болезненно было пламя её, будто грозилось погаснуть от одного лишь взгляда. Те же из эулиен, что жили в северном пределе Светлого Дома, говорили, что слышали, как порой пел Ильвхэ к возлюбленной своей и сыну, будто живы они и слышат. Но песни его лишены были прежнего Света и полны печали. В остальное же время — лишь крики птиц были слышны над северной башней.
(2) когда случается эу обессилеть без меры, быть раненым или недужным, смотреть в глаза смерти или скорбеть жестоко — всегда на запястье его браслет, что делают эулиен из тонкой ветки берёзы, сняв листья, и оборачивают вокруг запястья, и носят его до тех пор, пока сам он, засохнув, не спадёт с руки. Тогда же считается дар берёзы исполненным, и называют эулиен обычай этот и браслет béthamran.
Так лишился Светлый Дом одного из детей своих, светлейшего Ильвхэ, и попечения сказок его. И лишился нежной Элу и юного Илие, которому было лишь двенадцать его лет, когда по мукам тела своего возвратился он в Эйден к ожидающим его вместе с матерью своей.
Foht kée isít erkéi ísē — ni atreíevril` íefe. O ni olellíriai dérgiē, kél`e káylah, ke evá finín íl`ten ev tivh páter. Im evá ílen, efér ítamil` íl`t nói líl`enē tóe kevh arm. Ek Íl`i úrushur.38
Если и есть слова, которыми было бы возможно достойно описать Любовь Виэльлине и Фиэльли, — то я их не знаю, лишь они двое владеют ими. Я знаю о двух сердцах, что обрели друг друга и сами не могли поверить в то, как легко и просто сам Эйден открылся им двоим, невидимый, неузнаваемый другими. Бесконечным было уважение Фиэльли к своему мужу, и Любовь самого эу была равна восторженному поклонению, святыней любящих была их Любовь, к которой припадали они как к единственному роднику жизни, у которой учились, под покровительством которой искали защиты. Без Виэльлине не могла дышать Фиэльли, запрещая себе, не мысля и самого вздоха без взгляда на мужа, без его Света, который открылся ей и только ей был известен в полной мере, сама же Фиэльли сделалась жизнью странного эу, его миром, вселенной, и других Виэльлине не знал и не видел. Ничего не было для него во всём мироздании, кроме Фиэльли, ибо она и была всем, но эу совершенно не знал, как признаться ей в этом, и потому лишь мог улыбаться супруге и отчаянно долго смотреть на неё, ибо вся крепость Слова, данная ему, запечатывала его уста неизреченной нежностью и восторгом, едва он осмеливался поднять взгляд на возлюбленную свою. Глядя на Фиэльли, нередко плакал юный эу, но лишь она могла понять его слёзы, которые не единожды были благословлены ей и сняты со светлого лица мужа. Много историй Любви нежной, преданной и светлой знает обитель, но такой, как эта — нет среди них, и я не знаю других сердец, что совершили бы равный подвиг в служении друг другу, как посмели это сделать Фиэльли и Виэльлине, не ведая, не желая знать никаких законов, кроме Любви, что позволила им обрести друг друга.
И была над мирной землёй гроза, и громы гремели, и молнии сверкали так, что дрожали стены Светлого Дома, небо же само пылало багровым заревом, и в ужасе никто не смел взирать на него, и даже свечи в зале Финиара искрили, и не спал никто в его Доме. Отрешившись же от трудов своих, вернулись в покои Виэльлине и Фиэльли и в светлых и нежных беседах, по обычаю своему, забыли о грозе. И так пришла ночь, тогда же случилось так, что трепетный восторг коснулся сердец любящих, и светлейшими крыльями нежности были они объяты, а потому легли вместе, как муж с женою, ибо долг Любви повелевал ими, и как никому другому — о долге всё было известно этим влюблённым. В то же время трепетали сердца эулиен Светлого Дома, лишь сердца Виэльлине и Фиэльли были спокойны, ибо разделили они на двоих одну Любовь, истину её и одно знание её. В Любви обрели они покой и силу, какую Господь от Слова определил им. И гроза успокоилась вскоре, и светила ночи просияли среди небес и уподобили ночь дню, ибо голубое небо проступило в тени, и золотой свет сиял в нём, торопя день. Тогда же сказал Виэльлине светлейшей возлюбленной своей: — Мир будто бы сошёл с ума. И ответила Фиэльли: — Это от Любви. И пришёл рассвет посреди ночи, ибо весь мрак её обратился в свет.
Вскоре же был праздник в двадцать второй день рождения Виэльлине, созванный отцом его, желавшим порадовать и приблизить сына, которого он всей душой любил и чаял понять, но был бессилен, как и все, кто был рядом, кроме самой Фиэльли, читавшей мужа, как драгоценную книгу. В тот день и праздник веселились все, лишь сам Виэльлине был невесел. Далеко ушёл разум его в мечтах, и своё безумие в них увидел эу, и не танцевал он, не пел он, и вскоре празднующих оставил и вернулся в покои, к жене своей. Она же, видящая печали его и тяготы, утешала его как могла. И опустилась рядом с ним, и сказала ему, что уже ждёт своего срока дитя во чреве её. И счастливейшим из живущих сотворился Виэльлине по словам жены своей, и растревожен был, как улей, Дом его от радостных криков эу. И оттого не мог заснуть ещё долго.
Тогда же отправилась Фиэльли к Иону, ибо знала убежище его, и нашла его, и поклонились они друг другу до самой земли. И сказала ангелу Фиэльли, что пришло его время и надлежит ему открыться и вернуться в Светлый Дом, ибо скоро участливый взгляд его и терпеливое попечение понадобится одной душе. И по словам госпожи своей оставил Ион остров свой и многие убежища на мирной земле, и вернулся в Светлый Дом и остался рядом с Фиэльли до срока её. И наполнился Светлый Дом радостью великой от обретения Иона, возлюбленного друга детей Финиара и его самого.
Пока же была Фиэльли с чадом во чреве, с первого дня и до срока — был Виэльлине с ней неотлучно. И беседовал с ней и с дитя во чреве её. И спала ли Фиэльли или бодрствовала — читал книги, пел песни и поучал младенца рассказами о великой Любви, что ожидает его в этом мире, и улыбках родителей его, и объятиях, приготовленных для него с Любовью. Когда же, бывало, спешило дитя, то вставал Виэльлине перед женой своей на колени и говорил дитя, рвущемуся в бой, что не ещё время, и должно ему прежде всего учиться терпению, ибо оно одна из твердынь Любви, той, что уже ожидает его. И так успокаивалось дитя, и спокойна была Фиэльли, Виэльлине же не делал и вздоха не подле возлюбленной своей и ребёнка, которого ждал он с полносердечной Любовью и трепетом.
По сроку же своему исполнилась Фиэльли радостью и родила дитя. Тогда же узнал Финиар об этом по свечам Виэльлине и Фиэльли, что заискрили, осветив залу, и так зажгли новую, что была под ними. И воск со свечей любящих стекал так, что короной украсил зажегшуюся свечу, и так ярко было пламя её, что одна она могла осветить весь Зал Белых Свечей. И, увидев это, поспешил Финиар к Виэльлине и Фиэльли. С великим трепетом и радостью передал Виэльлине Финиару дочь свою, и лишь заглянул в глаза её Всеспрашиваемый — жар коснулся его сердца, и просияли глаза его. Не знал Финиар прежде такой красоты, и сердце его восславило Бога за безмерную щедрость Его. Тогда же коснулся Финиар дитя, и схватил младенец господина своего за палец с такой силой, с какой воин бьёт противника своего насмерть, и обжёгся Финиар, потому как показалось ему, что коснулся он пламени, но руки своей высвободить так и не смог. И улыбнулся он той, что лежала у него на руках, и она улыбнулась в ответ ему — и поднялось солнце за стенами Светлого Дома, и пришёл Свет, и нарёк Финиар дочь Виэльлине — Э́лигрен [Éligren]. И вернул Финиар дочь в руки отца её и оставил их в великой радости, преисполненный Любви и Света от улыбки дитя их. И увидел тогда Ион дитя на руках любимого друга своего, и вошла Любовь в сердце его поступью королевской и властной, но скрыл он её ото всех, но Света в глазах своих скрыть не мог, и по отчаянному велению вселюбящего сердца своего следовал за Элигрен тайно и явно во всех путях её во все времена с самого рождения её.
С того же дня не отходил Виэльлине от дочери своей и все заботы о ней взял на себя, и радости иной не знал более. Никому из эулиен не доверял он сокровище своё, и все дни проводил с Элигрен на руках, беседуя с ней, будто с другом, и рассказывая ей странные истории свои о мире, полном улыбок и Света, о подвигах и долге любящего сердца. И слушала его Элигрен и смотрела на него своими глазами, в которых был тот же жар, что и в его сердце, и всякий, взглянувший в них хоть раз, узнавал Свет, и очищалась душа его по Любви к Элигрен. И так возвращала Элигрен в Свет всякого, взглянувшего на неё. И во всём была Фиэльли рядом с мужем своим, и оградила его заботой своей от вопрошающих взглядов и ропота эулиен, и Светом улыбки своей и мудростью Слова своего защищала возлюбленного своего и дитя.
Но вот иссяк год, как не было его, и понял Виэльлине в сердце своём, что исполнился час его. И, так и не остановив время по знанию своему, и тона не имея — восславил он в сердце Любовь свою. И ночью, пока все спали, оставил он жену и дочь свою и покинул Светлый Дом, не взяв с собой ничего, кроме Любви своей и Света её. И так, облачившись в белое, направился к людям той дорогой, что знал, и той, что выбрал.
Тогда же отдал он все силы свои и всё умение своё и верного сердца своего попечение в помощь тем, кто отчаялся обрести её. И так ходил по земле, повинуясь указанию сердца, и был там, где обнаруживалась нужда в верной помощи, какой бы ни была она и какой бы цены ни требовала, и так служил людям в каждодневных делах их. И минуло так пять лет, но никто не знал о делах Виэльлине, ибо, подобно Иону, пожелал он оставаться в тени дел своих, и уходил прежде, чем благодарность настигала его. И запечатал уста свои улыбкой, и так о делах его никто не знал. Говорят лишь, что помог он многим, и светлы были дела его, и мог быть прославлен он в людях, как никогда в народе своём, ибо совершил то, что одной лишь Любви под силу, и никому более.
На исходе же двадцать седьмого своего года пришёл Виэльлине в земли Неоглашаемого по нужде страдавших в них, и заступничеством своим ненасильственным восстал против зла Изосара. Тогда же навлёк на себя гнев его, и был им пойман и в темнице его заключён. И распростёртыми руками, готовый к безоружному бою, встретил эу зло человека, но не желал Неоглашаемый боя справедливого, и заковал Виэльлине в цепи, и истязал его долго и безжалостно до тех пор, пока силы не покидали эу. Когда же, обессилев, падал он, оставлял его Неоглашаемый и возвращался снова, стоило Свету в глазах эу окрепнуть и проясниться. Так был лишаем сна Виэльлине, выдержал дыбу и колесо, огонь и воду, Эохайд Изосара, и поругание его, и побои против немощной плоти своей, но если крепость и кровь оставляли тело его, то Свет оставался верен глазам эу, как и молитвы его в темноте узилища. И так истязал Неоглашаемый Виэльлине день за днём до скончания года, дабы наказать его и узнать от него дорогу к Светлому Дому, но и звука от эу не выпытал. Лишь однажды ночью, оставшись за дверью, услышал Неоглашаемый имена, поминаемые эу в молитве, и понял по ним, в чём слабость этого эу. И вошёл к нему и сказал, что знает теперь имена семьи его, и придёт к нему, и осквернит жену его, и сына (1) его убьёт, и так истребит всех, кто дорог ему. Но снова ничего не сказал ему Виэльлине, видел лишь Неоглашаемый боль и страх в глазах его, каких не видел за все эти месяцы ни разу. И сказал тогда человек эу, что узнал дорогу до Светлого Дома, и обещание своё поклялся исполнить, и, видя отчаянье и ужас в глазах Виэльлине — доволен был.
(1) имя Элигрен, действительно, согласно традиции эулиен, скорее соответствует мужчине, чем женщине, поэтому нет ничего странного в том, что человек решил, что у пленника сын, а не дочь.
И так, на исходе Золотого колеса, когда оставалось ему совсем немного, взял Неоглашаемый самых свирепых из людей своих, обученных пыткам, и с ними спустился в темницу к эу, лежащему в крови и оборвках плоти своей обездвиженным, дабы сломить его, и, подходя, слышал имя своё в его молитвах: I, ímantil` móe filáiē (2), тогда же накинулся он на Виэльлине, и схватил его, и наступил на разбитые кости его, и поднял кожу в кровоточащих ранах его, но был в глазах эу — тихий Свет, и был он нестерпим для человека, тогда и выдавил Неоглашаемый глаза Виэльлине руками своими, дабы не смотрел он на него светло и без страха, ибо велика была Любовь Виэльлине и крепко знание его. И испугался Неоглашаемый, и тьма злобы поглотила его, и весь ум свой и ненависть свою применил он к тому, чтобы подарить непокорному эу смерть страшнейшую из тех, что смог придумать. И так склонился над ним и смотрел, как жизнь оставляет эу и как лютые муки рождают крик его, который слушал он как песню, услаждавшую слух его. Когда же пробил королевский час Виэльлине, сказал он Неоглашаемому: — Eynár ti. Íyenal` míen éah. Béiil` I im tíoeel` híe éligren ámran Líē, ke íhetil` nói! Et hi íma.39 — после чего жизнь покинула его. Тогда разъединил Неоглашаемый всё тело эу, и отделил плоть от кости, кожу от плоти, мышцу от мышцы и сустав от сустава и велел отдать оставшееся псам и свиньям, голову же его бросил он людям своим, и служила она им как мяч в играх, и пинали её ногами, и катали в пыли и грязи, пока не пошёл от неё смрад, тогда же раздавил её Неоглашаемый и, разломав, скинул в яму, где нечистоты. Так умер Виэльлине из рода Ирдильле, внук Финиара.
(2) «Господи, помилуй моего родного!» Так говорил Виэльлине, ибо «филáи» [filái] — родной, называют эулиен друзей своих и тех, с кем разделили они долгий путь, служение, приключение или мечту, также называют «филаи» всякого благодетеля и благородного господина, чина и звания которого не знают. «Filái» для эу и тот, с кем скреплён он итрем или кому поручён ифхёлье, тот, кто охраняется Светом сердца, ибо восходит слово это к идиоме «защищаемый сердцем дар».
Не знаю я горя в глаза, смотри, — не знаю!
Живу я в мире, где улыбок мирный Свет.
Вы тень мою лишь за меня не принимайте.
Меня в печальном мире больше нет!
Во исполнение долга и положенного скажу и об огне, душе родной, наречённом Пылающей.
Была Элигрен рождена от Фиэльли и Виэльлине, сына Эливиена Путешественника, сына Финиара, по исходу, на мирной земле, в Светлом Доме, в месяце ноябре, во исполнение пророчества, наречённая Финиаром Пылающей.
С первых дней своих покорила Элигрен сердца видевших её силой Света, дарованной глазам её, и властью исправлять всякую тень в Свет, положенной улыбке её. Многие же тогда приходили к Виэльлине и Фиэльли, дабы увидеть Элигрен, и уходили с миром в сердце. Однако вскоре запретил Виэльлине приходить к ней и никого более не подпускал к дочери своей, сам же он не расставался с ней, и учил её, и пел ей, и беседовал с ней, и не мог насытиться, будто бы не младенца держал на руках, но беседовал с равным. Мёдом своих песен и Светом своих советов напитал Виэльлине своё дитя, и истинно не было во всех пределах миров названных сердца счастливее, чем сердце его, когда ловил он взгляд дочери своей. И так целый год провёл Виэльлине подле Элигрен, и посему первым словом её было: па́йли [pа́yli], папа. Тогда же, в ночь того дня, как заговорило сердце Элигрен, собрался Виэльлине с духом и взял дорогу свою. И оставил возлюбленную жену свою и дочь и отправился к людям. Там же сменил он имя и долго жил среди них. Много великих дел совершил он, но всё усердие души своей приложил к тому, чтобы оставить их тайными. Тогда же, в людях, написал он книгу свою, трактат, именуемый Ийвóре и́ем [Iyvóre íem] Явная тайна. Или «Как оставаться сокрытым, будучи явным». Книга эта утеряна, хоть и полезная, вне всякого сомнения, и, слава Создателю, прочитанная вовремя тем, кто понуканием своего сердца был водворён на те же дороги.
Раздай сокровища сердца для сердец. И найди крепость в крепости разорённой. Бога неузнанного в первом встречном. И Рай потерянный в нуждающемся сердце. (1)
(1) L. I. I. V. E. 1:1540
Когда же пришло время Виэльлине отправляться на Альбион, завершил он книгу свою и оставил её аббату монастыря, что близ У́ратарне [Úratarnē]41, где жил. Там же она и хранилась до верных глаз. После чего Виэльлине оставил мирную землю и отправился навстречу своей смерти, как и желал того.
Мой вышел день, и я открыл дороге двери,
Служенью сердце поручив. (2)
(2) L. I. I. V. E. 27:17
В ту же ночь, когда был схвачен Виэльлине и Неоглашаемый употребил все силы свои, дабы болью и страхом исторгнуть вон из бедной плоти эу дух его, не спала Фиэльли, но, выйдя из Светлого Дома и придя к той яблоне, на которой и встретила мужа своего — молилась, говоря так: во всех путях твоих — я за твоей спиной. Во всех делах твоих — я с твоим сердцем. В каждом дне твоём — я с тобою. Где бы ни был ты, во всех мирах и вне их — до последнего Слова — я — рядом!И ходила туда и молилась так она всякую ночь, когда все спали — все пять лет, пока однажды не оставила свои молитвы и не обратился взор её к небу, куда же вглядывается она и ныне, отвечая на взоры возлюбленного мужа своего, вернувшегося в Ийден, как и завещано всем эулиен, по смерти тела. В последний же год были молитвы и труды Фиэльли сопровождаемы дождём, ибо весь год над мирной землёй и Хайнуи шёл он, начинаясь под утро и заканчиваясь лишь к ночи. Потому эулиен прозвали тот год — Год дождей, ибо никогда прежде и никогда после не было их столько.
В блистании улыбки потаённой — от смерти я прибежище найду. И горести и страхи одолею, взглянув в твои лучистые глаза. (3)
(3) L. I. I. V. E. 27:20
Элигрен же росла быстро, и хоть лицом была похожа на Фиэльли, всякий знавший её отмечал в ней глаза отца её и беспокойный нрав его. Прежде срока изъявила Элигрен страсть к учению и в расспросах своих была неотступна. Тогда же посчитали все, что пойдёт она дорогой врачевания, ибо прежде всего интересовалась она усмирением всякой боли, хвори и печали. Но мало было Элигрен одной дороги, тесна была ей узкая стезя исцеления. И многие часы проводила Элигрен в пределе Эликлем, рядом с Анаилем и Итерленом, единственными друзьями отца её, которых тот чтил и которым верил.
Был же день, когда по водворению своему в чертогах эулиен по велению сердца своего нашёл Ильтимврин Фиэльли среди эулиен Светлого Дома и скорбную весть о кончине мужа её передал ей, но ответила Фиэльли, что известно ей о смерти его. Тогда рассказал Ильтимврин Фиэльли о смертных тяготах мужа её и о беспримерной стойкости его перед лицом страшной гибели, и снова сказала Фиэльли, что знает о том. Тогда рассказал Ильтимврин ей о смертных минутах мужа её и о том, что умер он, защищая их с Элигрен. И снова сказала Фиэльли, что знает об этом. — Истинно нет во всём Светлом Доме и за пределами его эу более достойного и славного, чем муж твой, Фиэльли! — воскликнул Ильтимврин, ибо знал он о делах мужа её то, что скрыто было от эулиен. И Фиэльли ответила ему «знаю».
И так, когда пришло известие о кончине Виэльлине — никто не сказал Элигрен, ибо все знали, как велика Любовь Элигрен к отцу своему. И побоялись все, что известие это убьёт её, так сильна и прочна была их связь. Тогда пришёл Финиар к Фиэльли и с согласия её взял Элигрен под опеку. Тогда же увёл он её в покои свои, где и жила Элигрен, и сам Финиар учил её. Велика была радость сердца Финиара находить в юной Элигрен отражение Света слов своих и в делах её — умножение его. Многие дни и месяцы провёл Финиар в неустанных беседах с Элигрен, и весь сад у стен Светлого Дома исхожен ими был, так что не было в нём ни травинки, что не знала бы лёгкого шага их. И думали все, что пойдёт Элигрен по стопам мудрости Финиара, ибо стали близки они, как отец и дитя. Но прежде того — пришла Элигрен к Седби и требовала от него научить её бою. И трижды отсылал Седби Элигрен прочь, ибо была она ещё ребёнком, и к тому же — девочкой. Но узнал и он вскоре, что нет в подзаконном мире того, кто сумел бы устоять перед глазами Элигрен, когда просят они, и перед упорством её просьб, когда озвучены они. И так учил её Седби всему, что знал и умел сам, и не прошло и года, как умела Элигрен опрокинуть учителя своего наземь и острый меч приставить к шее его. Научив её бою с мечом, учил Седби Элигрен также обращению и с иным оружием, и аннáту [annátu] (4) учил её, и дивился, и поражался, как быстро и легко даются ей уроки его. Но признавать успехов Элигрен не хотел Седби, и ставил её вместе с сыновьями Лиина, чтобы бились они, и следил за ними, и сокрушался, ибо одолевала юношей Элигрен, как по одному, так и вместе. Тогда же в один из дней видел их упражнения Финиар и остановился, дабы посмотреть. И испугался он, видя напор Элигрен и пламенную страсть её, и велел Седби остановить её. И, подойдя, увёл Финиар Элигрен прочь, так как испугался, что она убьёт Хеллаха и Тентена в таком бою. Элигрен же в глаза Финиару смотрела без страха и сказала ему: — Я не причиню вреда своим братьям. И снова смотрела в глаза Финиара — прямо и с вызовом, как никто не смел и не мог прежде. И оставил её Финиар, и удалился прочь в раздумьях. Она же вослед сказала ему: — Я должна быть готова защитить мой народ. До последнего Слова.
(4) древнейший из видов боя, известный в соназванных мирах. Его же боятся и эулиен, и арели, и не знают люди, ибо сила его не в ударах и скорости, но в смертоносном танце, который раскрывает дух воина, употребившего его. Так нет страшнее для воина вызова, чем выставленная вперёд нога с поднятым кверху носком — приглашение на последний танец, вызов аннату. Говорят, что любила Элигрен этот вид боя, ибо близок он был ей, и умела она, взяв два меча в руки, так быстро вращать ими, двигаясь, как пламя, что не видно было её саму за движеньями их, и видели все живое пламя, а не Элигрен, и никто тогда не мог приблизиться к ней и нанести удар, она же тогда могла сокрушить любого.
Так росла Элигрен под крылом Финиаровым, учась у Седби, учась у Дууда и Иеи, участь у áти [átya] (5) Эливиена и многих достойнейших сердец в Светлом Доме. Но видели все, что было ей мало, ибо требовало сердце Элигрен вместить невместимое и было в стремлении том столь же упорно, сколь и безумно.
(5) так именуют эулиен ближайшего родственника после отца и матери. Атя — на эмланте — означает брат отца или матери, то есть дядя, но также называют так всякого старшего эу, который учит дитя, пусть даже он из другой ветви рода. Áйа [áya] — так именуют сестру отца или матери, то есть тётю или всякую из старших эулиен. Так Хеллах и Тентен, дети Лиина, обращались к Седби atya, и Элигрен так звала Финиара. И многие в Светлом Доме при жизни светлейшей Эйдалин называли её aya за безотказное её сердечное участие. Сейчас же так называют всякого из старших эулиен своего рода.
В восемь своих лет не знала Элигрен равных себе в бою и мастерстве его. В восемь своих лет могла она разделить и скрасить любую из почтенных бесед, кто бы и о чём бы ни завёл её. И наречиями и языками смертных овладела вполне. Тогда же, в восемь своих лет, когда была ночь, в вверенный ей ноябрь, собрала Элигрен немногие вещи свои и, призвав коня своего (6), ни слова не сказав никому, оставила Светлый Дом и ушла из него через окно в покоях Финиара, как истинное дитя рода Ирдильле, не выбирая дорог лёгких. Куда же — не знал никто и не мог знать. И не знали так долгие годы, ибо прежде всех уроков усвоила Элигрен, как оставаться тайной, будучи явной.
(6) будучи ребенком, случилось Элигрен приручить одного из диких коней мирной земли, когда был он ещё жеребёнком. На долгие годы стал он ей верным другом и спутником в делах и путях её. Его же именовала она Рéгилис [Régilis], и был он могуч, но невысок, коренаст и с широкой грудью, упрям и своенравен, как и его госпожа. Таков был верный её Регилис — дикий конь белой масти.
Тогда же, следуя дорогой, выбранной сердцем, дабы скрыть себя от узнавания и славы, взяла Элигрен себе одно из огненных имён, под ним же и служила и жила многие годы. Под ним же известна в арели и людях. Тогда же, следуя пути своему, сменила она одежду свою на одежду мужскую, и с того дня не знал никто, что перед ним девушка, а не юноша. И так пришла Элигрен в края вне Света42, за мостом, где у великих учителей училась бою и откуда начала своё безотказное служение людям. Там же прославлена была она в юные годы первыми из подвигов своих, о коих громкая молва и легенды есть в бессмертных и смертных. По исполнении же ей её одиннадцатого года оставила Элигрен прежних учителей своих, что были из арели, и ушла к людям, пройдя путь отца своего, и нашла себе учителей среди них. Тогда же случилось ей сослужить добрую службу великому Ма́ну [Mа́nu]43, за что он и отдал ей свой двурогий золотой шлем, и с того дня носила его Элигрен, не снимая, пряча под ним свои длинные золотые кудри, и по нему же была узнаваема везде, где появлялась.
Все наши взоры устремлены к Свету. Но кто-то должен идти во тьму, чтобы там, где прежде не было Света — стал Свет. (7)
(7) L. I. I. V. E. 1:10
В людях же, перейдя из тени в Свет, не оставалась Элигрен на одном месте более трёх дней — и направляла коня своего туда, где всякое сердце требовало защиты. И не было для Элигрен различий в нуждающихся, будь то эу, человек или арели. И в служении онемевшим в горести долгие годы провела Элигрен. Ион же, ангел, по просьбе вернейшей Фиэльли всюду следовал за Элигрен, исполненный долгом Любви к юной эу. И как мог служил ей, столь же тайно и скрыто, как служила она, верная урокам отца своего. Фиэльли же единственная во всём Светлом Доме не пела прощальных песен по исчезнувшей Элигрен, не принимала сочувствий прочих эулиен. И всякий, кто приходил к ней — заставал её за книгами, которые получили в лице её вернейшего попечителя. И день ото дня оживляла она их честным прочтением своим, заботой в болезни, добрым переводом и верной копией. За что и прозвали эулиен её Líbhvey — Фиэльли Ли́бвей — Фиэльли Книжная душа. Финиар же следил за свечой вверенной ему души и находил её огонь пылким, и так успокаивал сердце своё в мыслях о том, что жизнь не покинула непокорную воспитанницу его. Элигрен же, единожды путь выбрав, всюду шла им так, что будь то не её свеча перед глазами Финиара, но другая на месте её — давно бы погасла.
В то же время, дабы погубить эулиен, послал Владыка Смерти своего подручного к Неоглашаемому под видом чародея и мага, чтобы научил он человека, как доставить эу боль. Но не ту боль, что вытерпит его тело, но ту, что не сможет вынести дух его. И так учил Нурши Неоглашаемого — не истязать эулиен, но заставлять их смотреть, как истязают и оскверняют других из них на глазах его. Этой же пытки ни один из эу вынести не способен. И, узнав о том, полюбил Неоглашаемый нового учителя своего и верно советам его следовал. С тех же пор полюбил человек брать юных эулиен, также детей их, и опыты кровавые и злые свои ставить на них, отравляя и калеча, чтобы узнать, где предел стойкости их и твёрдости духа. Никто же не дал ему права завершить опыт свой, ибо никто не взмолился ни о смерти, ни о пощаде, никто же не возроптал и не прогневан был кровавым трудом его. И так узнал Неоглашаемый, наученный Нурши и опытами своими, что хрупка и нежна плоть эулиен, а также кровеобильна и тонкокожа. И много вместе они странствовали по Альбиону и чинили зло и скверну. Тогда же и Элигрен была там, но никто из них не знал, как выглядит она, и никто из них не знал, что там же она, и потому не сходились дороги их. Элигрен же, следуя тайной своей дорогой, всячески Неоглашаемому мешала, и многие души были ею спасены тогда от страданий, что хуже всякой смерти, ибо шла Элигрен за Неоглашаемым след в след по скверне его и всякую тень, по силе Света своего, исправляла в Свет.
Случилось тогда же, что нашла себе Элигрен светлый меч да лук, который служил в её руках верно и бил без промаха, и, довершив ими образ свой, странствовала так, помогая тем, кто был в нужде, будь то нужда в спасении жизни или улыбке. Тогда же и пошли в людях и арели рассказы да легенды о странствующем воине, что не знает страха и в помощи своей неутомим. И ветер запада, брат души Пылающей, разносил истории эти от края до края, и слышали их все и знали их все и на мирной земле, и в Светлом Доме, но никто и думать не мог, что все они об их юной Элигрен, сбежавшей из-под глаз Финиара. И рассказывали их детям своим и между собой, и дивились, и сомневались в правдивости их, и оттого любили истории эти ещё больше.
И был день в трудах эу тяжёл и труден, и устала Элигрен, и легла тень печали на сердце её, ибо хоть и прекрасен был путь её и верен, но одинок. По закону же не положено сердцу, рождённому в Свете, биться вне Света сердца другого. И так загрустила Элигрен, ибо была вдали от Дома, вне светлейших глаз своей матери, и лишена советов мудрейшего Финиара. Он же говорил ей: Даже на самой узкой и одинокой дороге найдётся место для сердца, следующего рядом. Пусть никогда не будет места отчаянью в сердце твоём, даже если будет дорога твоя пустынна и покрыта пеплом, ибо мир сотворён так, что веришь ты или нет, знаешь о том или нет — не сделать сердцу и шага одному по дороге своей без сердечного попечения любящих его, пусть даже само сердце о том никогда не узнает. И так распрягла Элигрен коня своего и пошла пешком. И в час, когда завладели миром сумерки, услышала она звуки арфы и песню, что лилась из-за холмов. И пошла она по звукам её. Тогда же пришла она к стенам замка, и песня звучала с одного из балконов его. Под ним же остановилась Элигрен, пользуясь тенью как укрытием, и поручила дух свой поющему, ибо нашла в словах этой песни Свет и утешение, и казались ей слова этой песни украденными из самого сердца её, но было от того ей не грустно, но сладко. И так, слушая песню о светлой дружбе двух сердец, соединённых ветром приключений и странствий — уснула Элигрен под стенами людского замка и знала впредь, что не одинока дорога её.
é-Gwáy, ítam, rókre térlen on en kemté i Líe.44
…Случилось как-то Хóрнму [Hornm], простолюдину, украсть у богатого человека денег, чтобы успокоить возмущённый желудок свой, не евший сытно и долго. Но схвачен был юноша и приговорён к смерти. Тогда же посадили его на телегу и повезли на площадь, где обещали конец жизни воришки, коим был Хорнм, прозванный Свиная башка. Нрав был его лёгок и весел, отчего все любили его и знали, а потому на казнь его пришли смотреть многие, но весь задор Хорнма отчего-то в тот день иссяк, ибо не мыслил он быть повешенным так глупо и скоро и тем паче на голодный желудок.
Когда же привезли его на площадь, то подвели под петлю и долго читали приговор Хорнму, ибо за девятнадцать лет жизни его накопилось много прегрешений за ним, не считая последнего. Их же слушал из переулка юноша, что был толпой не замечен и в тени переулка притаился, следуя до того за телегой с Хорнмом через весь город. Когда же закончили читать приговор, то почувствовал Хормн грубую верёвку на шее своей, и опечалилось весёлое сердце его вконец. Когда же столкнули его с подставки, то возликовала толпа, но радовалась недолго, ибо в тот же миг звонкой стрелой, пущенной из тени, была перебита верёвка, убивавшая Хорнма, и упал он на землю, весьма удивлённый и приободрившийся. Тогда же поднялись суета и крики, и толпа обратила всё в хаос, им же воспользовавшись, прополз Хорнм полплощади, а затем вскочил на ноги и скрылся в самом тёмном из переулков на углу, где и был остановлен прекрасным конём, преградившим ему дорогу, и молодым всадником на нём. Тогда же заметил Хорнм и лук в руке незнакомца и развознамерился убегать так скоро, как желал прежде, ибо любопытства в нём было больше, чем страха. От природы своей был Хорнм неглуп, хоть и необразован, и хитёр, хоть и в той же степени беспечен, а потому совсем остановился и, исполнившись благодарности, поручил себя незнакомцу и по зову чести, что, вне всякого сомнения, известна была даже воришке Хорнму, обязался служить ему до конца своих дней за своё чудесное спасение. Незнакомец же про «конец жизни» решительно слышать не желал и согласился на дар Хорнма лишь при условии, что тот будет ему не слугой, но другом, а посему оставит своё прежнее ремесло и отправится с ним, дабы разделить его дорогу и приключения. Нет среди смертных и бессмертных в здравом уме и сердечной твёрдости тех, кто отказался бы от такого предложения, а посему, не дожидаясь, пока о нём вспомнят на площади, согласился и Хорнм, и тут же был посажен на коня позади своего спасителя, и ветер засвистел в ушах его.
Незнакомец, что спас воришку Хорнма, имени его не требовал и сам называться не спешил. И так, взаимотерзаемые любопытством и подступающей волной невероятнейших историй и бесед, выехали они за город и так продолжали путь, пока не стемнело. Когда же стемнело, предложил Хорнм спешиться и заночевать в овраге, друг же его не позволил ему, поставив жизнь Хорнма перед глазами его же выше отдыха. Когда же начало светать и погасли все ночные звёзды, уступив своё право предрассветной Ирдиль — запел юноша, что спас Хорнма. И странными напевами убаюкал его в сон, рассказывая о дальних землях под светлыми очами мудрых звёзд, о дивной Аэн, звонкоголосой, о ветре Запада, истомившемся вдали от сочных трав, похитивших его сердце прежде. Так узнал Хорнм о друге своём больше, чем смог бы рассказать тот ему в дружеской беседе, ибо через песню открывается всякому душа поющего и сердце его. Когда же проснулся Хорнм, то обнаружил себя по-прежнему в седле за крепкой спиной господина. И была уже глубокая ночь нового дня. И увидели странники, что залито небо ночное огненным маревом, и увидели, что город, что был впереди — в огне. Туда же и устремился конь, несший их, едва хозяин его привстал в седле. У самых ворот были они остановлены привратниками, что не пропускали их. Один же из стражей потребовал имена их. И Хорнм сказал: — Хорнм. А спутник его сказал: — Пылающий. И не захотели стражи пропускать их. Но подобно праху, тяготеющему к праху, так и огонь стремится к огню. И, не слушая их, устремил Пылающий коня своего вперёд, и ворота городские снёс с напора, и так ворвался в пылающий город. И видел Хорнм огонь в глазах господина своего, и жар сердца его ощущал своей кожей.
Пожар в городе покрыл летящей сажей белого коня их, и искры от пламени язвили небо. Но не медлил Пылающий. Остановился взор его на высокой башне, чёрной от копоти, и через пламя и гарь направил он коня своего к ней, что повиновался ему, будто бы были они одним разумом и телом. Одинокая башня — вот всё, что оставалось от дворца, объятого лютым огнём, разгулявшимся по залам и разбушевавшимся в покоях. Он же вычистил всё живое в пределах дворца. Но не устрашился Пылающий вида бушующего пламени, что кричало из окон о беде на весь город, и ворвался во дворец, и коня по залам пустил его, и так до чугунной двери, что остановила их. Тогда же спешился юноша и крепко взялся за дверное кольцо, смутив и напугав Хорнма, ибо было оно уже белым от огня, почти как и кожа Пылающего. Но недолог был час власти страха в сердце Хорнма, ибо оказалось в хрупком теле его нового друга силы больше, чем мог различить в нём Хорнм, и застонала дверь и снялась с петель, и опрокинул её Пылающий, освободив пламя, оно же, дикое, как голодной зверь, рванулось вон, скрыв от Хорнма господина его, но рассеялось, и увидел он вскоре, как входит Пылающий в залу, и лишь искры умирают углями на одежде его. Туда же за ним не смел последовать Хорнм, но слышал, как заглушило пламя шаги господина его на лестнице, ведущей вверх. Там же была башня, а на башне был колокол, сама же башня венчалась шпилем. И из окна видел Хорнм, как вырвался из утробы башни язык пламени и взметнулся на самый шпиль, и замерло сердце его, ибо увидел он, что был это не пламень, но сам Пылающий. И видел Хорнм, как сжал Пылающий шпиль тот ногами и стоял как влитой, и руки распростёр над городом, и казалось, что накрыли они город, охваченный пламенем, и стих ветер, и пламя замолкло. Тогда же обратился к нему Пылающий подобно отцу, обращающемуся к поссорившимся детям со своего балкона, и увещевал пламя в беспричинном безумстве его, и укорял его в нетерпении его, и обвинил в ненасытности его, но не было в его речах ни слова без почтения и заботы. Тогда же успокоился пламень по словам его и под руками его, и вскоре обратился пламень всюду в дымящиеся угли и дымом ушёл в небо. Тогда же открыл Пылающий глаза свои, и не было больше в них пламени, и не видел он его всюду, куда доставал взор его. Но заметил юноша дивное сияние, что окружило господина его, будто бы золото измельчили и распылили вокруг него, и сияние это исходило от самих глаз Пылающего, и изумился Хорнм, и не мог поверить в то, что видел. Тогда же повернул Хорнм коня вон и увидел господина своего у входа, и не спрашивал его, как спустился он, ибо видел прежде, что нет из башни иного хода, кроме как по лестнице её или прыжка с неё. Но не стал медлить Пылающий и вскочил в седло, и направил коня в ночь, прежде чем дым от пламени оставил город.
И так странствовали Пылающий и Хорнм, и крепко в дороге сдружились они. Ещё же говорят, что одолели они вместе чудище с болот и помогли королеве из арели именем Сáквернет [Sákvernet], что полюбила Пылающего за красоту и нрав его, за ним же послала она слуг своих, дабы силой вернуть его, когда отринул он любовь её и оставил ради дорог своих. Ещё же, говорят, освобождали друзья пленных и исцеляли недужных по великому знанию Пылающего, а также чинили справедливость и восстанавливали власть её всюду, где попрана она была, но уходили прежде, чем узнавали имена их. И было так до тех пор, пока не пришли Пылающий и Хорнм на земли Ли́рнена [Lírnen] и сыновей его…
Был Лирнен родом из королей севера мирной земли, но изгнан был в борьбе за власть на Альбион и воцарился там по роду жены своей. Она же оставила его вскоре с детьми их, и покинула тело душа её. На горной границе лежали владения Лирнена, и мал был народ его, но жил мирно и честно, ибо знал король их меру власти своей, и любили его за это. Было у Лирнена два сына, с которыми пришёл он на эту землю — Орд [Ord] и Óнен [Ónen]. Старший же из детей его был светел и мудр, и любим в народе своём, его же ожидали в короли, и Лирнен готовил его к тому, доверяя мудрости и Свету его. О Свете же Орда знали и в Светлом Доме, ибо не запрещал Лирнен сыну своему бывать там, и много Орд беседовал с Элкаритом, и радовались души их в беседах, и братская любовь связывала их. По времени же своему женился Орд на благородной Э́кисин [Ékisin], и родила она ему двух сыновей. Младшего же из сыновей Лирнена звали Онен, и был он далёк от забот подзаконного мира, ибо лежала душа его в пределах песен и легенд, он же слыл добрым бардом и завидным рассказчиком, он же играл на арфе и сочинял сказки, за что дети любили его, а прочие — смеялись. В те времена и прибыли Хорнм и Пылающий в королевство Лирнена, ибо привела их туда нужда сердца короля, а быть может, и не его нужда… Но случилось так, что ополчился Неоглашаемый на Лирнена за непокорность и нрав его и объявил ему войну до истребления. Тогда же и был Пылающий у ворот его, потому что знал, что не выстоять Лирнену одному против Неоглашаемого и армии его.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
