Дверь

Алексей Тарасов
Дверь

Книга первая. ПОТОК

Я знаю только одно волшебство – это любовь. Это волшебство, которое связывает все воедино…

Шри Шри Рави Шанкар

Каждое утро он просыпался с одной мыслью: «Зачем мне это надо?»

Это был даже не вопрос, а, скорее, ощущение. Он не мог понять, зачем занимался тем, чем занимался, не видел цели…

Виктор

Вадим долго смотрел в окно. Мимо проносились легковые машины. Зеленые, синие черные, одна за одной, с бешеной скоростью. Автобус не ехал, он бессовестно медленно полз. Наверное, водитель уснул за рулем, и теперь транспорт катился сам, по инерции.

«Ну и что я скажу директору? – начал Вадим диалог с самим собой. – Скажу, что опоздал, потому что поезд не пошел… Нет, не пойдет, – тут же поправил он себя. – Скорее, я опоздал на него, а следующий, на который хватило денег, был через сутки. В дороге же бывает всякое».

Вадим не любил врать, а тем более, начинать с вранья первый день после отпуска. Второй, если быть точным. Так или иначе – вернуться вовремя он не успел.

Автобус тряхнуло, и Вадим качнулся в сторону. Сильнее сжав рукой поручень, он напряг ноги, чтобы удержать равновесие. Он успел полностью погрузиться в свои мысли и почти не замечал окружающего. Тело само сработало – на рефлексах, натренированных еще в армии. Чуть присев, развернулся в сторону кабины водителя, чтобы понять, что происходит.

Раздался треск выстрелов, хруст осыпающегося стекла и скрежет металла.

Пулемет. Это было даже не предположение. За какие-то доли секунды мозг узнал этот треск и сделал вывод

Видимо, сначала стреляли по передним колесам. Затем дали короткую очередь в кабину и дальше, щедро, по салону. Бедный новенький «Мерседес», длинный и неповоротливый, прошило насквозь вместе с многочисленными пассажирами, ехавшими кто куда в это раннее утро.

Людей отбрасывало от разлетавшихся в стеклянную крошку широких окон справа, они падали друг на друга. Пытаясь хоть что-то сделать, некоторые интуитивно разворачивались к выходу и, натыкаясь друг на друга, замирали, настигнутые выстрелами, даже не успев испугаться или понять, что происходит.

Вадим сел на пол как раз в тот момент, когда очередь прошла над его головой. Били по головам. Бежать, вообще двигаться в такой толпе было глупо и некуда. Мелкие осколки автомобильного стекла ударили в лицо, и он зажмурился. Кто-то тяжелый упал сверху и сразу засипел, закашлялся. Что-то теплое и вязкое полилось по шее за воротник, но Вадиму не было больно.

«Наверное, не моя кровь», – только и успел подумать он.

Придавленный хрипящим от боли соседом – полным пожилым мужиком, он лежал на полу в позе эмбриона. На какое-то время треск прекратился. Испуганные крики женщин, плач и вопли раненных заполняли салон автобуса, нарастая с каждой минутой. Почти все лежали на полу, кто-то остался сидеть на сиденьях, запрокинув назад голову. Позы были неестественны и нелепы. Один из пассажиров чуть не выпал в разбитое окно слева. Он так и повис, сложившись в проеме. Все было усыпано битым стеклом. Везде брызги и лужицы крови. Вадим попробовал высвободиться, но не смог, видимо, кроме мужика сверху лежал еще кто-то.

«Бл..ь. Только бы не добивали», – пронеслось в мозгу.

Снова заработал пулемет. Только теперь он бил по уровню пола. Треск нарастал, корежа метал, вырывая кусками пластик обшивки салона, возвращаясь обратно с конца автобуса. Вадим напрягся, он зачем-то нащупал лямку рюкзака и вцепился в него. Словно это могло его спасти. Он не испугался, не закричал, только стиснул зубы от обиды, что так беззащитен сейчас и весь его боевой опыт не поможет ни ему, ни тем, кто рядом. Придавленный телами двух человек, сделать он уже ничего не мог…

Виктор уставился в телевизор. На экране замелькали картинки. Изрешеченный пулями автобус, лужи крови на асфальте. Суетливо снующие туда-сюда медики и полицейские. Раненых уносили на носилках. Большие черные полиэтиленовые мешки с трупами.

Виктор увеличил звук. Голос диктора дрожал:

– …На данный момент жертвами этого бесчеловечного теракта стали шестнадцать человек, – диктор начинал кричать. – Еще десять в больницах, в тяжелом состоянии.

– Сделай потише, – сказала Марина. – Дашка проснется.

– Да погоди, ты, – отмахнулся он. – Важно!

– Эти ублюдки хладнокровно расстреляли из пулемета автобус с мирными, ничего не подозревавшими людьми, – диктор встал из-за своего стола и продолжал кричать так, что слюна вылетала изо рта крупными каплями, повисая на губах и подбородке. – Тридцать несчастных людей. Они даже детей добивали… – диктор разрыдался, по-женски всплеснув руками…

Виктор проснулся и рывком вскочил. Жена сквозь сон что-то недовольно пробурчала.

От увиденного во сне его еще трясло. Слишком реальна была сначала его смерть в теле некоего Вадима, а затем эмоциональная реакция диктора.

«Сразу нужно было понять, что сплю», – подумал он. На часах было около пяти утра. «Еще когда диктор истерить начал. Что-то никогда не видел, чтобы ведущий новостей из-за чего-либо так реагировал в реале. Хоть тридцать человек убили, хоть тридцать тысяч», – ухмыльнулся Виктор своим мыслям.

Надев футболку, он пошел в ванную. Там, не включая свет, закрыв дверь, он расположился на коврике. Прислонившись спиной к холодному кафелю стены, он сложил ноги по-турецки. Ванная была единственным местом в их двухкомнатной квартире, где он мог, закрывшись, полностью отключиться от окружающего. Теперь нужно было расслабиться. Ему было абсолютно ясно, зачем его разбудили на полтора часа раньше будильника, да еще таким сном. Это был «вызов», причем срочный.

Немного размяв кисти рук, он стал массировать лицо. Затем, «зацепившись» за ощущение расслабления и покоя, возникающее после массажа, он начал переносить это чувство на шею, грудь, спину и дальше по телу. На те участки, которые не удавалось расслабить сразу, Виктор воздействовал образом, представляя, что все его тело – это свежее тесто, которое месит пекарь. Через какое-то время зажатые, спазмированные мышцы размякли и словно обвисли.

Расслабившись и окончательно успокоившись после сна, он перенес все внимание внутрь себя. Какое-то время ощущения были непонятными. В этот момент лучше всего было просто дышать и ждать, концентрируясь на себе, своем дыхании и внутреннем Я.

«Душа и разум должны договориться перед выходом», – так называл он этот момент медитации.

Через какое-то время Виктор ощутил, что готов. Его понемногу тянуло вверх. Сейчас самым главным было просто плавно следовать этому мягкому устремлению и – ни в коем случае – не пытаться выйти из тела побыстрее.

Он вспомнил, как раньше, когда он только начинал практиковать выход, ему было тяжело именно в этот момент: он подолгу застревал, мучился, пытаясь выйти. Виктор невольно улыбнулся. Сейчас все было легко, но эта легкость пришла с опытом. Раз за разом он выходил из тела, постепенно сделав это состояние привычным для себя. Пришлось посвятить этому достаточно много времени.

Сначала он чуть поднялся над собой, как будто встал себе на плечи. Затем начал подниматься выше, оказался в квартире соседей этажом выше и почти сразу метнулся в сторону – сквозь стены на улицу. Виктор жил на пятом этаже пятнадцатиэтажного дома и подниматься вверх, проходя все эти перекрытия, ему не нравилось. Поэтому обычно он взлетал вдоль внешней стены дома.

Виктор мчался вверх вдоль кирпичной стены своего дома, как самолет, разгоняющийся по взлетке знакомого аэродрома. Вскоре он увидел крышу с антеннами, множеством каких-то проводов и кабелей, уходящих на крыши соседних домов, и огромное небо над ним. Над домом, подобно ауре, распространялось приятное свечение. Это была энергетика дома, точнее коллективная энергетика всех его жильцов. Сейчас он мог ее видеть, и Виктору нравился это свет, его спектр. Оттенки голубого и золотистого в «ауре» дома говорили о том, что большинство соседей – гармоничные, миролюбивые люди. Встречались и темные, коричневые оттенки – агрессии, зависти, обиды и злобы, но они растворялись в золотом и голубом свечении, которое само гармонизировало общий фон. В таком доме ссориться и обижаться хотелось меньше. Само здание успокаивало тех, кто был склонен к этому, либо они не могли здесь долго жить.

На секунду, окинув взглядом свой район, он замер. Солнце уже поднималось из-за горизонта, заливая алым и нежно-красным светом дома и дворы, улицы и проспекты Москвы.

«Если парить, то на рассвете!» – с радостью отметил он и тут же начал набирать скорость. Быстро разгоняясь до предела, Виктор стал подобен шаровой молнии.

Он мог видеть себя со стороны и был сейчас шаром, сгустком энергии, бешено прошившим тучи, местами тянувшиеся над землей. Вскоре он оказался в «коридоре», или тоннеле, как его еще называли, но это не был тоннель в привычном смысле. По крайней мере Виктор ощущал это место по-другому. Для него это было обширное пространство серого цвета из-за сумасшедшей скорости, с которой он летел, напоминавшее гигантский воздуховод без четких границ. Сейчас Виктор просто ждал, когда наконец преодолеет его.

Сам момент перехода из мира живых в потусторонний, как сам он называл, горний мир, ему не очень нравился. Но все компенсировалось первыми секундами пребывания там, по ту сторону «тоннеля».

Как только он вывалился туда, его захлестнул океан любви, радости и покоя. Он висел в космосе, окруженный мириадами звезд и ощущал всем своим естеством то огромное количество любви, которым до предела было заполнено это бесконечное пространство. Божественная энергия тут же окутывала вновь прибывшую душу, и от этого привычные чувства отключались. Это было настоящее цунами, только со знаком плюс. А еще он ощутил, что находится дома.

Когда Виктор только научился сюда попадать, этот прилив любви приводил к сильнейшей дезориентации и ему приходилось подолгу ждать, когда чувства адаптируются, и он сможет видеть и слышать, что происходит вокруг. Сейчас же, после большого количества путешествий на ту сторону, он приходил в себя куда быстрее.

Практически сразу Виктор услышал зов Зорана. Он последовал ему и вскоре увидел часовню. Небольшое ажурное здание из известняка в готическом стиле «парило» в космосе.

Виктор понял, что образ часовни выбран не случайно – это символ, аллегория, которая несла определенный смысл для его души.

«Скорее всего, задание будет особым. Может быть даже мне спустили его сверху, – подумал он. – Храм – символ контакта с божественным, а размер намекает на мою небольшую роль в этом задании, или наоборот, что поручено это будет только нам с наставником».

Виктор подлетел к массивной деревянной двери и уже схватился за огромную кованую ручку, как дверь вдруг распахнулась. Внутри царил полумрак, лишь из-под самого купола в центр зала спускался столб солнечного света, возле которого лицом к свету стоял наставник.

В своем странном одеянии больше всего сейчас он напоминал средневекового монаха. Лицо скрывал капюшон из ткани серебристого цвета.

– Приветствую тебя, учитель. Ты звал меня, Зоран? – сразу спросил Виктор.

Наставник медленно повернулся. Лица его почти не было видно из-за капюшона. Виктор видел лишь подбородок и спокойную, дружелюбную улыбку, которой Зоран чаще всего его встречал.

– Здравствуй, сынок. Подойди ближе, погрейся, – сказал Зоран и протянул руки к солнечному столбу.

Виктор последовал примеру наставника и погрузил руки в свет. Тут же по телу побежала приятная волна ощущений. Это был настоящий «энергетический коктейль». Его заправляли бодростью и силой.

– Набирайся, силы тебе скоро понадобятся, – будто между прочим заметил учитель.

Так они молча стояли какое-то время. Виктор наслаждался ощущением прилива сил, не замечая ничего вокруг. Слишком приятными были чувства, переполнявшие его.

Через короткое время наставник отошел в сторону от солнечной колонны и знаком показал Виктору следовать за ним.

– Не стоит злоупотреблять этим, – обронил Зоран.

Они вышли через небольшую дверь, находящуюся с другой стороны часовни, и оказались в узком коридоре, тускло освещенном факелами. Каменные стены были местами покрыты мхом и паутиной. Деревянная крыша также не выглядела новой, и местами виднелись звезды.

«Переход, – с интересом подумал Виктор. – Давненько им не пользовались».

Коридор закончился такой же старой дубовой дверью. Пройдя через нее Виктор неожиданно увидел, что стоит на вершине холма. Вниз спускалась узкая каменистая тропа.

Вскоре они с Зораном оказались в небольшом амфитеатре, похожем на аудиторию или лекционный зал, с той лишь разницей, что вместо стульев и столов стояли каменные скамьи.

Здесь уже пребывали некоторые души, не больше десятка. Зал был практически пуст.

Виктор с наставником поднялись по мраморным ступеням вверх и заняли места чуть правее от центра.

Слева от Виктора сидел какой-то здоровяк, он был на две головы выше Виктора и в полтора раза шире в плечах. Он казался немного смешным в темно-коричневом балахоне, нелепо обтягивающем его богатырскую фигуру. Борода и копна темно-коричневых волос дополняли образ и делали соседа очень похожим на медведя, зачем-то напялившего человеческую одежду.

Тем не менее, когда Виктор плюхнулся на скамью и, чуть не рассчитав, завалился на него, «Медведь» добродушно улыбнулся и учтиво отодвинулся. Виктор, прошептал одними губами:

– Извините, – а затем повернулся к наставнику. Но справа от Виктора уже сидел внушительных размеров бугай, также облаченный в балахон, только этот напоминал гориллу.

Виктор оглядел сидящих вокруг. Все они были очень разными, многие напоминали животных, кто-то вообще не был похож ни на одну из земных форм жизни. Раньше он в подобных местах не бывал.

– Ну и зачем я здесь? – спросил Виктор Зорана, которой оказался на ряд выше.

– Зачем звали? – улыбнулся наставник. – Сейчас все поймешь. Давай начнем по порядку. Сон свой понял?

– Не думал еще, – Виктор немного напрягся. Ему не нравилось, что вместо спокойного сна и пробуждения его выдернули сюда, еще и наставник начинает темнить, а собранные здесь души уж слишком разношерстны. – Понял только, что это вызов, и что таким сном вы меня поднять быстро хотели.

– Нет, сынок, – наставник улыбался, но улыбка его стала грустной. – Дело в том, что тебе показали самый вероятный вариант событий. Самый вероятный, конечно, если не вмешаться.

– То есть Вадим – не плод моего подсознания, а вполне себе реальный человек?

– Ну а иначе зачем точное имя, другие детали? Ты же почувствовал, насколько он другой?

– Вообще, да. Он проще что ли… – Виктор подбирал слова, – спокойнее и жестче.

– Мужественнее, – поправил наставник.

– Наверное. А здесь все-таки мы зачем? – вновь спросил Виктор, как вдруг собравшиеся загудели, заговорили громче, все вместе. Он посмотрел на трибуну. За ней стоял человек. Высокий, в светло-серебристых одеждах. В таком же балахоне, что и наставник, только капюшон был снят и не скрывал его молодое красивое лицо. Улыбаясь, он поприветствовал собравшихся жестом руки. В секунду шум смолк. Воцарилась полная тишина.

По реакции собравшихся Виктор понял, что перед ним Глава совета их сектора. Он видел его впервые – по крайней мере, за время своих «полетов» в этой жизни они не встречались.

«Почему он так молод? Почему не умудренный опытом старец?» – подумал Виктор и тут же мысленно получил ответ наставника: «Это метафора. Он достиг огромного роста за несколько последних жизней и стал Главой совета сектора. Этим он подбадривает молодые души, здесь присутствующие, и говорит им, что они также способны на многое».

– Приветствую вас, братья и сестры. Мое имя – Публиус.

Души одобрительно зашумели.

Виктор почувствовал, что теряет нить происходящего. Пока он пребывал здесь, на Земле прошло два часа. Он даже чувствовал, как затекли его ноги, как ныло уставшее от однообразной позы тело. Наставник понимал, что скоро проснутся Даша и Марина, и Виктор не узнает главного. Поэтому все дальнейшее Виктор видел схематично

Публиус тут же взмахнул рукой. На сцене появилась карта. Замелькали различные местности, города Земли. Причем после каждого региона он указывал на какую-либо душу.

«Задания раздает», – понял Виктор.

Затем докладчик метнул ему какой-то листок, который тут же оказался у Виктора в руках, несмотря на то, что сидел он довольно далеко. Виктор увидел изображенную на старой пожелтевшей бумаге географическую карту Кавказа, а точнее Дагестана. Глава указал на него вновь. Виктор утвердительно кивнул, чтобы показать, что согласен, а затем подписался внизу листка. Перо само оказалось в руке. Это действие по смыслу напоминало подписание контракта или дополнительного соглашения к нему.

После этого наставник положил Виктору руку на плечо, и они оказались снова среди звезд.

«Зона убытия», – сразу узнал Виктор место рядом с вратами.

– Почему опять скачками-то? – завелся он. – То медленно, то опять рывками какими-то.

– А потому, что ты не можешь в этой своей жизни целыми днями медитировать, – с жаром включился наставник.

– Тебе еще жить, собственно. Нужно, семьей заниматься, работать. Ты же кайф ловишь от всего потустороннего. Вот я что могу тебе показать, что успеваю – показываю. Да не злись, ты же все понял.

– Да, – сразу скис Виктор. – Цель ясна. Дагестан.

– Точнее, Хасавюрт, – перебил учитель.

– Сон – возможный теракт?

– В точку, – подтвердил наставник.

– Сиять лучше через день? – продолжал Виктор.

– Можешь раза два в неделю. Времени хватает. Да не кисни. Справимся быстро, нам посерьезнее что-нибудь подкинут, – весело подмигнул наставник.

– Ага, Третью Мировую останавливать, – сострил Виктор. – Ладно, давай. До встречи.

Они обнялись. Виктор развернулся и тут же пулей нырнул сквозь врата в тоннель. Пока он спускался, услышал, как проснулась и заплакала Дашка. Как встала Марина и позвала его. Виктор быстро спускался вниз, скользя по серебряной нити, связывающей душу с телом. Порвать ее было нельзя до смерти, а растягивать можно до бесконечности. По молодости Виктор экспериментировал с нитью достаточно часто и убедился в этом на опыте.

Когда Марина позвала его в третий раз, он уже встал, чуть не упав из-за затекших ног. Ударившись в темноте о стену головой, открыл дверь и, раздраженно щуря глаза от света, вышел из ванной.

Следующей ночью наставник пришел к нему во сне.

Виктор стоял посреди сада в деревне у деда. Того самого, из своих детских воспоминаний. Он хорошо его помнил, потому что в деревне у деда и бабки ему очень нравилось. Старый яблоне-вишневый сад, наполненный запахом фруктов, ягод и мяты. Там было спокойно и тихо. Когда Виктор попадал в этот сад, он всегда оказывался в атмосфере всеобъемлющей, вселенской любви к себе. В детстве он почти каждое лето проводил у бабушки с дедом. Там ему всегда были рады.

Виктор стоял посреди этого сада, смотрел в звездное августовское небо и наслаждался тишиной, запахом свежей листвы и ночью. Он радовался саду и понимал, что этого сада давно уже нет, его продали вместе с домом через год после смерти деда, бабушка умерла за три года до этого. Виктор смотрел на звезды и понимал, что все это ему снится.

Вскоре рядом появился наставник.

– Привет, сынок, – услышал Виктор и обернулся.

Одетый в белый широкий плащ с капюшоном в лунном свете стоял Зоран.

– О! За мной Ку-клукс-клан пожаловал?

Наставник улыбнулся и снял капюшон.

– Я ценю твою веселость, но хочу сказать сразу – ты отнесись серьезнее к нашему заданию. Это не просто шанс. Это вызов как для тебя, так и для этого мира, – произнес торжественно наставник.

– Не понял? Что за мессианство такое? – удивился Виктор.

– Ты, пойми, если мы с тобой начинаем серьезно практиковать «излучение» энергии любви и «трансляцию» этой энергии через места силы, то своими действиями ты приведешь в движение целый комплекс сил и энергий в этом мире, и мир начнет меняться. Чем серьезнее ты, молодой самовлюбленный балбес, к этому отнесешься, тем больше реальных жизней мы вместе сможем спасти, тем сильнее изменится вселенная.

– С сиянием понятно, а вот с местами силы? – перебил Виктор. – Ты мне даже не рассказывал про это!

– Это следующий шаг, скоро узнаешь. Пока я прошу тебя максимально серьезно отнестись к своим полетам и выходам из тела, – наставник говорил властно и уверенно, весь его облик сиял в лунном свете, и вся природа, деревья и сад словно откликались на его слова. Ветер усилился, по небу понеслись редкие обрывки облаков, местами скрывавшие сияние звезд. Виктор напрягся и пристально посмотрел на наставника, слушая его очень внимательно.

– Старайся, но перегружаться и зацикливаться также нельзя. Весь секрет в том, что каждому своему делу нужно отдаваться полностью, но ничему без остатка, – наставник продолжал свою речь. – На работе в своих бесконечных командировках не думай о своих полетах и своей второй, скрытой жизни. На работе – работай! Ищи клиентов, налаживай с ними отношения. Ты работаешь в достаточно гармоничной организации и, продавая медицинское оборудование, помогаешь людям лечиться и укреплять здоровье, – глаза наставника сияли, усилившийся ветер трепал его седые волосы. Ветви старых деревьев качались и оглушительно скрипели. Виктор был заворожен увиденным, и слова наставника проникали вглубь сознания, растворяясь в нем.

– Дома полностью отдавайся семье и ребенку, помни, что другого детства у твоей дочери не будет! Ну а когда сияешь – сияй! Забудь обо всем и открой свое сердце! В конечном итоге мы все живем ради того, чтобы испытать любовь в тех или иных формах!

Вдруг все стихло. Сад замер. Небо вновь оказалось чистым. На востоке появилась тонкая, едва различимая полоска зарождавшейся зари. Виктор сделал шаг навстречу наставнику. Тот улыбнулся. Вдруг все исчезло. Будильник. Заиграла знакомая мелодия телефона.

– Спасибо за сад, – спросонья пробормотал Виктор.

– Сад? Какой сад? – спросила Марина, позевывая.

Виктор улыбнулся и поцеловал ее.

– Сад деда приснился. Помнишь, я тебе рассказывал?

Анна

Каре светлых волос обрамляло ее немного бледное, без морщин, лицо. Маленький, чуть вздернутый нос, темно-голубые глаза и рот, всегда готовый улыбнуться. Она выглядела лет на пять-семь моложе своего возраста. Всегда тонко шутила, свободно говорила на четырех языках.

Такой Виктор узнал свою двоюродную сестру, когда ей было уже сорок пять. Раньше они не имели возможности общаться, поскольку она жила очень далеко.

Анна родилась в Амурской области, в Благовещенске. Из всех мест, в которых она жила, этот город запомнила меньше всего. Воспоминаний детства было немного. Часто было холодно, шел снег. Она жила с бабушкой, которая не чаяла в ней души – часто играла с ней и много читала. Еще она хорошо помнила бабушкин дом – тогда он казался огромным – большую русскую печь, черного в белых пятнах кота Мурлыку, старую развесистую яблоню у крыльца, корову Зорьку.

Другое сильное воспоминание из детства – как она плакала по ночам, скучая по родителям.

С двух до семи лет Анна жила с бабушкой. Ее молодые родители сначала учились в институтах, затем, перебравшись во Владивосток, поступили в аспирантуру, там у них родился еще один ребенок – сын. Аню забрали к себе только перед самой школой, когда Диме исполнилось два года. Аня сначала очень злилась на брата за то, что он жил с родителями, а она нет; потом, когда ее забрали, простила его. Он был совсем маленьким и все равно еще ничего не понимал.

Во Владивостоке Анна закончила школу, получила первое высшее образование на факультете иностранных языков, встретила своего мужа Николая. У них родилась дочь. Затем наступили тяжелые времена: страна развалилась и Дальний Восток стал ей совсем не нужен, точнее, новой власти было не до него. Тогда Николай предложил переехать в Китай.

Они прожили в Китае три года, за которые Анна родила еще одну дочь и успела выучить китайский. Но хорошей работы они найти не могли, а с бизнесом не ладилось. Сказался отличный даже не от русского, а от европейского вообще менталитет китайцев. Иногда Анне казалось, что китайцы и не люди вовсе, а представители инопланетной цивилизации, случайно оказавшиеся на Земле, настолько отличались их привычки, традиции, поведение. Но несомненным плюсом для Анны стало то, что она увлеклась ушу, медитацией, различными оздоровительными практиками и прониклась культурой Востока.

В конце концов Николай нашел достойную работу, но для этого пришлось вновь вернуться во Владивосток, где его взяли на кафедру химии. Жалование было мизерным, но он смог продолжать заниматься наукой. Через два года он выиграл международный конкурс и заключил контракт. Новое место работы находилось в Японии. Они вновь переехали – в Йокогаму. Снова жизнь Анны кардинально изменилась Легче было только из-за того, что они с мужем знали японский и уровень жизни у них был теперь гораздо выше, чем в России или в Китае.

Анна радовалась за мужа: он работал химиком в крупной корпорации, но сама не могла устроится на хорошую работу. Приходилось довольствоваться случайными переводами и небольшими деньгами, поскольку русская диаспора была маленькой и заказов найти удавалось немного.

В это время Анна впервые столкнулась с депрессией. Муж пропадал на работе, дома она была только с детьми, друзей и тем более родственников у них здесь не было. Даже созванивались с родными редко – переговоры стоили дорого. В какой-то момент Анна почувствовала себя в вакууме. Конечно, у нее была квартира, хоть и служебная, предоставленная работодателем мужу, но она могла считать этот дом своим. Дети учились в японской школе и свободно общались со сверстниками, у мужа на работе все было хорошо и начальство ценило его. В Японии существует особая корпоративная культура общения. Считалось обязательным после работы проводить время вместе с коллективом. Всем отделом сотрудники ходили в кино, караоке, бары. Компании специально выделяют на эти мероприятия достаточно большие деньги и отказываться от их посещения не принято. Нельзя тем самым показать неуважение. Совместный отдых сплачивал коллектив, сотрудники становились не только друзьями, они становились настоящей семьей. Эффективность и работоспособность росла.

Николай уходил утром, а возвращался около десяти вечера, иногда в двенадцать. Анне временами казалось, будто она уперлась в невидимую стену. Она вдруг осознала, что у нее нет цели в жизни, а просто растить детей и ждать дома мужа Анна уже не могла.

Эти мысли боролись в ней с любовью к семье и чувством долга. Ей казалось, что она, вроде бы, не одинока, но одна, окружающим словно не до нее, и она так и просидит в четырех стенах все свои лучшие годы. А может они уже давно прошли, а она их просто не заметила.

С каждым днем ей становилось все тяжелее прятать за улыбкой грусть, смеяться вместе с мужем и детьми, когда так хотелось заплакать. Она не могла сказать, что ей хочется в Россию. Она любила свою родину, но время, проведенное там, нельзя было назвать ни счастливым, ни лучшим в жизни.

С родителями и братом Анна поддерживала отношения, но близкими их назвать было сложно, хотя она их искренне любила. Может, сказалось то огромное расстояние, которое разделяло их, может, просто не сложилось из-за детских переживаний.

Вскоре у нее нарушился сон, она стала худеть, пришлось обратиться к врачу, но от прописанного снотворного лучше не становилось.

Помог случай. Одна знакомая рекомендовала ее как переводчика для одной фирмы, и вскоре Анне поступил крупный заказ. Ей предстояло перевести несколько книг. Заказчиком выступала Протестантская церковь, точнее, издательство, в котором местное отделение церкви решило их напечатать. Сначала ее попросили перевести на японский с английского, а через пару месяцев и на русский. Потом были еще заказы.

Через некоторое время Анну вместе с семьей пригласили на торжественный вечер, посвященный презентации серии книг, среди которых были и те, что переводила она. На празднике было несколько русскоязычных семей, выходцев из бывшего Советского Союза. Вечер прошел легко и весело, они много общались, к Анне многие подходили и благодарили за ее участие. Атмосфера единения, общей радости и одного общего, такого хорошего и такого нужного для всех дела захлестнула ее и, точно бальзам, пролилась на душу. Так спокойно, радостно и хорошо она давно себя не чувствовала. Вернувшись домой, они с мужем еще долго смеялись, вспоминая вечер, обсуждая, делясь впечатлениями о новых знакомых и том месте, где они побывали.

Николай был так рад, что у Анны снова загорелись радостным огоньком глаза. Он вновь узнавал в своей жене ту девушку, с которой встретился во Владивостоке.

Незаметно Анна все чаще и чаще стала общаться с членами протестантской церкви в Йокогаме, как русскоязычными, так и местными. Все они оказались милыми, искренними, готовыми всегда прийти на помощь людьми. Постепенно Анна все больше окуналась в жизнь церкви и, все больше отогреваясь, искренне уверовала. Это не знакомое ранее чувство, родившееся в ней здесь, в Японии, переполнило ее.

Сначала было похоже на то, что внутри нее, где-то в области сердца открыли кран или забил родник, только вместо воды сердце переполняла любовь и тихая спокойная радость. Любовь к Богу переходила в любовь к окружающим и ко всему миру вокруг. Наконец она обрела то, что так долго искала. Она будто бы вновь родилась. И эта новая жизнь для нее стала другой, наполненной смыслом, радостью и любовью. Теперь Анна совсем по-другому смотрела на свои заботы по дому. Даже в повседневной рутине она нашла удовлетворение, реализуя через мелкие домашние дела свою любовь к мужу и детям, а через них, свою любовь к Богу.

У нее прибавилось работы и друзей. Дни больше не тянулись уныло и однообразно. Они были заполнены радостью, общением и трудом, стремительно пролетая.

Через несколько месяцев она забеременела и в положенный срок родила сына Василия, который стал для нее символом окончательного преодоления кризиса и внутреннего, духовного возрождения.

Виктор

С детства Виктор чувствовал и видел не так, как все. В одно время ему казалось, что он ненормальный. Но природа наградила его крепкой психикой, а Бог – терпимыми и внимательными родителями. Поэтому Виктор не свихнулся, когда ночью ему периодически стали являться умершие родственники, и не загремел в психушку, когда стал рассказывать об увиденном родителям.

Сначала они относились к рассказам сына, как к плодам разыгравшейся фантазии пятилетнего ребенка, но, когда Витя начал упоминать о деталях и вещах, о которых не мог ничего знать, и стал передавать родителям советы от умерших прабабушки и прадедушки, те не на шутку испугались за сына.

Как-то раз отец даже устроил Вите экзамен, пытаясь найти в рассказах мальчика какие-то слабые места. Но после того, как Витя в мельчайших деталях рассказал о том, как отец чуть не утонул и как его спас дед, а потом отцу долго снился один и тот же сон, в котором дед бежит по бесконечно длинному деревянному помосту и не успевает его спасти, родители убедились, что их сын обладает определенными способностями. Отец сам забыл об этой истории, поскольку произошла она в раннем детстве и память заблокировала воспоминания о шоковой ситуации. Он даже маме о ней никогда не рассказывал.

Родители сразу же строго-настрого запретили сыну распространяться о своих необычных способностях. Особенно следила за этим мама. Практически каждый день она напоминала сыну о том, чтобы он ни с кем не разговаривал на потусторонние темы и вел себя как все. Его даже наказывали, если он забывался и чем-либо в играх или общении выдавал себя. Родители переживали и боялись, что воспитатели, а позже педагоги, сочтут сына сумасшедшим, или над ним будут издеваться сверстники.

Но Витя и сам все прекрасно понимал. Повышенное внимание родителей к необычным способностям сына постепенно сформировало в нем определенную замкнутость, закрытость. Постоянно ему приходилось контролировать свои слова и поведение, думать о возможной реакции окружающих. Самое главное качество, которое ему прививали с детства, – самоконтроль – с одной стороны формировало его волю, а с другой – делало его жизнь намного сложнее.

После, вспоминая свое детство, он часто ловил себя на мысли, что больше всего был похож на разведчика. Такой маленький Штирлиц, старающийся быть как все, скрывавший от окружающих свою непохожесть, свою вторую «потустороннюю» жизнь.

Он нелегко входил в новый коллектив, заводил друзей, или просто знакомился. Ему всегда было сложно сделать первый шаг, начать общение. Поэтому частенько он играл один, и ему не было скучно. Неосознанно стараясь отгородиться от возможного внимания со стороны окружающих, он занимал себя сам, и одиночество формировало в нем самодостаточность. Кроме того, его обособленность и, как следствие, почти отсутствие влияния улицы, а точнее сверстников на этой улице, привело к формированию нестандартного мышления, богатого воображения и фантазии, что во многом способствовало в дальнейшем еще большему развитию дара.

Но с самого детства Витя тяготился своими способностями и относился к ним как к «клейму», не дающему ему жить нормальной жизнью обычного человека. Он страдал, но не мог себя переделать. Несколько раз ему снился один и тот же сон.

Лето, яркое солнце, на небе ни тучки, он во дворе хочет поиграть с другими детьми, но они избегают его. Он что-то говорит им, улыбается, старается быть приветливым, но они все, как один, отворачиваются, спешат уйти. Они все его знают, потому что живут в его дворе, но никто не хочет с ним играть. Вдруг одна девочка – соседка из его подъезда – соглашается поиграть, но к ней тут же подбегает парень. Он чуть старше Вити и живет в доме напротив. Он быстро берет девочку за руку и уводит, четко и громко, чтобы слышал Витя, произнося лишь одну фразу:

– Пойдем, пусть он и дальше остается в своем тесном мирке!

Витя всегда просыпался после этих слов, и всегда его охватывал липкий, холодный страх – страх одиночества.

– Нет! Этого не будет! – твердил он сам себе, пытаясь успокоиться. – Этого не будет!

Постепенно Витя научился пользоваться своими способностями скрыто, не выдавая себя, ни с кем об этом не разговаривая.

Витя ощущал себя тем самым гадким утенком из сказки. Почему-то он знал, что способен на большее. Знал, что когда-нибудь по-настоящему раскроется и станет самим собой.

Закончив школу, Виктор отправился в Омск – поступать в Медицинскую академию. Он решил, что, став врачом, сможет использовать свои способности на благо людям. Кроме того, он рассчитывал, вырвавшись из привычной среды, начать, наконец-то, жить так, как он хочет. Время, проведенное в школе, не принесло ему счастья, и он надеялся получить свое в академии.

Поначалу родители были против и не хотели отпускать сына из родного Нижневартовска, но Витя был настойчив и всегда находил нужные слова. Дольше всего сопротивлялась мама, но и она, в конце концов, поняла, что у сына нет особых перспектив в родном городе.

Витя отправился поступать в Омскую медицинскую академию вместе с другом Мишкой. Тот тоже хотел стать врачом. Последний год они усиленно готовились к поступлению. Именно Мишка уговорил друга поступать на стоматологический факультет. Парни часто мечтали, как уедут в другой город и заживут новой, взрослой, жизнью, будут хозяевами сами себе.

Но Мишка завалил химию, а Витя выдержал все экзамены и был зачислен на факультет стоматологии. Мишке пришлось вернуться домой, а Витя остался один в незнакомом городе.

«Ну и ладно, – думал он. – Пусть так. Новый город – жизнь с чистого листа».

Виктор старался быть максимально общительным и веселым. Он специально поселился в общежитии, хотя родители предлагали ему снять квартиру. Он захотел изменить себя и начал с самого для себя тяжелого. Каждый день ему приходилось знакомиться с огромным, по сравнению с его прошлой жизнью, числом людей. Он еле успевал запоминать имена новых знакомых. Поначалу Виктору было тяжело, он стеснялся, тянуло снова замкнуться в себе, но постепенно, постоянно находясь на виду, контролируя себя, стараясь преодолеть свою скованность, он стал вдруг замечать, что ему начинает это нравиться. Понемногу он стал получать удовольствие от общения. Постепенно количество перешло в качество. Его манера держаться, шутки, смех – все стало более естественным. Виктор даже стал ловить на себе взгляды сокурсниц, чего раньше с ним никогда не было. Он понял, что находиться на правильном пути.

«Гадкий утенок становится лебедем!» – повторял он все чаще.

Постепенно Виктор обзавелся большим количеством друзей, не только в меде, но и в располагавшихся неподалеку политехе и автодорожном институте. Он был вхож в несколько абсолютно разных компаний, и в каждой его принимали за своего, в каждой он находил что-то интересное для себя. Ему нравилось общаться с разными людьми, он, словно губка, впитывал те качества и навыки, которых ему не доставало. Даже в одну не самую хорошую компанию вписался. Причем, чтобы занять в ней свое место, ему приходилось частенько драться, что в свою очередь вылилось в увлечение армейским рукопашным боем.

В меде круг его общения был более интеллектуальным и для того, чтобы соответствовать уровню, помимо учебы приходилось много читать, потому что именно книги и, пожалуй, шахматы сближали его с одногруппниками.

В общежитии несколько человек проявляли интерес к эзотерике. Виктор и с ними очень быстро нашел общий язык

Кифа

Свеча давно погасла, и в келье стало темно. Огонек лампады, мерно подрагивая, освещал лики икон, чуть рассеивая мрак. Схимонах Кифа стоял на коленях и молился, посматривая то на дрожащее пламя, то на образы Христа и Богородицы, тускло освещенные этим слабым огоньком и от этого казавшиеся еще более реальными, почти живыми. Он молился, раз за разом повторяя одни и те же имена…

Тело его было сейчас здесь, в келье, но мыслями он был далеко. Такое часто с ним бывало. Молясь он вдруг чувствовал, как начинало петь сердце. Он испытывал огромный прилив любви. Он будто парил над монастырем, и любовь щедрыми потоками проливалась на монастырь и братию, на мирян, живущих в деревне неподалеку от монастыря, даже на их скот. Он любил каждую живую душу в этот момент, и с каждым желал поделиться той благодатью, которая заполняла его сердце. Он мысленно обнимал лес, реку, поля и летел дальше, дальше во все стороны, испытывая щемящее, безразмерное, вселенское чувство любви к родной стране и всему мирозданию.

Так он молился по несколько часов, почти каждую ночь, словно по спирали поднимаясь все выше и выше, усиливая поток любви, исходящий из сердца. Он молился и благодать, царящая в его душе, щедро заполняла все вокруг.

По щекам текли слезы, но душа его, тронутая той красотой, той гармонией окружающего мира, которая раз за разом ему открывалась во время молитвы, сияла улыбкой. Он молился, благодаря Господа, за то, что тот дал ему возможность познать эту великую тайну бытия. Больше всего он боялся при мысли, что когда-то мог пройти мимо этого чуда. И чаще всего просил Создателя об одном – чтобы Господь даровал каждому жителю земли возможность испытать эту безграничную божественную любовь, которую Кифа чувствовал в своем сердце. Ведь если каждый, хотя бы на долю секунды, почувствует, поймет, насколько велика любовь творца ко всему живому, не станет больше места для ненависти и страха. Тогда каждый сможет внутренним зрением увидеть красоту этого мира и красоту собственную. Ту красоту, которую видел сейчас Кифа. Он ощущал себя пускай маленькой, но частицей мироздания, маленьким цветным камушком в потрясающе красивой мозаике этого мира, а значит частицей Божьего замысла. Он молился, поднимаясь все выше и выше…

Жизнь монаха кажется однообразной. Она состоит из молитв, послушаний, церковных служб, а также сна и еды в небольшом количестве – вот все внешнее ее проявление. Но многие люди делают в своей жизни такой выбор – становятся монахами.

Монахи всю свою жизнь заняты одним важным делом – постоянной молитвой, ходатайствуя перед Творцом за всех живущих людей и весь мир. В этом их сверхзадача и служение Всевышнему, в этом их предназначение, а все остальные занятия и дела необходимы для поддержания этого бесконечного потока обращений.

Схиму монах Кифа принял восемь лет назад, в возрасте сорока трех лет. В монастырь же пришел, когда ему исполнилось тридцать семь.

Иван Остроухов – так звали его в той старой жизни, о которой он успел забыть, а точнее, полностью перестал отождествлять себя с прошлым своим именем, поступками и привычками. Слишком велик был контраст между тем, каким он был, и кем стал сейчас.

Лишь иногда во сне Кифа видел, что он все еще Иван и не стал монахом, живет как прежде, утопая в своих грехах. В эти моменты Кифа вскакивал со своего скромного ложа, расстеленного прямо на полу в келье, начинал молиться, обливаясь слезами, и горячо благодарил Бога за то, что он дал ему шанс спасти свою душу и молиться за спасение других.

Кифа помнил тот день, когда он впервые пришел в обитель. Тогда это решение было спонтанным. Он скрывался от властей и врагов после очередного дела. За несколько недель промотав и пропив те деньги, которые украл вместе с подельниками, он неожиданно для себя, еще не до конца протрезвевший, оказался у монастырских ворот.

В голове тогда была одна мысль: «Здесь меня искать точно не будут».

Воровство было основным промыслом жизни для Ивана. Он не был «в законе», но авторитет в своей среде имел. С семьей не сложилось – где-то под Москвой жила его бывшая жена Ольга, с которой они прожили вместе около года. Но тогда, в начале девяностых, ему пришлось бежать, оставив жену. Она была уже беременна, но он лишь потом случайно узнал об этом. В пьяной драке в кабаке он убил одного и ранил другого бандита – чеченца.

С женой они не были расписаны, он быстро отправил ее к матери в Подольск, а сам бежал из Твери, пообещав вернуться за ней через год–полтора, когда эта история забудется, да так и не сдержал своего слова.

Дальше жизнь его совсем покатилась под горку. Где бы он не оказался, трудности и неудачи преследовали его, проблемы нарастали снежным комом, он несся к неминуемому концу.

Несколько раз его чуть не взяли во время или сразу после ограблений, но он чудом уходил от погони.

Когда в 95-ом во второй раз оказался в тюрьме, Иван приготовился к смерти. Он знал, что по старым счетам придется платить, и внутренне был готов к этому, слишком утомили его последние годы жизни. Он не желал смерти, но и жизнь свою почти не ценил.

Его пытались убить трижды и трижды Бог отводил. Его резали, душили, избивали до полусмерти, но он все равно каким-то чудом выкарабкивался и выживал.

Тогда Иван не понимал почему, да он особенно и не думал об этом. Каждый раз, перед тем, как потерять сознание, он думал одно и то же: «Ну вот! Наконец, это все закончится!»

Он не боялся смерти, в эти моменты он искренне ее желал, потому что слишком устал от той своей жизни, но зато потом, в тюремной больнице, жить хотелось очень. Что-то внутри него из последних сил цеплялось за жизнь, боролось за каждый вздох, каждую минуту бытия.

Перед освобождением ему снова повезло. Братва подкупила охрану, его выпустили на три дня раньше срока, и Иван разминулся с теми, кто так страстно желал встречи с ним.

Находясь на свободе, он вновь бежал. Ему нельзя было расслабляться, поскольку его враги отличались завидным упорством.

Он снова воровал, переезжая из города в город. Однажды, после очередного запоя, которые случались с ним все чаще и чаще, в похмельном бреду, он увидел Богородицу. Лик был светел и ярок, но печален. Дева держала на руках младенца. Она плакала о судьбе Ивана. Младенец же, напротив, улыбался, он манил его к себе.

Что-то знакомое было в этом образе. Лицом дева очень напоминала ему кого-то, он никак не мог вспомнить кого, а потом понял. Это было лицо Ольги…

В тот день Иван, проснувшись, впервые не захотел нажраться, да и похмелье как-то сразу прошло. Ни головных болей, ни ломоты во всем теле не было. Решение оформилось в голове само собой. Словно вспышка молнии, озарившая на секунду ночную тьму, возникшая мысль вдруг указала реальный и, пожалуй, единственный нетрагический выход из ситуации.

Посидев на диване минут десять, обдумывая сон и озаривший его замысел, примеряя его к себе, он неожиданно для себя осознал, что это действительно то, чего он желает, что нужно ему на самом деле. Он решил поехать в ближайший монастырь.

Дальше он встал и быстро, будто за ним снова гнались, принялся за дело. Он собрал деньги – все, что оставались у него с последнего дела. Свои немногочисленные вещи быстро отдал соседке по коммуналке. Затем отвез деньги священнику, служившему в небольшой церкви на окраине города, попросив помолиться за его грешную душу. Священник, словно почувствовав природу денег, сначала воспротивился и не хотел брать, но когда услышал, что Иван просит благословения отправиться в монастырь послушником, принял их, сказав, что передаст все на нужды недавно организованного рядом с ними детского приюта. Затем батюшка благословил Ивана.

Сто пятьдесят километров от церкви до монастыря Иван прошел пешком, повторяя единственную молитву, которую буквально вбила в него бабка, – «Отче наш».

Он упросил взять его трудником в монастырь. Через полтора года жизни в обители очень медленно, сам не замечая изменений, Иван стал другим человеком. Постоянный физический труд, простая монастырская пища, аскетичные условия и приобщение к религиозной жизни постепенно преобразили его.

Первые месяцы было очень тяжело. Постоянно хотелось выпить, разные мысли лезли в голову, особенно о том, как можно было обокрасть монастырь, ведь в храме, да и в административном здании было достаточно ценных вещей.

Сначала он искренне расстраивался и считал, что он неисправим, что быть вором – его судьба, а потом стал замечать, что мысли эти будто бы и не его собственные, а приходят со стороны, словно кто-то нашептывает их ему в минуты слабости, особенно, когда хотелось выпить или курить.

Он действительно испугался и обратился за советом к старцу Алипе. Этот иеромонах – весь его образ, манера говорить и вести себя с окружающими – с первой встречи в монастыре произвел на Ивана неизгладимое впечатление.

Именно так он и представлял себе монаха, а еще почему-то появилось ощущение, что он очень давно знает Алипу, хотя видел его впервые. Да и Алипа сразу расположился к новому труднику, всегда тепло приветствовал его при встрече.

И в этот раз, когда Иван обратился за советом, он внимательно выслушал его путанный, несвязный рассказ и соображения о том, что с ним происходит. Немного подумав, Алипа сказал:

– В этом нет ничего необычного, друг мой. Если ты хочешь стать монахом, то должен быть готов, к тому, что эта борьба в твоей душе, в твоем сознании, в твоем сердце продолжится и будет постепенно нарастать.

– Борьба с чем? – не понял Иван.