– Зато я ничего не понял, – смиренно отвечал Вавилов.
Он был сильно удивлен. Этот человек, с которым они давно сотрудничали, казался ему адекватным и умеющим из гор околомузыкального мусора выцепить нечто стоящее. Впрочем, они частенько ругались из-за текстов, которые в сочетании с Женькиной музыкой превращались в песни… Но тут композитор осаживал сам себя упрямыми фактами, среди которых имелись трое детей, нелюбимая жена и неумение писать стихи. А раз сам не умеешь, нехрен выпендриваться. Но сейчас он был абсолютно уверен, что создал не просто стоящую, но гениальную вещь… и вот такая реакция.
– Я же тебе говорил, мне хитяра нужен! – захлёбывался слюной продюсер. – Хитяра! Какая ещё, в жопу, опера? Какой мюзикл? Твою мать…
– Ну так это популярно. Зрители любят мюзиклы, и рок-оперы тоже, – начал Женька спокойно и миролюбиво, но тут резьба треснула, – Какого ты вообще орёшь на меня? Ты кто, блин, такой? Что ты умеешь делать своими руками? Выпрашивать бабки у того, кто умеет их зарабатывать, и отдавать тому, кто умеет что-то делать сам? Творец хренов, ты же ничтожество в творческом плане…
– Сам ничтожество, алкаш чёртов! Неделю бухаешь, неделю работаешь… Да с тобой никто дела иметь не желает. Ты за каким лешим на прошлой неделе эту блядь старую безголосой пенсионеркой обозвал? Ты должен быть счастлив, что она исполняет твои песни, – орал продюсер, благо все помещения в продюсерском центре были осчастливлены мощной звукоизоляцией, и можно было не опасаться помешать очередному дарованию записывать хиты. – Тебе кто позволил? Она была звездой ещё до твоего рождения, а теперь она работать со мной отказывается, козлина…
– Кто козлина? Она? Согласен. И да, безголосая пенсионерка, пропила-прокурила всё что можно. Не можешь, не пой. И вообще, на пенсию надо уходить вовремя, а не вперёд ногами.
– Ты козлина! На неё до сих пор залы собираются, а тебя по имени никто не знает. Наш долбанный Моцарт, видите ли, не любит публичности. Оперу он написал… Катись отсюда! – создатель звёзд сейчас был похож на припадочного, – Ищи другого идиота, который с тобой работать будет. Ты же всех текстовиков заклевал, что они пишут муру, не достойную твоей гениальной музыки. Боюсь представить, что будет с тем, кто согласится написать текст для твоей оперы… Массовое самоубийство поэтов…
– Массовое самоубийство бездарей и дилетантов, вероятно… Поэта таким не испугаешь… Да где его нынче найти?
– Не заговаривай мне зубы, я с тобой больше не работаю.
– Да пошёл ты… – Вавилов ушёл и щедро хлопнул дверью, которая – очень непредусмотрительно – не имела доводчика.
Продюсер вяло выматерился и полез собирать с пола грамоты, дипломы и кубки, упавшие с настенных полок от удара двери. Он понимал, что сейчас потерял талантливого композитора, одного из лучших, возможно, гениального. Вот черт его дернул позвать Вавилова на запись его песни неделю назад? Ну да, Женька прав, но эта, может и не такая старая, но дура, которой действительно лучше бы больше уже никогда не петь ничего, кроме колыбельных внукам, прогрызла ему – продюсеру – весь мозг, требовала чуть ли не линчевать этого, с её возраста, малолетнего говнюка, а лучше сжечь на Красной площади. Продюсер ползал по полу и раздумывал, что делать дальше.
Помириться с Вавиловым можно только, окончательно и бесповоротно покаявшись. И то не поможет. Он – Вавилов – гордый, он просто так не вернется… Но для этого придется поругаться со старой клячей, которая петь разучилась, но возможностей не растеряла и может накрыть его центр таким колпаком, что он будет на пенсии бутылки собирать по помойкам. «Напенсия» представлялась, к сожалению, не такой уж и далекой, и мысли о безбедном существовании победили. Он налил себе виски, вооружился телефоном и начал обзванивать коллег, рассказывая всем, какой Вавилов мудак, что он не просыхает и хамит народным артисткам. Коллеги поочередно слушали, вздыхали – у каждого таких алкоголиков вагон и тележка, качали головами – даже через телефонную трубку было видно, как именно, не одобряя поведение талантливого композитора в отношении поистрепавшихся звёзд эстрады…
Через три месяца мытарств, от последнего из этих вот вздыхающих и не одобряющих, Евгений узнал, что вариантов найти продюсера для постановки своей рок-оперы у него нет не только в Москве, но и в России в принципе. Этот последний очень высоко ценил талант композитора, но вкусную еду, качественную выпивку, молодых проституток и семейный уют в свободное от работы время ценил всё-таки сильнее, поэтому…
– Евгений, у тебя нет шансов. Никто из цеха не согласится с тобой работать. Или ищи спонсора за пределами тусовки сам, или пора валить…
Тогда и возникла бредовая идея продать родительскую квартиру. Папенька, подавшийся в предпоследний год века в депутаты, за два срока работы на благо россиян успел создать неплохой личный стабфонд, поэтому в начале восьмого года из нулевых вместе с матерью свалил в приобретённое гнёздышко на Адриатическом побережье на заслуженный отдых. Отношения у Женьки с родителями никогда не отличались особой теплотой и близостью, поэтому никаких слёз и расстройств не было. Квартиру на Тверской переписали на сына, чтобы не тратить деньги на коммуналку и налоги. Так что руки у Вавилова-младшего были развязаны…
Евгений с тоской и отвращением посмотрел на дом, в котором жил нынче… Кавалер, почувствовав его настроение, грустно заскулил…
Скорая помощь.
Актриса
Странно начавшийся день, ознаменовавшийся странной встречей, продолжился вполне стандартной вечерней попойкой у Погодина, на которой каждая козявка без слуха, голоса и признаков таланта, но с некоторым количеством подписчиков в соцсетях, мнила себя звездой. Утро следующего дня началось, по обыкновению, в два часа пополудни. Душ, «Болконский» безо всяких странных знакомств, в планах поход по магазинам. Но он не состоялся.
В половину пятого Фёкла, завершив завтрак, вернулась к себе под крышу. Три чашки кофе и круассаны «прощай диета» в который раз частично вернули её к жизни, но что-то было не так. Фёкла всё списала на похмелье, подумала было осуществить не состоявшийся вчера плановый шоппинг – прогуляться в ГУМ за клатчем от «Прада», но потом решила, что без клатча пока проживет, а без целительного сна вряд ли, и прилегла на часок поспать. Будильник, сообщивший, что час прошёл, с трудом заставил её оторвать голову от подушки. Что-то было вообще не так, как надо. Фёкла не сразу поняла, что у неё жар. С трудом найденный старый ртутный градусник подтвердил это, показав тридцать восемь и семь. И тут зазвонил айфон.
– Чёрт… Алее, – Фёкла с трудом нашла трубку в простынях. – Кто?
– Тань, ну ты чего? Сегодня же тусовка у Федоровича. Там Николаевский будет. Ты готова? Где пересечёмся? – заканючила в трубку Лиза Стасова.
– Лизок, какой нафиг Федорович, у меня температура, я умираю, мне так плохо…
– Ох… – Фёкла ждала, что Лиза начнет сейчас уговаривать её подлечиться шампанским и всё-таки поехать, но всё пошло наперекосяк. – Тань, ну и ладно, чего мы там не видели у Богдана? Давай я лучше приеду? Тебе что-нибудь нужно?
– К-к-куда приедешь? – Фёклу-Татьяну теперь морозило. Она ожидала чего угодно: от уговоров забить на состояние и пойти до обвинений в том, что она плохая подруга. Ведь она считала Лизу богатой, жадной и недалекой стервой. Видимо, в РАТИ51 Елизавету учили не зря.
– Ну, как куда? К тебе? У тебя парацетамол есть? А варенье малиновое? Кашель, насморк? Какие симптомы, кроме температуры? – задавала приземлённо-бытовые вопросы Лиза. Знала бы она, какого мнения была о ней Фёкла, впрочем, как и вообще о всех в их актёрской тусовке, наверное, и спрашивать бы не стала. Но проблема в том, что Лиза была доброй. Отец с детства приучил её помогать тому, кому нужна помощь. Поэтому, всё детство под крики матери в родительском доме обязательно наличествовали пара-тройка выброшенных хорошими людьми щенков и несколько подзаборных котят, которые ждали, когда их пристроят в добрые руки. Узнав, что подруге плохо, Лизавета предложила первое, что пришло ей в голову – приехать и помочь.
Фёкла была в полном ауте. Второй раз за последнее время разные люди предложили ей помощь. Просто так… Она молчала…
– Тань, ты там жива?
– Пока жива вроде… но не уверена… что-то у меня с головой не в порядке…
– Ну так, а что ты хотела? У тебя температура. Ладно, лезь под одеяло и отдыхай. Я еду. Перетопчется Богдан. Здоровье важнее.
В трехэтажном особняке в Барвихе Лиза, как была в джинсах и толстовке – уж сколько раз Вадим, её муж, ругал её за такой нестатусный гардероб – спустилась с небес третьего этажа на землю первого и села на ступеньки в холле, завязывая «мартинсы».
В четырехкомнатной квартире под крышей по адресу Тверская 6 на круглой кровати тряслась Фёкла, даже уже не понимая от чего: от холода, от температуры или от истерических слёз. Последний раз так вот бескорыстно, задаром, о ней заботилась мать, когда Фёкла ещё училась в школе. «Блин, как оклемаюсь, надо маме позвонить», – подумала она и провалилась в тяжелый сон.
Примерно через час начинающую актрису разбудил стук в дверь. Она с горем пополам доползла до источника звука, потеряв по дороге одно из одеял. Источником шума была Стасова.
– Ну ты здорова спать! Я уже минут пять стучу, а до этого звонила. – Лиза шлёпнула на пол объемный пакет. – Я тут всё привезла, лекарства всякие, варенье там… пошли лечиться! – приказала Лиза. Фёкла вынуждена была посторониться. Она закрыла входную дверь, потащилась в спальню и напоролась на Стасову. Та стояла в двери спальни и обозревала масштаб бедствия.
– Так, – наконец, выдавила она, – сначала драим палубу52…
Совет в Бутово.
Посланники
В жилище в прошлом популярного композитора Вавилова творился шабаш. Моцарт сидел на рояле и флегматично ждал, когда перестанет орать и бегать туда-обратно Бетховен, и прекратит материться Довлатов. Остальные посланники тоже возмущались, но чуть потише. Одри Амадеус звать не стал во избежание нервного срыва от увиденного.
– Хмм… Итак, господа, все успокоились? Дайте уже сказать. Я позвал вас, чтобы вы мне помогли. Бог же говорил, что мы все должны друг другу помогать?
– Ну говорил, – подтвердил Пушкин, – и что? Он, видимо, ошибся… тут не мы нужны, это работа для Геракла… ну или для гастарбайтеров…
– Вольфганг, ну, признайся, это ты такой срач развёл? – спросил Чехов.
– Che cazzo! – раздался вдруг возглас. Все замерли. Нет, ну кто бы ещё… ну что бы Кароль ругался… Да ещё такими словами. – Ну что за помойка! Почему тут какая-то еда бывшая на полу валяется? – Войтыла вляпался в останки пиццы, которые уже несколько дней лежали на полу. В плохом освещении комнаты многое оставалось невидимым.
– Ну вот, бывает и такое. Бывший Папа Римский ругается матом… O tempora, o mores!53 – прокомментировал ситуацию Довлатов.
– Просто Кароль только что стал жертвой беспримерного свинства моего подопечного, – засмеялся Моцарт. Он опять вовсю кривлялся. Он картинно встал на колени прямо на рояле и пустил слезу. – Засим я вас и позвал. Помогите убрать эту помойку. Один я тут до следующей миссии прокувыркаюсь.
– А болезный твой где, друг Моцарт? – вдруг поинтересовался Довлатов.
– Ах да… что-то его давно нет. Он отправился выгулять свою собаку и в магазин за провиантом. Ему в отличие от нас надо есть. – благожелательно пояснил Амадеус и зло продолжил. – Но принесет пиво – убью.
– Не произносите при мне это слово – пиво. Мне до сих пор его слышать тошно, – застонал Пушкин. – Вообще, Вольфганг, ты в своем уме? Вот сейчас вернется твой протрезвевший пациент, увидит нас, кого-нибудь узнает… Что ты ему скажешь?
– Вот, да, Амадей… Ты же второй сутки убеждать он, что ты не глюк, не актёр, а тот самый Моцарт… А сейчас ты сказать ему, что ты актёр и мы твой друзья из провинциальный театр… так? – активно размахивая руками, спросил Бетховен. – И я ради этого бросить чудесную компанию… Сидеть, пить коньяк, говорить за жизнь… а тут этот зальцбургский жлёб со свой сигналь…
– Ого, а это уже интересно, – присвистнул Довлатов, – что за компания, старина Людвиг? Где был, с кем пил?
– С мой подопечный и его друг. Друг звать как ты – Серж. Фамилия у него такая… на butter похожа… как же его… вот! маслё, что-то с маслё связано… вот… – прогудел Людвигван.
– Сергей Масловский?! – выкрикнул Довлатов. – Но как? – он повернулся ко всем присутствующим и пафосно произнес, указывая пальцем на Бетховена, – На его месте должен был быть я!
– Напьёшься – будешь54, – процитировал Моцарт советскую киноклассику и показал Довлатову язык. Он тоже готовился к миссии в столицу России.
– Ничего не понял, – грустно сообщил потолку Войтыла.
– Кароль, ну что тут непонятного? Мы с вами, как два идиота, роемся в прошлом нашего подопечного, рискуя попасться в его квартире, а этот упёртый немец в это самое время с ним выпивает на брудершафт, – проворчал Довлатов. – Жаль нас там не было. Может, нашли бы к чему прицепиться.
– Ладно, хватит галдеть, – вступил Чехов. – Амадеус позвал нас на помощь – так давайте уже делом займемся. Тут же невозможно находиться, сплошная антисанитария… Это я вам как врач заявляю.
– Да, давайте уже разгребёмся, и я пойду досыпать. Или мы ждём малышку Одри? – влез Пушкин.
– Алекс, ты неисправим. Одри не будет. Я не стал её звать в эту клоаку. Ей здесь не место.
Противоположности и кинокорм.
Актриса
– Привет. Ты тоже снимаешься или из группы? – худая девушка лет двадцати смотрела на Фёклу сверху вниз. Она не отличалась модельной внешностью, хотя буйным коричневым, ближе к черному, кудрям и миндалевидным голубым глазам Рафаэлевой Мадонны позавидовали бы многие. На ней не было модной брендовой одежды – обычные рваные джинсы в наборе с самой обычной футболкой. Но, судя по вопросу, она точно снималась в сериале. Преимущество её взгляда объяснялось просто – Фёкла сидела. И не просто так филонила, а меняла промокшую во время съемок предыдущей сцены обувку.
Сериал о современной банальности про разведёнку с детём и непрекрасного принца с непритязательным названием «И будет вам счастье» не предусматривал большого бюджета и гардероба, в связи с чем, актёры второго и последующих планов снимались в своей собственной одежде. Новые замшевые сапоги от «Гуччи», неделю назад купленные на очередной папиков транш, не выдержали противоборства с подмосковной грязью и теперь могли похвастаться толстым слоем глины, дырой в шве и мокрыми стельками. Аж хлюпало. Пришлось снять и переобуться в выпрошенные у костюмера старые кроссовки. Фёкла жутко злилась. И сапоги жалко, и статус сразу сравнялся с кроссовками. А тут ещё какая-то невзрачная на вкус Фёклы девица сомневается в том, что она актриса.
Фёкла очень бдела за фигурой. Каждые несанкционированные сто грамм кровавыми шрамами оставались на её сердце. Она гордилась и высоким ростом, и тонкой талией, и силиконовым бюстом, и широкими бедрами. И сейчас думала о том, что из них двоих только она достойна сниматься пусть и в паршивом сериале. Но, режиссёр, видимо, был другого мнения. Как выяснилось позже, у Лизы роль была даже значимее, чем у Фёклы.
– Ну да, снимаюсь. Ты, стало быть, тоже? Меня Фёкла зовут. Фёкла Жемчужная. – грубовато ответила она.
– А я Лиза. И да, тоже. Я играю домработницу главной героини. Я только приехала – к стоматологу ездила. Меня Игнатий отпустил.
Игнатий числился начинающим режиссёром. По окончании обучения в главной киноцитадели в доме номер три на улице имени немецкого коммуниста55 Игнатий Мильшень не стал заморачиваться насчет поисков новых форматов и вдохновения, не имел задумок снять что-то великое и вечное, зато имел цель небедно жить, вкусно есть и не сильно утомляться. Поэтому пристроился на канал и тихо-мирно снимал слезливые мини-сериалы, в которых иногда участвовали не самые плохие артисты.
Обратить свое пристальное внимание на Лизу Стасову ему посоветовал снимающийся в его опусе ради денег народный артист, который по совместительству был у Лизы мастером курса. Узнав, кто у Стасовой муж, Игнатий просто-таки загорелся целью снять её получше – вдруг через неё получится заиметь спонсора на какой-нибудь проект. Он даже взял её на достаточно крупную роль, хотя сначала планировал только в массовку.
Двадцадвухлетнюю Фёклу же на эпизодическую роль продавщицы магазина привел её папик через знакомого журналиста в службе информации телеканала. У того естественно нашлись знакомые в службе кино и сериалов – и вот Фёкла сидит, разглядывает кроссовки и злится на новую знакомую.
– Что-то я тебя раньше не встречала… Ты где-нибудь ещё снималась?
– Почти нет, это вторые мои съёмки. Я ещё учусь. РАТИ56, третий курс. У нас это не сильно приветствуется. Да и муж не разрешает…
– Странно, а зачем ты тогда учишься? Тебе разве не хочется сниматься или в театре играть? Да и вообще, причем тут муж? Какое право он имеет запрещать тебе строить карьеру? Деньги, фестивали, слава…
– Всё так, но он считает, что актёрское образование исключительно для баловства, а так я должна заниматься домом и им. А мне, хочется, конечно, но куда не приду, всегда подкалывают, что меня позвали только из-за Вадима. А я и сама не дура…
Фёкла задела за живое, и Лиза готова была заплакать прямо сейчас.
– Эээ, не реви… – Лиза уже всхлипывала. – Что я такого спросила-то? Ну уйди от него. Кто-он такой-то? Олигарх? – иронично спросила Фёкла.
– Почти, – на полном серьёзе сказала Лиза. – Вадим Стасов, владелец Мультибанка.
– Ну ни фига себе! Он же ста… – начала Фёкла и запнулась… её папик, по совпадению один из вице-президентов в этом же банке, был не сильно моложе. – Ну то есть, не такой уж и …
– Да старый он, сама знаю, – проворчала Лиза. – Но я его люблю.
– Его или его деньги?
– Его. – Лиза резко развернулась и пошла к гримёрам.
Фёкла, оставшись одна, подумала о том, что всё это странно. Ну чего она так вздернулась, эта странная девица. Это же нормально, завести себе богатого мужика и жить за его счёт. Любая девушка хочет именно этого. И как только у этой Лизки с её-то неказистой фигурой получилось зацепить самого Стасова? Тут размышления Фёклы были прерваны криком помрежа.
– Работаем! Сцена двадцать четыре – дубль один. Все в кадр!
Актёры и массовка забегали по площадке. Сцену сняли с седьмой попытки. А потом Игнатий объявил обед, и все актёры расползлись кто куда. Кучковались согласно статусу и гонорарной ведомости. Фёкле не хотелось обедать в одиночестве, и она решила присоседиться к Лизе. Ну и поболтать ещё.
– Лиз, ты не обижайся. Я, может, что-то не то сказала, но…
– Да ладно, проехали…А как тебя зовут по-настоящему? Всё-таки Фёклами сейчас никого не называют, да и кровей цыганских в тебе вроде нет.
– Ну да, пришлось взять псевдоним. Два года назад ставили студенческий спектакль. Первая главная роль. Режиссер посоветовал придумать другую фамилию. Типа моя плохо звучит. А так я Таня Просова. Я Щепку57 заканчиваю в этом году. И вообще-то я сама рассчитывала на роль домработницы…
– Хаха, какая из тебя домработница! У тебя типаж неподходящий. Ты потенциальная главная героиня…
– А ты у нас характерная актриса? – выгнула бровь Фёкла.
– Видимо, да. По современным канонам главная героиня чего бы то ни было – стройняшка-фитоняшка с накаченной попой, ногами от ушей, головой без мозгов и при четвертом номере. Я не подхожу под описание.
– Ну да, не поспоришь. Ты скорее Золушка только не с принцем, а с королем…
– Тань, не завидуй. Нечему особо. У Вадика слишком много требований. А больше всего я ненавижу всякие тусовки, на которые приходится ходить с ним. Для жён его друзей я слишком не гламурна. Ну и они все старше меня лет на пятнадцать минимум. Мне больше нравятся актёрские сборища. Завтра, кстати, вечеринка у Мити Козина в «ЖанЖане». Пойдёшь со мной за компанию?
– Ой, круто! Я только за. Витюша пока занят, так что до пятницы я абсолютно свободна.
– А Витюша – это…
– Мой спонсор. Он мне квартиру купил на Тверской. Ну в смысле не мне, но я в ней живу…
– Хорош хомячить. Все на площадку! – крик Игнатия нарушил обеденную идиллию.
– Ну вот, ладно, решено. Завтра в восемь вечера в «ЖанЖане». Пошли работать, – Лиза выкинула пластиковую миску из-под доширака и бодро потопала на грим…
Не позвать ли нам старушку?
Актриса
– Тань, отомри! Ты чего зависла? Температуру давно мерила? – жена банкира, взмыленная, со шваброй наперевес стояла в двери кухни, где в трёх одеялах сидела изгнанная из спальни Фёкла.
Стасова только закончила убирать спальню и ванную. Теперь надо было заняться лечением и уложить болезную. А потом привести в порядок остальные комнаты.
– Ты там решила отдраить всё до стерильного состояния? – попыталась пошутить Фёкла. Получилось плохо.
– Вообще надо бы, но мне это не по силам, – фыркнула Лиза и вручила Фёкле градусник. – На, мерь, – Стасова взялась за посуду на кухне.
Изъяв через семь минут инструмент для измерения температуры, Лиза обнаружила там тридцать девять и шесть.
– Блин, надо бы тебе врача вызвать.
– Нельзя, – попыталась возмутиться Фёкла, – газетчики узнают, понапишут всякой ерунды.
– Ну не того мы с тобой калибра птицы, чтоб так интересовать журналистов.
– Мы – нет, а твой Вадик и мой Витюша очень даже. Жена Стасова лечит от гриппа официальную любовницу Добровольского. Нам с тобой пиар, а им удар… по имиджу, а Витюше ещё и по голове от жены.
– Ну, слушай, я не врач, а посоветоваться с кем-нибудь опытным надо. Мою мать спрашивать бесполезно – она последнее время совсем не от мира сего стала – только морщинами своими несуществующими интересуется.
– Моей тоже лучше не звонить – я и так редко звоню, а тут здрасьте, позвонила – и сразу жаловаться на жизнь. Слушай, я не знаю, что это было вчера… мне уже кажется, что бред… В общем, пришла я утром, в полтретьего, в «Болконский», а там за моим столом сидит какая-то старушка… – Фёкла рассказывала медленно, со скрипом. – Так вот, она меня, наверное, загипнотизировала, но я ей всё про себя рассказала, вот вообще всё.
– Пин-коды от кредиток тоже назвала? – хихикнула Лиза.
– Возможно… я не помню. Видимо, тогда уже заболевала. Я к чему, она мне телефон оставила, типа, вдруг мне захочется поговорить, ну в жилетку поплакать…
– И что?
– Ну просто, ей за шестьдесят. Наверное, и дети есть, а, может, и внуки… и опыт в лечении гриппа…
– Это мысль. Будем надеяться, что она не аферистка. Так, ты шагай в койку, а мне дай номер, я позвоню.
Фёкла уползла, а Лиза покрутила в руках салфетку и решительно набрала номер.
– Анна, здравствуйте. Меня зовут Лиза, я звоню из-за Фёклы. У неё, кажется, грипп. Мы не самые большие специалисты в медицине, а врача вызвать нельзя по некоторым причинам. Может быть, вы можете посоветовать, чем её лечить? Если не трудно…
– Деточка, – умилилась Одри кукольному голосу Лизы, – разумеется, я помогу. Я живу в соседнем доме. Через несколько минут зайду. Мне так будет проще понять ситуацию.
– Да, конечно. Квартира двенадцать… – Стасова удивленно уставилась на смартфон, потом пошла в спальню.
– Она сказала, что живёт рядом и сейчас зайдёт. Хорошо я хоть в спальне успела убраться.
– Как это зайдёт? – если бы Фёкла могла, она бы подпрыгнула. – А вдруг она на журналистов работает?
– Тань, не кипишуй, ты уже раз доверилась ей. Придется ещё раз.
Естественно, ни в каком соседнем доме Одри-Анны не было. Она прогуливалась по ЦУМу и пыталась хотя бы примерно понять, в каком обществе вращается её подопечная.
Каждому по возможностям.
Посланники
– Значит так. Сейчас твой алкаш придет, бегом ставишь ему укол, – Чехов дал Амадею заряженный шприц, – он отключается, а мы наводим тут цивилизацию.
– Хм… но я не умею… – попытался было протестовать венский классик.
– Это по силам даже тебе. Тычешь в любое место на руке или ноге. Можно в зад. Он не должен нас видеть.
Посланники спрятались в дальней комнате. И как раз вовремя. Зашуршал замок, Моцарт кинулся в прихожую, скрипнула дверь, Кавалер вырвался из рук хозяина и ринулся проверять свои владения, таща поводок по грязи. Дальнейшее заняло секунд тридцать.
– Ррр, ававававав… – разорялся собачий сын. Раздался какой-то шум.
– Блядь, вот же падла кусачая! – взвизгнул бас.
– Уберите der hund… собакъ – у меня аллергий! – закричал кто-то с акцентом.
– Старина, не обижай песика, – сказал ещё один голос, но, видимо, было поздно, потому что Кавалер обиженно заскулил.
– Что там творится, твою мать?! – гневно спросил Вавилов у Моцарта и тут же стал тихо оседать на пол. Он даже не почувствовал укола.
– Готов, – крикнул в направлении комнаты один из создателей Фигаро.
Из-за косяка показались лица посланников. Чехов сориентировался первым, вышел и помог Вольфгангу перетащить тушку Вавилова подальше от порога, чтобы закрыть дверь.
– Отлично, часов семь он проспит. А теперь – за уборку, – провозгласил Чехонте. – Сергеич, перестань собаку тискать, пусть его бегает.
– Но у меня есть аллергий! – Возмутился Бетховен.
– Нет у тебя, Людвигван, никакой «аллергий» и быть не может, ибо ты умер сто девяносто два года назад. – отрезал деревенский доктор.
– Итак, господа, имеем три мелких камеры, одну кюхен, одну ванную, один клозет и вот это странное пространство. Всё одинаково засрано. Итого шесть помещений. Нас тоже шестеро. Тянем жребий? – Огласил фронт работ Амадеус.
– Нихт, сразу видно друг Моцарт, что ты никогда сам не убирался, всё горничные да кухарки, – ответил за всех Довлатов. – Начинать надо от самой дальней комнаты, потом кухня, потом санузел.
– Что есть санузел? – деловито включился в разговор Войтыла.
– Ну, иль баньо это, по-вашему, Кароль.
– Ох, scusarmi… – смутился Папа Римский в отставке.
– Гут, Серж, тебе, наверное, лучше знать. Руководи! – разрешил Моцарт
– Тогда, для начала сгребаем мусор, – скомандовал Довлатов и скинул со шкафа какую-то коробку. Из неё выпала целая куча фотографий и комок пыли. Установить, чего было больше, не представлялось возможным.
– Апчхи, апчхи, аааа-пчхи…кхе-кхе… – расчихался, а потом и закашлялся Бетховен.
Наскальная живопись.
Певец, журналист, студент, школьница
– Кхе-кхе-кхе, – опять закашлялся Кенар, затянувшись сигаретой. Они с Масловским уже в третий раз сходили за добавкой в гастроном – успели прям перед закрытием – и всё ещё сидели на кухне у Кенара.
– Завязывал бы ты курить, Борь. Хреново кашляешь. – посоветовал товарищ. – Может, к врачу сходить?
– Да думал уже об этом, что-то я действительно кашлять стал больше, чем обычно. Но это из-за курения.
– Кстати, насчет этого… Я всё спросить хотел, вы же певцы голос должны беречь, нет? А ты, сколько я тебя знаю, куришь…
– Ну так не только я. Шаляпин, Соткилава58, Магомаев59 – курили, Доминго60 до сих пор дымит.
– Давай за Доминго, пусть дымит дальше! – поднял тост Масловский.
– Давай! – чокнулись, выпили. – Ну а я, как в армии начал, так и не брошу никак. Меня в Гнесинке профессора каждый божий день воспитывали на эту тему… считай дополнительная лекция. – пьяно ябедничал Кенар. – А их и так хватало. По шесть пар в день. Кстати, забавно, больше всего времени в расписании занимало сольфеджио…
Занятие по музыкальной грамоте снилось пребывающему в глубоком медикаментозном сне Вавилову, пока группа энтузиастов в составе двух композиторов, поэта, писателя и Папы Римского под руководством пьющего писателя-эмигранта наводила парадиз в его трехкомнатной обители.
Стадо начинающих музыкантов расположилось в самой большой аудитории, ибо занятие было общим для двух групп: композиторы и оперные вокалисты – ажно сорок восемь будущих звёзд. Сидят в шахматном порядке, чтоб не списывали. Помощница Петрачеллы играет диктант, сам – ходит по рядам, а студент Вавилов витает в облаках.
Он записал мелодию с первого раза, а теперь, развернув нотную тетрадь на последней странице в меру своих средненьких художественных способностей пытается нарисовать портрет возлюбленной – дочери соседей Юли. И мучается почти гамлетовским вопросом: любить или не любить. Хотя, кому и когда помешала настоящая любовь? Но дилемма студента Вавилова подробно описана в статье сто тридцать четыре УК РФ – совращение несовершеннолетнего. Юльке сегодня исполняется только шестнадцать.
И ведь никому не объяснишь, что девочка давно созрела, весит шестьдесят четыре килограмма живого веса, у неё полный третий номер и она сама хочет и на шею вешается. С учетом Юлькиного напора и собственных чувств сопротивляться Евгению было всё труднее. Однако, мысль о том, что устроят её родители вообще и, в частности, маман, если узнают об их пока не случившейся связи, приводила его в ужас.
Нет, скорее всего соседи не имели бы ничего против такого потенциального зятя. Хороший мальчик, сын главреда одной из главных газет эпохи и доцента университета, в котором они сами мучили студентов, учится ни много ни мало в Гнесинке, а значит имеет тягу к прекрасному… Хороший такой бэкграунд… Если бы речь шла о его романе с их старшей дочерью, которая была на три года старше Женьки.
Сестра Юли в это время училась на последнем курсе главного питерского университета. Учитывая доцентско-профессорский состав родителей, она вполне могла бы учиться в цитадели знаний имени мишанинского энтузиаста61, но предпочла уехать. Причиной тому был как раз сосед Женька… который сейчас сидел в аудитории Гнесинки и продолжал рисовать в нотной тетради портрет её младшей сестры.
Проходивший мимо Петрачелла увидел сию живопись и решил, что студент вконец обнаглел и просто филонит от диктанта. Средненький музыкант и плохой учитель не придумал ничего лучшего как треснуть студента Вавилова по затылку первым, что попало в руки. Этим первым оказался свернутый в трубку сборник фуг Баха.
Кощунство, конечно, так использовать творения Иоган-Себастьяныча, но Петраков был неудержим. Если бы вдруг какой-нибудь просветленный мозг в Министерстве образования предложил вернуть систему телесных наказаний в высших учебных заведениях, Петрачелла голосовал бы за это первым. Но пока это было только мечтой…
– Больно же, Пе… Юрий Алексаныч, за что? – возмутился побитый Женька.
– Вавилов, – почти визжал препод, – вы находитесь на уроке сольфеджио, а не живописи. А за диктант я вам ставлю неуд…
В потенциальном Моцарте вспыхнул гнев – мало того этот самодовольный болван в профессорском звании отвлек его от мечтаний, так ещё и двойкой грозится.
– Это ещё почему? – тихо и зло спросил Женька.
– Ну как же, – Петрачелла потихоньку успокаивался, возвращался к своей саркастичной манере разговора и начинал играть на публику, – у нас тут диктант, знаете ли, пишут, – он провел рукой по аудитории. – А будущий гениальный композитор Вавилов изволит заниматься наскальной живописью. А между тем, Светлана Викторовна уже сыграла диктант три раза и персонально для вас его повторять не будет.
Петраков просто раздувался от самодовольства.
– Все сдаём тетради, кроме Вавилова.
– Может быть, я всё-таки тоже поучаствую? – так же громко ответил Евгений.
– Юноша, я не силен в живописи и вряд ли смогу оценить качество вашего рисунка и конвертировать его в оценку за ненаписанный диктант, – исходил желчью Петраков.
– Ну почему же ненаписанный? Вот мой диктант, – Вавилов развернул тетрадь в нужном месте. – И если вы его не примете, я пойду жаловаться к ректору…
Петрачелла брезгливо взял в руки тетрадку и… сделал то, что никогда бы не сделал его коллега Мирзоян. Тот доверял своему слуху и глазам и редко ошибался. Этот же пошёл к роялю, возле которого скучала Светлана Викторовна, и стал сверять запись Вавилова с нотами. Возмущение, недоверие, удивление, непонимание и ненависть поочередно проявлялись на его и без того красном лице.
– Это… это то есть как? Так не бывает! – в диктанте не было ни одной ошибки. Ну то есть вообще ни одной! У своих студентов такие диктанты он встречал раз в год. И то не каждый. А у чёртова алкоголика Мирзояна таких будет полгруппы. Ну как тут не злиться?
– А где черновик? – почти в истерике вскричал Петраков.
– Эээ… какой… то есть pourqoui? Per che cosa? Warum?62
– Зачем?! Вы, Вавилов, спрашиваете, зачем? Так положено. Диктант надо писать с черновиком.
– Кто так положил и зачем? – настаивал Женька.
– Так надо, – у Петрачеллы заканчивались аргументы. Ну, то есть их и не было, но уронить свой преподавательский статус было нельзя, и раз он наехал на нахального студента, надо было пропеть партию до конца. Петраков не был интеллектуалом, но и дураком тоже и понимал, что сейчас выглядит не авантажно. Он за небольшой отрезок времени успел обругать студента, признать его гениальность, а теперь приставал с глупыми вопросами.
– Кому надо, Юрий Алексаныч? – Вавилов уже просто глумился. – Давайте спросим у ректора, надо ли писать черновик и можно ли снижать оценку за то, что его нет?
– Ridi pagliaccio,63– громко пропел мощный баритон и был грубо прерван.
– Заткнитесь, Кенаренко…
– … Ну вот и в итоге, Борьке замечание и выволочка у декана ни за что, а я со своей законной пятёркой, – Вавилов гордо рассказывал Юле о сегодняшнем происшествии на сольфеджио.
– Выходит, ты пострадал из-за меня, – промурлыкала Юля, – и я должна это как-то компенсировать. Ну хотя бы моральный ущерб…
Девушка уселась на колени к Вавилову и недвусмысленно потерлась об него грудью. Женька с трудом сглотнул и попробовал отодвинуться.
– Не, Юль, ты мне ничего не должна. Я сам дурак. Я же знал, где нахожусь.
– Ну тогда ты мне должен… – уверенно заявила Юля.
– Я? – удивился Женька. – Когда успел?
– Ну пару месяцев точно. Между прочим, у меня сегодня день рождения и я жду свой подарок. Настоящий подарок, а не всякую чепуху…
– Юлёк, ну я всё ещё бедный студент, и Пугачёва пока не поёт мои песни, так что денег на машину или яхту у меня нема, – пытался отшутиться Женька.
Евгений и Юля сидели в квартире Юлиных родителей. Маму-доцента и папу-профессора услали в Новосибирск на какую-то конференцию. В её даты попал и день рождения младшей дочери, и мать уже было собиралась пойти к начальству и просить послать вместо них кого-нибудь другого. Но отец рискнул вовремя её одернуть, намекнув, что Юле уже почти на десять лет больше шести, и, скорее всего, она захочет отметить день рождения с друзьями, а не с мамой и папой. Таки имеет право. Мать, что странно, согласилась. Посему квартира находилась в полном распоряжении Юли. Ну, а Женька не мог не зайти с поздравлениями. Зашел и застрял.
– Ну ты действительно дурак! – Возмутилась Юля. – Мне не нужны ни машина, ни яхта, на даже дом в Ницце. Мне ты нужен. Я люблю тебя. И ты меня любишь. Я это знаю, я чувствую. – Юлька поёрзала и плотнее прижалась к нему.
Он опять насколько было возможно попытался отодвинуться. Получилось плохо.
– Юляш, я сейчас в таком возрасте, что люблю всех подряд, – желание в Евгении боролось с опасением, и он нёс глупости.
Юльку никакие опасения не сдерживали, и она поцеловала его, потом сильнее и глубже, потом совсем глубоко, и он потёк – последний бастион сопротивления был разрушен…
Всё не так.
Актриса
– Здравствуйте, вы Анна? Я Лиза. – Девушка распахнула дверь, в которую вот уже несколько минут кто-то стучал. Это было неожиданно, и Лиза не сразу сообразила, что стук раздаётся именно с лестницы. – Можно было в звонок позвонить. Заходите, пожалуйста, – махнула она рукой в сторону комнат.
