Александр Цуканов "Золото Каралона"

Ахметшахов меряет шагами комнату из конца в конец, все еще не веря, что золота нет, а должно быть.

ИВС, административный корпус, узкая камера с канцелярским столом и табуреткой, привинченной к полу. Сотрудник КГБ Васин и Цукан смотрят друг другу в глаза.

– Мы все равно найдем золото…

– О чем вы? Не понимаю.

– Таранов дал признательные показания.

– У вас под палками немой заговорит…

– Глупости, городишь. Не тридцать седьмой. Факты налицо. Сберкнижки. Если минимально по рыночной цене, это пятнадцать тысяч рублей.

– Там что – есть моя фамилия?.. Нет. Ни денег, ни золота в глаза не видел. Дайте лист чистой бумаги, напишу заявление прокурору.

– Кончай цирк. У тебя расстрельная статья. Но если сознаешься, честное слово, переквалифицируем на статью 167 УК, нарушение правил разработки недр и сдачи драгметаллов государству. А это лет пять, не больше… Затем выйдешь по двум третям. Мы поможем.

– Это ошибка! Я настаиваю на незаконном задержании.

Васин хватает Цукана за грудки, встряхивает с исказившимся от злости лицом. Цукан вопит так истошно, словно всадили в грудь нож. Васин отскакивает.

– Ты это… ты свои лагерные штучки брось!

– А ты, начальник не борзей. Я тебе не пацан. Почему меня на прогулки не выводят? Это нарушение режима.

– Ладно, я переговорю с начальником изолятора. Но ты подумай. Хорошо подумай. Мы церемониться не будем.

Начальника оперативно-розыскного отдела уфимского управления КГБ, капитан Ахметшахов просматривает документы, собранные на Аркадия Федоровича Цукана. Рядом на стуле старший лейтенант Васин старательно морщит лоб, выписывая рапорт на имя начальника.

– Цукан с виду прост, но продумАн!… Анну Малявину трудно заподозрить. Я с ней беседовал.

Ахметшахов убирает документы в сейф. И тут же резко, напористо выговаривает Васину.

– На обыск в доме поедете с металлодетектором. Вот пособие для следственных работников: «Проведение обыска по делам о хищениях, скупке и перепродажи промышленного золота». Тебе знакомо?

– Нет. Впервые слышу.

– Вот и плохо, ознакомься. Читаю рапорт наружки: поездка Цукана на вокзал, потом пригородный поезд, остановка Правая Белая и снова гостиница… И не пойму, какой-то замкнутый круг. Зачем перед сделкой ехать на электричке?

– Может быть, он заметил наружку?

– Разумно. И тогда ушел к электричке. Но зачем на вокзал. Или у него там подельник. Приятель?

Звонит телефон.

– Да, понял, товарищ полковник. Через пять минут буду… Всё, Васин, работайте.

– Вазелин, не забудь… – Васин ухмыляется, делает непристойный жест.

Начальник управления КГБ кивком показывает на стул. Жестко стиснутые губы и барабанная дробь на столешнице, выдают крайнюю степень недовольства.

– Когда будет результат по незаконному обороту драгметалла?

– Директор кондитерки дал признательные показания. Но главный фигурант дела Цукан упрямо молчит. Тертый калач. Отсидел в лагерных зонах на Колыме.

– По какой статье проходил?

– Юнга на флоте, при заходе в порт Сан-Франциско вошел в контакт с иностранцем. При обыске обнаружили американские открытки, валюту.

– Сколько валюты обнаружили?

– Десять долларов… Осудили по тридцать второй статье УКа – восхваление американской техники.

– Какие дальнейшие действия?

– После обысков, допросов подозреваемых, и анализа данных служб оперативного наблюдения, наметилась версия: золото спрятано в багажном отделении или в автоматических камерах хранения… Разрешите, применить специальные методы дознания?

Полковник разглядывает Ахметшахова. Встает из-за стола.

– Риск существенный. В курсе, что случаются летальные исходы, что подозреваемые иногда несут чепуху?

– Знаю. Но пятьдесят на пятьдесят… Тут риск оправданный.

– Пробуйте. Только один сеанс, и всё под контролем врача. Из Якутска пришло сообщение, что артель «Звезда», где работал Цукан в разработке. Есть подозрение, что идет поиск канала сбыта драгметаллов. Надеюсь, Тимур Фаридович ты понимаешь глубину заплыва?

– Задача ясна, товарищ полковник.

Голос бодрый, костюм отглажен, ботинки начищены, любо дорого смотреть на такого сотрудника и думать о том, что за раскрытие преступления медаль не дадут, но похвалу выразят.

Тюремный санитарный блок.

Цукан сидит голый по пояс, на левом плече наколка: якорь и гюйсы школы юнг во Владивостоке. Рядом человек в белом халате.

– Вши не беспокоят? Покажи пах… У тебя прыщи на спине. Смажу йодом.

– Доктор, почему мне не выдают полотенце и наволочку?

– Хорошо. Я договорюсь. Пока сделаем укольчик…

Надзиратель прижимает Цукана к кушетке. Врач вводит в вену дозу барбамила. Входит Ахметшахов.

– Где спрятал золото?

– Сволочи! Не мучайте, я не виноват. Не виноват!.. Из-за острова на стрежень, на простор волны морской, выплывают расписные Стеньки Разина челны…

Цукан продолжает петь. Ахметшахов смотрит на доктора. Доктор пожимает плечами.

– Реакция непредсказуема…

– Зачем ездил на вокзал?

– Выпустите меня, выпустите!

– Где спрятал вещи, Цукан?..

– И за борт ее бросает…

– Где лежит золото?

– Обидела ты меня Анна, ох как обидела!

– Где золото? Номер ячейки!

– Ящик сто сорок девять… Я же люблю тебя, а ты!

Цукан плачет навзрыд. Изо рта слюни, пена. Тюремный врач вкалывает успокоительное. Дознание прекращают.

Оперативная группа выезжает на железнодорожный вокзал.

Цукан пошатываясь, ходит по камере-одиночке. Трет голову, морщится от головной боли. Ложится на матрас, вскакивает. Снова ложится. Перед глазами лицо сына и крик:

– А где ты был раньше! Раньше, раньше…

Цукана переводят в общую камеру. Камера небольшая – четыре шконки. Цукан бросает матрас на свободную – верхнюю. Оглядывает подследственных. Знакомится неторопливо с татарином Айдаром, недомерком лет сорока. Сергей молодой, разбитной парень, предлагает белый хлеб, сало.

– Спасибо. Изжога замучила. Пока потерплю…

– А по какой статье чалишься, брат?

– Я тут случайный пассажир. Обвинения нет. Мутят следаки что-то. Вешают на меня драгметаллы…

– Может помочь чем-то?

Цукан отнекивается, запрыгивает на шконку, всем видом показывая, что не до разговоров. Лежит, смотрит в потолок. Тычок в бок.

– Слышь, мужик! Тема одна есть. Можно водяры через надзирателя купить.

– Парнишка, схлынь. Я зону топтал, когда ты под стол ходил. Не суетись, отдыхай…

Шепчет давнюю присказку: «Жить стало веселей, шея стала тоньше, но зато длинней». Снова перед ним лицо сына, сведенные к переносице брови. «Я, Ванюшка, не по своей воле срок отбывал. Да и потом всякое было. Ты вспомни, как мы на Колыме жили………………………………….».

Колыма, рудник Колово.

Большой северный барак, с высокой засыпной завалинкой, построенный в начале пятидесятых добротно и основательно, разделен перегородками на шестнадцать комнат. Договорников в бараке три человека – Анна, «Малявка» за малый рост, сварщик Зюзя – Игорь Зузяев, послевоенный недокормыш с куском булки в кармане. Учительница начальных классов Альбина, приехавшая на поиски мужа. Остальные спецпереселенцы, либо лагерники, вышедшие на свободу в пятидесятых. «Каждой твари по паре», все мечтают поднакопить денег и расстаться с « чудной планетой».

– Отец, расскажи, как ты плавал на судне?

– Плавает говно… А я ходил на торговых судах. Чуть старше тебя был, когда меня морячки подобрали во Владивостоке. Подкормили на «Либерти», а потом капитан приказал отвести в школу юнг. Во-о такой мужик был! – Вскидывает вверх большой палец. – В сорок пятом на судно «Двина» взял палубным. Мы на Аляске грузы забирали, в Америке. В сорок восьмом кто-то телегу накатал, меня в Находке в порту повязали. Капитан ходатайство написал. Заступался…

Стук в дверь.

– Открыто.

На пороге замер Асхаб – звероватый крепыш с густой черной бородой.

– Алкаша, дай три рубль до получка.

Анна Малявина берет с этажерки кошелек, вытаскивает деньги, подает.

Асхаб с презрительной миной на лице, не глядя ей в глаза, выхватывает трешницу, молча выходит.

– Странный Ингуш. Говорят, он сидел за бандитизм…

– Сидел. Как многие из нас… За брата убитого отомстил, когда они жили в Казахстане на поселении. А уж Райка-то к нему сюда на Золотую Теньку приехала добровольно. Он бы давно уехал с Колымы, но на нем кровь.

Ваня дружит с сыном Асхаба Кахиром. Ингуши живут в дальней угловой комнате. На полу у них войлочная кошма, цветные половички и накидки на самодельных табуретках.

– Да ты не бойся, – говорит Кахир. – Он не дерется. Но Ваня, увидев Асхаба, торопливо выскакивает из комнаты. Ему помнится отцово – «на нем кровь».

Забежал за приятелем. Мать Кахира плачет, уронив лицо в ладони. Тут же утерлась, говорит с виноватой улыбкой:

– Кахирчика нет, отправила в магазин. Возьми вот, еще теплая, – сует в руки кусок лепешки.

Кахир стоит в очереди за хлебом. Пожилая женщина в душегрейке и клетчатом платке говорит:

– Чернушки мы наелись. Ты нам, Томка больше пшеничного заказывай.

– Да кажный раз заказываю. Не везут черти полосатые, – отбивается, как может продавщица. – Икорки возьмите, бабы. Выручайте.

В одном углу стоит бочка с тихоокеанской селедкой – ее берут охотно. В другом углу фанерная бочка с красной икрой, ее накладывают деревянной лопаточкой в банки.

– Мне две буханки.

– А деньги?

– Потерял.

– Ладно, потом занесешь.