Жизнь и судьба инженера-строителя

Староста одной из групп был, как и наш Олег, участником войны, служивший в армии с 1944г., когда ему едва исполнилось 17 лет; Павликов Валентин, ростовчанин, он был невысокого роста; довольно приятное лицо его имело серьёзное выражение, но порой тёплая неторопливая мягкость улыбки и выразительные добрые синие глаза выдавали его спокойный темперамент; всегда чрезвычайно опрятно одет, тщательно выбрит; вежливый, тактичный, ответственный, не болтливый, любящий людей; мне Валя очень нравился, и хотя он был старше нас, это совсем не чувствовалось. Он служил в авиации и работал механиком на аэродроме в то время, когда американские самолёты, бомбившие немецкие города, совершали челночные полёты: заправлялись в Ростове, брали боекомплект, летели на запад и снова бомбили немцев, но приземлялись уже в Англии.

Моя землячка Женя Флеккель училась в школе хорошо, успешно сдала экзамены, поступила в РИСИ и оказалась в нашей группе; умная и скромная девушка с добрыми красивыми глазами и копной ухоженных тёмных волос; светлое лицо её было немного бледновато; обладала она спокойным темпераментом, но порой выражала свои чувства приятным смехом; при этом лицо её делалось наиболее привлекательным; одевалась всегда со вкусом и подруги по-хорошему завидовали ей. Происходила она из культурной интеллигентной семьи и унаследовала от родителей вежливое, тактичное поведение, уважительный и доброжелательный тон в общении с людьми; к учёбе относилась серьёзно, но я считал, что не техника, а гуманитарные науки для неё более предпочтительны; более того, мне иногда казалось: Женя опоздала родиться – и своим характером и образом мыслей вся принадлежит XIX столетию. После окончания института вернулась в Рубцовск, вышла замуж за Валерия Гонионского, который учился на класс старше нас; жили они в Свердловске, где Валерий работал на заводе; дочь Виктория после школы окончила физико-математический факультет Свердловского университета; сын, талантливый умный мальчик, к сожалению, у него был диабет и на первом курсе института во время несложной операции из-за ошибки врачей он умер; вот так варом закипело у родителей на душе, как они, сердечные, должно быть, были изумлены и поражены этою неожиданностью; потрясённые смертью любимого сына они тяжело переживали горе, и это во многом повлияло на решение переехать в Израиль; у Виктории родился сын Борис и через некоторое время семья обосновалась в городе Беер-Шева, находящемся в пустыне на юге Израиля; я уже писал об этом ранее в предыдущей главе.

В первых числах сентября весь курс отвезли на грузовиках в колхоз на уборку кукурузы; а после, наконец, начались занятия и, главное, – распределение учебников, которых в продаже не было; конечно, для трёхсот студентов в библиотеке учебников не хватало; выдавали один на трёх-четырёх человек по географическому принципу «кто рядом живёт». Назначили нам «классную даму» – куратора, правда, этого слова тогда ещё не употребляли; им оказался высокий и очень худой пожилой преподаватель рисования Пьянков, который нас очень устраивал, другого ментора мы и не желали, поскольку он совершенно не занимался группой, а только вёл свой предмет. В конце первой недели занятий нам снова объявили об однодневной поездке в колхоз на уборку урожая лука – это был общий порядок в Советском Союзе – бесплатно помогать колхозникам два раза в год: прополка и сенокос, уборка урожая.

В середине сентября из Рубцовска прибыла наша семья: мои родители и сестра Оля; они ехали через Москву и останавливались на несколько дней у дяди Давида; мама рассказывала мне, что в первый же день папа купил самого высшего сорта муку (её можно было купить только в Москве), и она пекла разную вкуснятину; позже, когда я зимой на каникулах был в Москве, брат Эрик сказал: «Эх, Толька, ты не знаешь какая у тебя мама, какая она мастерица печь!». В Ростове папа работал на заводе Ростсельмаш главным технологом; завод выделил семье две комнаты на первом этаже общежития, находящегося в районе «Пятидомиков» на Октябрьским шоссе (теперь проспект Шолохова), ведущим в аэропорт; я шёл по утрам мимо сельмашевского базарчика к остановке трамвая № 1; вечером улица пустела, будто её метлой вымели; этот трёхсотметровый участок дороги в тёмное время суток совсем не освещался, по вечерам там часто бандиты грабили прохожих, раздавались женские крики, но ставни частных домов были закрыты, помощи пострадавшим никакой, милиция отсутствовала; мама очень переживала, когда я возвращался поздно из института. Каждое утро я ехал на трамвае в центр города по ул. Станиславского (на угловом доме по Театральному переулку была видна оставшаяся от немцев надпись Stanislavski St.) до остановки «Проспект Кировский», оттуда поднимался вверх до ул. Социалистической и заворачивал направо в институт. Иногда, особенно при авариях на трамвайных путях, приходилось ехать троллейбусом, но билет стоил дорого – 1 руб. 10 коп (трамвайный билет стоил 3 коп), кроме того, утром всегда давка и рулон чертежей, чтобы не измять, приходилось полчаса держать на вытянутой руке под потолком (тубусов в продаже ещё не было). Как-то в ноябре в трёх комнатах общежития поселили польских специалистов, прибывших на завод; однажды вечером они вернулись из центра города, где были в кино и пожаловались маме: «У нас вытащили из карманов пальто хорошие кожаные перчатки», на что мама им ответила: «Ну, это же Ростов, держите карманы!»; в другой раз они пришли с промокшими ботинками, поскольку даже на центральной улице вокруг деревьев не было решёток, а были такие глубокие лужи, что и галоши не спасали; в коридоре они, чертыхаясь, чистили брюки и обувь; мама дала им щётку и тряпку, они с гордостью говорили ей, что в Варшаве такого нет; но после эмоционального разъяснения мамы «это вам не Варшава и не Краков» вспыхнувшая их гордость тотчас улеглась, благоразумие взяло верх, их взгляды потухли и помрачнели. Ближе к зиме наша семья переехала в двухкомнатную квартиру на третьем этаже нового дома; на кухне была печь, которая топилась углём и дровами; через несколько лет, когда к Ростову подвели Ставропольский газ, кирпичные печи ликвидировали и перешли на газ.

Начались мои занятия. В честь поступления в институт родители мне сделали подарок – папины большие наручные часы, он носил их после войны, работая на АТЗ; к этому времени у папы уже был фотоаппарат ФЭД, которым я снимал в Ростове. В начале октября получил первую стипендию, 225 рублей и эти деньги отдал маме. Сначала учиться было относительно лёгко; занятия по рисованию проходили в тесном классе, сплошь заполненном мольбертами; требовалось рисовать с натуры модели архитектурных деталей зданий (капитель, фриз и пр.), а также головы древних греков, римлян и др. Мне понравилось, что Пьянков научил как при помощи глазомера переносить на бумагу в уменьшенном масштабе детали объектов, однако рисование – это не моя стихия и зачёт я сдал только на тройку. На архитектуре мучило нас написание разного вида шрифтов; с остальными предметами было всё в порядке и особенно нравились лекции по основам строительного дела, которые читал известный ростовский архитектор Василий Васильевич Попов, высокий и худой мужчина с прекрасным чувством юмора; его рассказы об античных строителях и истории возведения шедевров Москвы и Петербурга были очень интересными; приёмы русских мастеров-каменщиков и плотников он демонстрировал своими эскизами на доске; особенно запал в память его рассказ об изготовлении в дореволюционной Татарии (Казань) высококачественной извести для прочного раствора при каменной кладке: с рождением мальчика отец в специально выкопанной яме затворял водой негашёную известь и засыпал яму землёй; после совершеннолетия сына яму вскрывали, и известь можно было использовать при кладке стен дома для новой семьи. Рассказывал В.В. и об использовании московскими строителями яиц в известковом растворе; и, действительно, когда я впервые в 1955 году осматривал собор Василия Блаженного на Красной площади, то видел: рабочие занимались реконструкцией, при помощи отбойных молотков откалывали часть старой кирпичной кладки, при этом трещины шли не по крепчайшему раствору, а по кирпичу.

Пока я сдавал зачётную сессию, с папой произошёл несчастный случай: во время командировки в Москву в самолёте произошло кровоизлияние в мозг; папу по распоряжению министра, разместили в кремлёвской больнице, где он лечился три месяца, после чего мама перевезла его домой в Ростов. У папы была поражена та часть мозга, которая отвечает за речь и память, работать он уже не мог, стал инвалидом. Мама в течение трёх лет учила его словам, как маленького ребёнка: показывала ему утюг, а он называл яблоко, на стул отвечал вода и т.д. Однако кроме несвязной речи и отсутствия памяти, его крепкий от природы организм не пострадал; со временем в результате занятий с мамой речь и память частично восстановились и окружающие ничего особенного не замечали.

Второй семестр – самый загруженный, самый трудный, но в нашей группе тон задавали серьёзные ребята и девушки, которых было большинство; они не пропускали занятий, чётко знали, если получат тройки, лишатся стипендии и полностью сядут на шею совсем не богатых родителей, ведь после войны прошло всего десять лет и временами были голодные годы; естественно, эти студенты получали хорошие отметки, благодаря упорному труду; но некоторые ленились, пропускали утренние занятия, отсыпались после проведённых бурных вечеров; не хочу этим сказать, что во время учёбы я не уделял времени развлечениям, были: кино, танцы по субботам, спорт, велосипед, вечеринки с умеренной выпивкой – любил временами повеселиться, пошухарить, посмеяться вместе с ребятами; а по завершении геодезической практики у нас дома распить с ними бутылку Цимлянского, закусывая макаронами и колбасой; я погружался в водоворот жизни – отсюда и масса впечатлений.

Ещё в ноябре, благодаря счастливому стечению обстоятельств, вся наша семья собралась ненадолго в Ростове: приехал из Краматорска Виктор с женой Тоней, которую мы видели впервые; она всем понравилась, кроме ревнивой нашей мамы. Папа всегда хорошо относился к нашим занятиям спортом (Виктор и я – это лёгкая атлетика, а Оля – волейбол); мама спортом не интересовалась, но не препятствовала, а когда мы хвалились своими мускулами, она с иронией говорила: «Атлёт!», именно через ё. Однажды днём папа показал мне и Виктору приёмы французской борьбы: лёжа спиной на полу валетом и зацепившись поднятыми вверх ногами надо по команде пытаться перевернуть соперника и положить его на пол животом. Папе был 51 год, и он легко переворачивал нас, лихих спортсменов, сильный был сельский мужик! Конечно, это было до тяжёлой болезни отца; а ведь пока отец был жив, мы не особенно ценили минуты общения с ним. Почему с возрастом человек становится порой дальше от отца, чем был при рождении; а всё это происходит оттого, что мы мало общаемся с отцом, не обращаемся к нему за советом; а порой, обратившись, не пытаемся услышать его ответа, обратившись же за советом в следующий раз, ответа может не последовать; так и вышло, но об этом ниже. В этот раз все были рады общению, устраивали краткие походы по городу, посещали знакомых; но уже в 1960-е годы члены семьи были разбросаны по городам и весям: Оля в Зиме, Виктор в Краматорске, я в Красноярске, Братске, родители в Ростове.

Заканчивался первый семестр, предстояло сдать пять экзаменов; мы были предупреждены, что троечникам стипендию платить не будут; экзамены я сдал нормально и стал вопрос, как провести зимние каникулы; папа посоветовал узнать в профкоме, куда есть путёвки; сразу отмечу, что в 1950-е годы туристические предложения значительно опережали спрос: в профкоме лежало на столе много путёвок на любой вкус; я выбрал недорогой 7-дневный лыжный поход по Подмосковью, собрал рюкзак, приехал в Москву к брату Эрику, оттуда электричкой в сторону Загорска (теперь Сергиев Посад) и автобусом добрался до турбазы «Торбеево озеро»; собралась сборная группа студентов разных вузов: в основном девушек, юношей было всего трое, плюс инструктор: фронтовик лет пятидесяти, худощавый и довольно мрачный мужчина; среди нас был Серёжа Малеинов и, как позже я выяснил в альплагере на Кавказе, он был сыном известного в СССР альпиниста Алексея Малеинова, мастера спорта, автора учебников по альпинизму.

Один день дали нам на подготовку: экипировка, подгонка лыж, получение продуктов; в зале, выстроив группу в шеренгу, инструктор по-военному, лично проверил наличие у всех, в т.ч. у девушек, тёплых подштанников, надетых под лыжными брюками; конечно, он мог попросить это сделать женщину из персонала турбазы, но, видимо, не доверял; за эту проверку девушки обиделись на него и выражали недовольство при каждом удобном случае. Утром двинулись в путь по маршруту; зима была снежная, а лыжню, где её не было, прокладывал инструктор; поэтому первыми и замыкающими шли мужчины. Я оценил великолепную природу Подмосковья: огромные ели, их нижние густые ветви были четырёхметровой длины. Некоторые участники похода никогда не ходили на лыжах и, естественно, приходилось очень часто останавливаться и править старенькие крепления; этим занимались мы, трое юношей, пришлось нам безропотно нести свой крест в течение всего похода. Папа дал мне свой фотоаппарат и в походе я сделал много снимков, отражающих интересные эпизоды; например, учение по транспортировке пострадавшего; его укладывали на постель из хвойных веток, под которой были лыжи больного; тащили два человека при помощи сцепленных по длине лыжных палок. Ночёвка была в зимнем лесу, я впервые с этим встретился; но ничего страшного: натаскали сухих веток, организовали костёр и поставили варить еду на ужин, а под большой елью, где было меньше снега, устроили общее трёхслойное ложе из хвойных веток и прекрасно провели ночь в спальных мешках; костёр соорудили с наветренной стороны и возле него всю ночь поддерживали огонь сменные дежурные; все остальные ночёвки были в избах хозяев, которые имели договора с турбазой.

Однажды передвигаясь по маршруту уже в сумерках, наш молчаливый и необщительный инструктор стал часто останавливаться и, подсвечивая фонариком, рассматривать карту-трёхвёрстку (в те времена она была секретной, но многие фронтовики сохранили её для удобства передвижения в лесу), похоже, что мы заплутали; гид велел всем остановиться, взял меня и Малеинова с собой на разведку; через полчаса, выйдя на опушку леса, мы увидели вдали огни в домах деревни; вернулись к группе и двинулись в путь; этот случай не прибавил авторитета нашему гиду; он привёл нас в избу и хозяин, симпатичный мужчина средних лет предложил свободно располагаться, поскольку жена с детьми ушла к родственникам; разрешил воспользоваться кухней; поужинали уже в полночь и разместились в большой комнате на полу; спать не хотелось, начали рассказывать анекдоты; две студентки московского медицинского училища взяли инициативу в свои руки и соревновались в рассказывании настолько откровенных с густым матом на каждом слове анекдотов, что все притихли и, я думаю, они перещеголяли в этом деле мужиков-грузчиков; в полной тишине с жаром травили непристойности. Забегая вперёд, скажу, что после похода они пригласили меня и Юру в гости, записав свои адреса и телефоны, но мы, естественно, и не думали ими воспользоваться.

В один из дней посетили знаменитое Абрамцево, где старинная церквушка мне очень понравилась, сфотографировал её; она строилась быстро, и художник В.М. Васнецов вспоминал: «Все мы, художники: Поленов, Репин, я, сам Савва Иванович Мамонтов и семьи принялись за работу дружно, воодушевленно. Наши художественные помощники: Елизавета Григорьевна Мамонтова, Наталья Васильевна Поленова (тогда еще Якунчикова), Вера Алексеевна Репина от нас не отставали. Мы чертили фасады, орнаменты, составляли рисунки, писали образа, а дамы наши вышивали хоругви, пелены и даже на лесах, около церкви, высекали по камню орнаменты, как настоящие каменотесы; Савва Иванович, как скульптор, тоже высекал по камню. …Подъем энергии и художественного творчества был необыкновенный: работали без устали, с соревнованием, бескорыстно. …Работа кипела».

В последний день похода, оставив лыжи и рюкзаки в доме, где ночевали, мы посетили в Загорске Троице-Сергиеву Лавру; зашли в музей, в котором хранится шапка Мономаха, музей старинных игрушек, постояли у могилы царя Бориса Годунова и его семьи; затем подошли к красивому старинному зданию духовной семинарии и чёрт нас, студентов, дёрнул пообщаться с тамошними студентами; вошли через парадное и, никого не встретив, начали подниматься по лестнице на второй этаж, откуда слышался шум, вероятно, была перемена; поднявшись на лестничную площадку, мы увидели стоявшего наверху здоровенного семинариста в чёрной форменной одежде, который закричал на нас: «Кто вам разрешил сюда входить? Вон отсюда!». Мы стояли и смотрели на него, а внизу появился, очевидно, дежурный на входе, первокурсник, который отлучился с поста, когда мы входили; он тоже стал на нас орать, но мы не уходили, а вверху уже собралась толпа, которая угрожая, начала спускаться к нам. Я намотал ремень фотоаппарата на руку, чтобы отбиваться; не торопясь, мы покинули это отвратительное негостеприимное заведение, которое оставило во мне на всю жизнь неприятие к будущим попам.

В заключение мы решили посетить храм; когда я и ребята зашли, то услышали за спиной громкий голос пожилого привратника; мы оглянулись и увидели, что он, размахивая палкой, не пускает наших девушек в церковь, «куда вы, нечестивые, лезете», отгоняет их от входа; мы вырвали палку из рук и утихомирили его; оказалось, что женщинам нельзя входить в лыжных штанах. Ребята вернулись в храм, где шла служба, мы увидели в толпе нашего инструктора; прихожане писали записки за здравие и упокой, клали на стол, а священник по порядку их провозглашал; у нас мелькнула дурацкая мысль подшутить над надоевшим за весь поход инструктором; написали записку за упокой и указали его имя и отчество, положили записку на стол; чтобы нас не поймали, мы быстро вышли из храма, да ещё и похвастались перед девушками, глупые, конечно, были; с тех пор он с нами не разговаривал и даже не попрощался. На турбазе окончился наш замечательный интересный поход, доставив всем удовольствие; мы сдружились и на прощанье спели студенческую песню:

Критики, вам вечно что-то не нравится,

Нытики, вам вечно что-то печалится,

Припев

Звонкий смех все любят люди нормальные,

Жаль нам тех, кто ходят вечно печальные,

Жаль нам тех, кого пугает весёлый смех,

Кому смеяться не нравится,

Кто не смеяться старается,

Кто смех считает за грех.

Ха, ха, ха, ха!

Что же вы, ведь впереди ваша сессия,

Что же вы, носы как будто повесили.

Припев

В жизни нам бороться часто приходится,

Нытикам борьба дороже обходится.

Припев

Окончилось наше путешествие, а много позже я узнал, что в 1819 году русский писатель, путешественник Павел Петрович Свиньин (1788-1839) основал журнал «Отечественные записки», взяв эпиграфом:

Любить Отечество велит природа, Бог,

А знать его – вот честь, достоинство и долг

(«Отечественные записки», 1819 г.)

В первом номере он так обратился к читателям журнала: «Только зная своё Отечество, россиянин может в полной мере чувствовать своё достоинство, убеждаясь опытами, что благословенное его Отечество изобилует всеми сокровищами мира, всеми прелестями природы, что в Отечестве его есть люди с необыкновенными способностями и добродетелями, достойные просвещеннейших наций, и некоторые из оных доведены до столь высокой степени совершенства и в столь огромном объёме, что не существуют нигде им подобные. Только узнав всё это, можно отвыкнуть от страсти удивляться чужеземному, можно излечиться от слепого пристрастия к иностранцам и, наконец, можно с пользой и приятностью путешествовать по обширной России».

Вернувшись в Москву, я рассказывал о состоявшемся походе Эрику, который учился на первом курсе в МХТИ им. Менделеева; вообще-то, он подавал документы в Ленинградское высшее военно-морское училище им. Дзержинского, «Дзержинка» – лучшее училище в стране; брат хорошо окончил школу, был прекрасно образован, имел крепкое здоровье, подтверждённое медкомиссией военкомата; хорошо сдал экзамены в училище, прошёл по конкурсу, однако в Москве получил письмо с сообщением, что в училище не принят по причине (естественно, выдуманной) дефекта зрения; что ж, он не был принят, еврей потому что.

«Вход воспрещается» – как часто надпись эту

Встречаешь на вратах, где хочешь ты войти,

Где входят многие, тебе ж, посмотришь, нету

Свободного пути!». (поэт XIX века).

Чтобы не опоздать на занятия, мне пришлось сразу уехать в Ростов, но дать обещание Эрику обязательно приехать в Москву на следующие зимние каникулы; дома с папой вечером печатали фотографии, сделанные во время похода, я давал пояснения к каждому эпизоду.

Начался второй семестр, более напряжённый, чем первый: излишне научные зачем-то лекции старика Дзиковского по геодезии, сложные лекции и практические занятия по начертательной геометрии изящного доцента Наумович, чемпионке Ростова по бегу на коньках, нудные лекции старухи Макеевой по «марксизиму-ленинизиму» (её выражение). Высшую математику читала Галонен, не объясняя логику последовательных действий, и приходилось зазубривать материал, чтобы ответить на коллоквиуме; «Твердо стойте на своем нежелании вникать в формулы алгебры. В реальной жизни, уверяю вас, никакой алгебры нет» (Франц Лебовиц); практику по математике вёл симпатичный преподаватель, приглашённый из РГУ, невысокий, коренастый, доброжелательный мужчина с приятной речью и улыбкой; он научил нас многому: работать с логарифмической линейкой, решать дифференциальные уравнения и брать логарифмы; однажды на занятиях Володя Бимбад, делая расчёты по линейке, спросил преподавателя: «Не пойму, куда только движок не ставлю, ответ всегда 28-70, почему?»; Студенты и преподаватель засмеялись – это была цена водки «Московская», белая головка. И снова о Галонен; она готовила свою диссертацию, чтобы защищаться в Москве, и, докладывая её три раза на предзащите в РИСИ, талантливый преподаватель Аксентян каждый раз оценивал диссертацию на двойку; он читал лекции, к сожалению, не у нас, а на втором потоке и по рассказам студентов делал это великолепно. Но всё это цветочки, а вот первый проект по архитектурным конструкциям жилого дома и фрагмента плана этажа (квартиры и лестничная клетка), который надо было вычертить тушью рейсфедером и сделать цветную отмывку разрезов кирпичных стен, – это заставило нас корпеть вечерами, а иногда и ночью, не отвлекаясь; каждый получил под расписку на пять лет чертёжную доску, принёс домой, купил в магазине большую рейсшину и, установив доску наклонно на столе, прикрепил лист ватмана, купленный в институте строго по списку, поскольку в магазинах продавался тонкий некачественный; согнувшись над доской, медленно, стараясь без помарок, выполняли чертёж на оценку; этот первый проект всех вымотал и недаром на ПГС второй семестр первого курса считался самым трудным.

Я упомянул Аксентяна и хочу привести легенду о нём, которая ходила в кругу студентов. Из-за стремительного наступления немцев на Ростов, он не успел эвакуироваться; кто-то немцам сообщил, что Аксентян до войны преподавал в РАУ; оккупанты под угрозой расстрела принудили его читать курс баллистики для артиллеристов; Аксентяна возили на занятия в училище, расположенное в Новочеркасске, под охраной автоматчика; после войны за него взялся НКВД; преподавать разрешили, но о карьерном росте пришлось забыть, хотя его ученики в РИСИ защищали диссертации; прекрасный математик, он читал теорию упругости на втором потоке: и мы, глядя в расписание занятий, вывешенное на стене в коридоре, удивлялись, когда среди доцентов и старших преподавателей, Аксентян значился простым преподавателем.

Однажды Попов проводил консультацию по проекту, мы показывали ему лист и выслушивали замечания; когда подошла очередь самой красивой девушки на курсе, преподаватель ткнул карандашом на чертёж унитаза, и спросил: «Что это?», студентка ответила: «Санузел»; он снова указал конкретно на унитаз, и опять она ответила, что это санузел; студенты от любопытства сгрудились вокруг стола и в тишине заинтриговано ждали, что же скажет студентка далее; ещё несколько раз повторились тот же вопрос и тот же ответ; наконец она, смутившись и сильно покраснев, тихо сказала: «Это унитаз»; но вычерчен он был несоизмеримо крупно; Василь Васильевич заметил: «А я думал, что здесь детей купают» – это вызвало смех всех присутствующих. Позже я узнал, по проекту В.В. было построено здание механического техникума, которое находилось, не доезжая одной остановки до Сельмаша; всегда, даже через много лет после окончания института, проезжая на трамвае мимо этого здания, я смотрел на его парадный вход, над которым возвышались вплоть до карниза классические колонны с изящными капителями, и вспоминал нашего Василь Васильевича. В курсе «Строительные материалы» мне нравились практические занятия по сварке, которые проходили в институтских мастерских, но из-за недостатка учебных часов, и большого количества студентов, работающих по очереди всего на двух постах, научиться сваривать детали качественными швами не получилось.

В конце апреля кафедра физкультуры включила меня и Валентина Гайдука в состав сборной команды института по городской эстафете, которая открывала весенний спортивный сезон. 2 мая центр Ростова был перекрыт милицией и состоялся традиционный эстафетный забег по улицам города, в котором участвовали вузы и спортобщества; команда РИСИ, в которую входил пятикурсник Накладов, кандидат в мастера спорта по бегу, заняла призовое место. Затем на стадионе «Труд», расположенный в Рабочем городке, прошли соревнования на первенство вузов по лёгкой атлетике, в которых я, как оказалось, участвовал последний раз. Почему последний? В Рубцовске я привык в беге на 100 и 200 метров быть или первым, или хотя бы вторым; в Ростове, несмотря на все усилия, я не мог соперничать с лучшими бегунами из вузов города, для этого надо было часто тренироваться, а времени свободного не было, поскольку много домашних заданий: подготовка к семинарам, чертежи, «тысячи» по-немецки и пр, и пр.; так пришёл конец моей карьеры бегуна, грустно, конечно. Тогда же я познакомился с Сергеем Румянцевым, студентом со второго потока, красивым темноволосым спортивным и смелым парнем, который жил в Рабочем городке; место это отличалось разбоями и хулиганством, и Сергей был не последним среди местных отчаянных ребят; учился в институте средне, затем работал, а со временем защитил диссертацию в НИИЖБе и стал научным сотрудником в этом центральном институте Госстроя СССР; вот так, ребята!

Как-то папа спросил, что я собираюсь делать летом и посоветовал взять в профкоме путёвку в поход по Кавказу; я вспомнил поездку в горы Алтая, в профкоме внимательно прочитал описание разных маршрутов и мне посоветовали выбрать пеший поход по Военно-Осетинской дороге; в те времена было не так много желающих ходить в походы, предлагаемых путёвок было много, да и цена для студентов была доступной:15–30% их полной стоимости.

Подошла весенняя сессия и началась подготовка к экзаменам, а их надо было обязательно сдать без троек, чтобы получать стипендию на протяжении восьми месяцев; готовился тщательно, поскольку требования преподавателей к нам были серьёзными, никаких скидок не делали, сдал экзамены успешно. На протяжении пяти лет учёбы в период подготовки к экзаменам дома старались создать мне идеальные условия: готовился в дальней тихой комнате за плотно закрытыми дверями. К шести часам вечера голова уже была перегружена и, если не надо было ехать в институт на консультацию, то посещал «Рощу» (так называли Сельмашевский парк) отдохнуть и послушать оркестр, а когда на посёлке открылась детская музыкальная школа, часто посещал концерты. В день экзаменов у каждого студента, согласно его вере в приметы, был определённый ритуал: кто-то не бреется, не купается, не спешит с утра в институт, а два-три часа дополнительно штудирует материал; а я любил утром принять душ, чтобы «очистить голову от лишнего», побриться, хорошо позавтракать, легко одеться, не любил просматривать конспекты, чтобы не появились лишние сомнения; и быстрее на трамвае – в институт.

После сдачи весенней сессии была недельная ознакомительная практика; на полигоне строительных машин мы посмотрели работу бульдозеров, скреперов, мобильных кранов, катков, траншеекопателей; я всё это фотографировал; посетили также «плохую» стройку – Дворец культуры завода Ростсельмаш, где нас «попросили» два дня поработать на уборке строительного мусора; отчёт по практике, снабжённый собственными фотографиями, я защитил на пятёрку.

Теперь предстояло пройти месячную геодезическую практику; хочу отметить, что летние практики студентов РИСИ были поставлены солидно и как свидетельствует мой многолетний строительный и преподавательский опыт, весьма продуктивно – это была одна из лучших традиций института. В июле каждый день я ехал трамваем через весь город до ж/д вокзала и далее трамваем № 7 поднимался на гору в Красный Город-Сад (район телевышки), где весь наш курс проходил практику; мы осваивали нивелир, теодолит, привязку с помощью рулетки зданий, геодезическую съёмку местности и пр.; описывать не буду, но отмечу интересное. Привязка была интересной: в июне поспела черешня и привязывая углы частных домов к теодолитному ходу, мы измеряли расстояния в их садах и, конечно, не забывали полакомиться вкусной черешней. Этот момент нам очень нравился, поскольку мы заходили с рулеткой в частный двор, делали замеры углов дома и одновременно наедались вкусной спелой ягодой; правда, иногда, но очень редко, лаяла собака, мы опасливо пропускали этот двор, а в отместку на трафарете у калитки исправляли мелом… «злая собака» на «злую хозяйку», мальчишество, конечно. Практика завершалась мензульной съёмкой, во время которой надо было подолгу стоять на одном месте и наносить на планшет данные замеров; жара была страшная, и я допустил большую оплошность: снял рубашку, чтобы ветерок немного обдувал тело, и работал так несколько часов; дома после душа увидел, что мои плечи сильно обгорели, а утром появились волдыри, которых, правда, не было видно под рубашкой; дней десять кожа сильно болела и облезла – это был урок на будущее; так я узнал и запомнил на всю жизнь, что при сильном солнце именно на ветру, который вроде бы охлаждает тело, больше всего шансов обгореть. Неделю нам дали для составления отчёта, защитили его, получили зачёт по практике, и в этот же день получили стипендию за все летние месяцы; помню, вышли из института, я предложил отметить завершение учёбы в нашей пустой квартире (мама поехала в Москву к больному папе, а Оля была в заводском пионерлагере на море). Коля Долгополов с ребятами пошли пить пиво, а я с Валей Гайдуком и Юрой Кувичко, купив Цимлянского, колбасу и макароны, поехали на Сельмаш к нам домой; сварили большую кастрюлю макарон и чудесно отметили окончание учёбы; чтобы спастись от жары, мы разделись до трусов, ребята с ужасом рассматривали мои волдыри; мы пили и закусывали, слушали новые пластинки, а вечером, когда стемнело, ребята на трамвае разъехались по домам.

Через некоторое время приехали родители, и я мог ехать на Кавказ; но прежде надо было купить на Ростовской толкучке в «Новом поселении» (теперь на этом месте расположен Дворец спорта) сеточку для волос; рано утром удачно съездил и возвращался трамваем домой; на Старом базаре купил овощей по заказу мамы и продолжил путь; зашёл в переполненный трамвай, в котором было необычно шумно; у одной женщины платье оказалось совсем порванным, она рассказывала, что на толкучке кто-то из хулиганов бросил вверх над толпой пакет с песком, в котором была бутылка, начинённая карбидом; в воздухе она взорвалась, песчаная пыль накрыла людей, раздался крик: «Атомная бомба!». Естественно, это известие вмиг разнеслось по всему огромному рынку, и началась страшная паника; люди рванулись к единственному выходу, давили друг друга, были жертвы; хозяева киосков, расположенных по периметру рыночной площади, также бросили свои товары и бежали прочь; позже стало ясно, что всё было заранее спланировано бандитами, которые хорошо поживились разным дорогим товаром; полуголая женщина, ехавшая в трамвае, тоже была в числе пострадавших.

Раз зашла речь о ростовском трамвае, хочу рассказать о том, с чем встретился впервые. Прежде всего, это слепые (настоящие и не очень) с палочками, которые весь день, идя по вагонам, собирали подаяние; при этом на каждом маршруте был свой слепой. Во-вторых, это карманные воры, которых было много не только в транспорте, но и везде, где толпился народ. Однажды на первом курсе в день получения стипендии я возвратился домой трамваем, и мама увидела разрез бритвой на моей москвичке (зимнее полупальто) снаружи как раз напротив внутреннего кармана; хорошо, что я положил деньги в карман пиджака, а то бы плакала моя стипендия; это был хороший урок и в течение пяти лет меня ни разу не обворовывали. А вот беспечный Виктор, не привыкший к этому в своём тихом Краматорске, имел обыкновение класть деньги в задний карман брюк; весной 1955 г. мы ехали из центра города домой, и в районе Нахичевани он во время остановки почувствовал, что к нему лезут в карман; да, денег там не оказалось, но мы заметили парня, который быстро выскочил из трамвая; дёрнули за верёвку (так в те времена кондуктор сигналил водителю), трамвай остановился, мы выпрыгнули и увидели в 50 метрах от нас убегающего вора; быстро его догнали, это был совсем молодой пацан, который дрожащей рукой вернул нам похищенную 50-рублёвую купюру, но бить его рука не поднялась. О проделках ростовских карманников рассказывали: однажды на праздник Пасхи весь народ не помещался внутри главного собора на Семашко, тысячи людей вынуждены были молиться у его стен на улице; карманники организовали и провели акцию: ровно в 10 часов утра во время молебна один из них закричал: «Собор падает!», и когда люди посмотрели вверх на купола и движущиеся за ними облака в сторону города, всем показалось, что действительно на них падает собор; началась паника, люди старались разбежаться, а в суматохе карманники делали своё дело; в давке пострадало много людей, в т.ч. детей; так что колыбельная песня о ростовском трамвае правдива:

Бай-баюшки бай-бай,

Бай-баюшки баю,

Прослушай, детка, песенку мою,

Хэллоу, бэби.

Бай-баюшки, бай-бай,

Бай-баюшки, бай-бай,

Прослушай, детка, песню про трамвай.

Когда ты подрастёшь

И ножками пойдёшь,

То знай, что далеко ты не уйдёшь,

Хэллоу, бэби.

Но ты не унывай,

Садись скорей в трамвай.

Садись, и куда хочешь. Поезжай.

Когда войдёшь в трамвай,

Ты рта не разевай,

И шарить по карманам не давай.

Хэллоу, Бэби.

Монетку доставай,

Вперёд передавай,

Ведь это же ростовский наш трамвай.

А если твой сосед,

Зажилил твой билет,

То хамом ты его не называй,

Хэллоу, бэби.

Монетку доставай,

И вновь передавай,

Ведь это же в конце концов трамвай.

А будешь выходить,

То не забудь спросить,

Выходит ли вперёд тебя народ.

Хэллоу, бэби.

Выходишь нет иль да?

Ах ты, старая карга,

Чего ты еле ноги волочёшь.

Бай-баюшки бай-бай,

Бай-баюшки баю,

Прослушал, детка, песенку мою,

Хэллоу, бэби.

Бай-баюшки, баю,

Бай-баюшки, бай-бай,

Теперь ложись, скорее засыпай.

Летний поход по Кавказу 1955 года. Мама собрала меня в поездку, я сел в поезд и двинулся на Кавказ; единственной проблемой было съесть крутые яйца, которыми вместе с другой едой она меня снабдила; страшно объелся и потом долго вспоминал эти яйца. Утром прибыл на станцию Дзауджикау города Орджоникидзе, пешком добрался до турбазы, где собралась наша группа, состоящая из студентов из разных городов страны; в середине двора росла огромная чинара, которую могли обхватить только несколько человек, взявших за руки – это уникальное дерево, ему несколько сотен лет – своеобразный городской памятник. Нам показали городские достопримечательности и прекрасный музей Коста Хетагурова, которого я запомнил и в дальнейшем подробно ознакомился с его творчеством. Организовали также поездку в Даргавское ущелье, где мы впервые увидели сложенные из камня высокие башни, в которых хоронили людей в древности; внутри по четырём стенам на полках в несколько ярусов лежали скелеты умерших; экскурсовод рассказал нам байку о съёмках фильма «Табор уходит в небо», в котором по сценарию медведь должен был задрать барана; но медведь никак не хотел даже приближаться к нему; пришлось обмазать барана мёдом, но и это не помогло, медведь не шёл к барану; а когда стали гнать медведя к барану палками, ущелье огласилось громким хохотом.

На следующий день, надев тяжёлые рюкзаки, двинулись сначала по Военно-Осетинской дороге в многокилометровый поход – «дорогу осилит идущий» (Ригведа). Дошли до Бурона и свернули в Цейское ущелье, а к вечеру прибыли на турбазу «Цей»; пейзаж был великолепный: горная река Ардон, извивающаяся среди теснин, распадки, образующие живописные поляны с альпийскими лугами; с юга открывалась панорама Цейского ледника с окружающими его вершинами Главного Кавказского хребта; во время вводного инструктажа, нам сообщили, что два дня назад альпинисты-спасатели с большим трудом сняли с отвесных скал, нависающих прямо над турбазой, московского туриста, который первый раз попал в горы и полез вверх на скалу, но спуститься не смог, боялся упасть; всю ночь там просидел, кричал: «Спасите», но услышали его только утром и сняли. Погода днём стояла солнечная и все хорошо загорели. В одном из радиальных дневных походов нам показали последствие огромного камнепада, который несколько лет назад полностью разрушил альплагерь «Спартак»; страшное зрелище, но, слава Богу, все альпинисты были на восхождениях, и кроме повара жертв не было. Следующие два дня шёл проливной дождь, и мы всё время проводили в клубе, где нас развлекал и удивлял молодой экскурсовод, цыган, который прекрасно исполнял все модные мелодии, перебирая клавиши пианино даже носом и пальцами ног. От маломощного движка по вечерам лампочки на турбазе горели вполнакала и чехи из параллельной группы, указывая на лампочки, язвили: «Советика!»; это нас мало трогало – что с них, неблагодарных, взять.

На четвёртый день двинулись по направлению к перевалу, и в конце дня прибыли в осетинское село Калак; на его окраине имелись хорошие нарзанные источники, огороженные большими плоскими камнями, на которых удобно сидеть, и, отдыхая, пить целебную водичку. В примитивном каменном сарае приюта нам предстояло ночевать на соломе, постеленной прямо на земляной пол; когда мы собрались готовить ужин, подошёл пастух в бурке, который пас отару овец; мы договорились купить у него барана за 80 рублей и сделать шашлык; пастух вместе с хозяйкой приюта разделали барана и начали жарить мясо; хозяйка готовила, мы беседовали с пастухом и поинтересовались, как он продал нам колхозного живого барана; он объяснил: «Отара пасётся на склоне горы, камень сверху скатился и убил барана, обычное дело и в колхозе это поймут. Постепенно к вечеру стало прохладно и хозяйка предложила чачу, которую и выпили; были мы сильно голодны, подействовала чача, стали интересоваться, готово ли мясо; показалось, что готово, стали нанизывать куски на деревянные шампуры и с аппетитом есть не до конца прожаренное мясо; расплата пришла ночью, когда у всех заболели животы – бывает.

Утром мы продолжили поход и достигли Мамиссонского перевала (2829м), с которого открывалась прекрасная круговая панорама ГКХ с его самыми высокими вершинами (Эльбрус, Казбек…) и мощными ледниками; шли цепочкой по гребню перевала и затем начали спускаться на юг в Грузию; мы сразу почувствовали разницу по сравнению с Северным Кавказом: здесь и солнце жарче, и растительность более разнообразная и пышная; придя с гор в долину, дошли до турбазы, расположенной на территории горного курорта Шови; в большой столовой, где обедали сразу несколько групп туристов и альпинистов, произошёл неприятный случай; подали харчо, и одна туристка обнаружила в супе тухлое мясо; пришёл директор, стал извиняться, сделали замену блюд, но осадок остался – всё-таки курорт.

На другой день был отдых, прогуливались по альпийским лугам. Теперь путь лежал в город Кутаиси; во время большого перехода несколько раз ночевали в палатках; однажды в конце дня мы готовили на костре ужин: вермишель с мясной тушёнкой, хлеб с маслом, чай с печеньем; рядом с нами расположилась та самая группа чехов, которая ужинала не так, как мы все вместе, а каждый готовил на своём примусе из своих продуктов; муж с женой готовили и ели вместе; палатки у них были тоже индивидуальные; чехи закончили есть, когда мы только начинали; наши девушки пригласили одного чеха, Зденека, довольно крупного мужчину, попробовать наше варево, и он согласился; уступили лучшее место у костра, он с большим удовольствием ел, а девушки добавляли в его миску куски мяса. После чая начались туристские песни под гитару. Начало смеркаться, сидеть у костра и петь песни было приятно, никто не хотел идти спать; вдруг Зденек изменился в лице, все поняли, что у него сильно заболел живот, вероятно, от переедания; встать он побоялся, как бы при всех не случилось беды, и на четвереньках довольно быстро достиг кустов и скрылся, к нам он уже не вернулся, пошёл к себе спать. Перед расставанием с чехами в Кутаиси поинтересовались, откуда Зденек хорошо знает русский; он рассказал, что работал замминистра текстильной промышленности и часто приезжал в Москву, где у него была любовница; об этом узнало начальство и за аморалку его уволили, да и жена ушла от него, вот и решил развеется в походе по Кавказу.

Прибыли мы в город Кутаиси на турбазу и пробыли там несколько дней; побывали на экскурсии в Зестафони и посмотрели ГЭС на реке Риони, которая протекала между высоких скал, а вода после дождей была коричневой; но самое большое удовольствие мы получили во время экскурсии в грузинском селе Гелати во время посещения комплекса древнего Гелатского монастыря; с большим вниманием слушали мы рассказ пожилого местного экскурсовода, грузина интеллигентного вида с копной седых волос на голове; он показал нам, расположенные во дворе, огромные старинные подземные ёмкости-чаны для вина; но особенно мне понравилась архитектура главного собора и остатки великолепных цветных росписей во внутреннем интерьере. В Кутаиси заканчивался пешеходный маршрут длиной 180км и нам торжественно вручили значки «Турист СССР»; в те незабываемые времена ещё помнили заветы С.М. Кирова, сказанные в начале 1930-х годов: «Каждый молодой человек в нашей стране должен обязательно побывать хотя бы в одном походе»; сегодня человек, посетивший даже одну местность, называется туристом; а в то время, чтобы заработать значок «Турист СССР», надо было в пешем походе пройти с рюкзаком (вещи, продукты, спальник, палатка…) не менее 150км! И мы сделали это, с гордостью прикрепили значки к рубашкам; в честь награждения устроили маленький банкет и пели студенческие песни.

Теперь мы ехали в открытом автобусе типа «торпеда» через Самтредиа, Махарадзе, Кабулетти, и прибыли вечером в Аджарию, город Батуми; утром следующего дня любовались красивейшим садом при турбазе, а затем была экскурсия по городу и приморскому парку, хорошо ухоженному, везде чистота; в городе посетили достопримечательность – магазин «Восточные сладости», в котором с удовольствием пробовали разную вкуснятину; гораздо позже в конце 1970-х годов я с сыном Кириллом посетил Батумский дельфинарий и затем решили найти этот замечательный магазин; я помнил улицу, правда, к тому времени она стала торговой, заполненной киосками; в каком-то доме на первом этаже был когда-то этот магазин; я обратился к пожилой грузинке, одетой в чёрное длинное платье с тёмной косынкой на голове, и спросил: «Вы не скажете, где в каком-то угловом доме был магазин «Восточные сладости», она ответила: «Магазина давно уже нет, вы видите, что теперь творится, везде одна частная торговля. Куда идём? В зад идём, в зад!» – сказала она громко и пошла по своим делам; мы потом дома в Ростове рассказывали и смеялись над этим: «В зад идём, в зад!».

Я никогда ранее не видел моря (грязный залив Азовского моря у Таганрога не в счёт). Море… Море… наконец-то я настоящее море увижу, и предо мной замелькали виденные мной на картинках моря: у Айвазовского, Левитана, Коровина… Непонятны мне, жителю далёкого Алтая, ни яркое море Крыма, ни ревущее море Айвазовского – всего этого я не видел на нашей реке Алей и даже на Оби в Барнауле. Наконец мы подошли к морю, я увидел настоящее море, глаза расширились, как никогда: на всей дали и шири был гладкий синий простор, живой неоглядный простор. Так вот оно море! Сердце усиленно билось, хотелось сразу же окунуться в неведомую ранее воду. На набережной, утопающей в южной растительности, нам показали большую магнолию, которую посадил в XIX веке драматург А.Н.Островский; экскурсовод рассказал, что если на обратной стороне листа магнолии написать письмо и приклеить марку, то письмо придёт по назначению; я купил на почте марку, написал на обороте большого листа «Привет из Батуми!» и опустил его в почтовый ящик; дома мама показала мне эту «живую открытку», которую ей принёс почтальон.

Первый раз мы искупались в море после обеда и позагорали на галечном пляже; следующая продолжительная экскурсия была в знаменитом на весь мир Батумском ботаническом саду, основанному в начале XX века русским учёным-ботаником Андреем Красновым; там собраны более 3000 видов растений со всей планеты и только 140 кавказских; я впервые увидел бамбуковые и самшитовые рощи, огромные банановые деревья, хлебное и железное дерево и многое другое. Последняя экскурсия на этой турбазе была в Колхиду (вспомнили Золотое Руно), где мы посетили средневековую крепость в селении Цихи-Дзири; с высокой отвесной скалы я заснял панораму прибрежной низменности, захватив морской прибой и извивающуюся рядом с обрывистыми скалами железную дорогу; сверху мы видели также длинную колонну танков, которые двигались, вероятно, с учений ЗакВО на базу в Батуми; они ехали рядом с асфальтированной автодорогой, месили грязь и сами были облеплены жёлтой грязью; фотографировать военную технику было опасно; я смотрел на «усталые» и медленно ползущие машины, почему-то подумал об усталых после учений танкистах.

Оставшиеся четыре дня мы провели на турбазе «Зелёный мыс», что в нескольких километрах к северу от Батуми; турбаза располагалась высоко на горе, а внизу было море, к которому вела длинная и крутая лестница в 160 ступеней; все дни стояла прекрасная, без единого дождя, погода; температура воздуха + 35 градусов, воды + 26. Это были незабываемые дни наслаждения, когда мы после похода по Кавказу все сдружились, целыми днями и вечерами купались в тёплой и чистой воде, ныряли, играли с мячом, веселились и загорали – было очень здорово, понимали, что мы всё это заслужили. Однажды, забыв на время о всяком благоразумии, решили в полночь купаться полностью раздевшись; значительно позже я прочёл стихи одного поэта, написанные как будто про нас:

Мы купались неглиже.

Было море под луною

Словно стёклышко цветное

На вселенском витраже.

И, как будто в мираже,

Плыл над нами полог млечный.

Были мы шумны, беспечны,

Чуть пьяны, а значит – вечны,

И купались в неглиже.

Годы скачут, как драже

По дубовому паркету –

Их из Божьего пакета

Сколько выпало уже!

На последнем вираже

Станем толсты и учёны –

Помянём тогда о чём мы?

Да о том, как в море Чёрном

Мы купались неглиже!

Вещи мы оставили на пустом пляже, а сами плавали в полной темноте; когда вышли на берег, вещей не было, стали искать, бесполезно; из кустов, нависающих над пляжем, услышали смех и поняли, что вещи спрятали пограничники; долго пришлось уговаривать, пока они не сбросили нам одежду.

Из девушек мне нравилась Кира Федосеева, девушка моих лет, не отличавшаяся красотой, но симпатичная, крепенькая, впервые, как и я, дорвавшаяся до моря; нам вместе доставляло большое удовольствие плавать, и что мы только не вытворяли в воде, а вдоволь нанырявшись, «выползали» на берег усталые и отдыхали до следующего заплыва; но счастливое время когда-нибудь кончается и настала пора разъезжаться по домам; мы обменялись адресами, она застенчивой улыбкой одарила меня на прощание; позже из Ростова я отправил ей в Минск письмо с фотографиями, но ответа не получил; это воспоминание резануло моё омертвевшее сердце; говорят, что человек не может возродить прошлое, и это, конечно, верно, но так же верно и то, что он должен стремиться возродить его, и он действительно непрерывно стремится к этому, даже против собственной воли.

Вместе с одним из туристов я купил билет до Ростова с пересадкой в Новороссийске в общий вагон за пять рублей; до вечернего поезда у нас был свободный день, который провели на городском пляже, где и пообедали купленными в магазине продуктами; на пляже отдыхало много народу, и мы познакомились с туристами, у которых маршрут завершался также в Батуми; от них узнали, что всего в 7км к югу от пляжа за утёсом проходит граница с Турцией, и тогда мы поняли почему примерно через каждый час звено реактивных истребителей пролетает над морем недалеко от пляжа в сторону нейтральных вод, наводя рёвом моторов страх на турок.

Один случай рассмешил пляжников; как-то все обратили внимание на очень «широкую» женщину в чёрных трусах, в которые могли поместиться трое футболистов; она стала заходить в воду, кто-то громко сказал: «Сейчас Чёрное море выйдет из берегов», все хохотали. И ещё интересное явление: вероятно, возле самого берега шёл косяк хамсы, и в этот момент волной от проходящего невдалеке катера выбросило рыбу на пляж, который сразу стал серебристым; местные мальчишки подбирали хамсу и с аппетитом сразу поедали её, а нам пришлось перейти на другое место, чтобы не наступать на рыбу.

Утром мы прибыли в Новороссийск, посетили базар и на последние деньги (я оставил себе 50 коп, хотя билет от вокзала до Сельмаша стоил 3коп, но мало ли что) купил буханку хлеба, овощи и килограмм дешёвого (1руб 80коп, т. е. 18коп новыми), но очень крупного и сладкого столового винограда; на море идти не хотелось, мы устроились на скамейке в скверике, где и провели время до вечера. Дома меня встречала мама и удивилась очень чёрному загару; пока она готовила еду на кухне, я принял душ, смыл морскую соль и грязь; голодный, как волк, сел поедать вкусную еду и рассказывать маме о походе, затем завалился спать (в общих вагонах две ночи почти без сна) и проспал до самого вечера; на другой день начал печатать походные фотографии.

2-й курс. 1955-56 г.г.

Из-за кавказского похода я немного опоздал в институт, уже несколько дней шли занятия, но нас снова отправили на месяц в большое село Александровка работать на колхозной бахче и собирать урожай арбузов. Бахча это была особая, основанная ещё до войны одним из последователей Мичурина. Арбузы «элитные», поставлялись «для Кремля». На бахче мы грузили их на машину, а на станции – перегружали в вагоны, аккуратно укладывали в солому. Каждый арбуз был спелым, очень сладким, сахарным. По вечерам в пустом доме, где мы расположились, устраивались шахматные баталии и, чтобы лучше соображать, ели арбузы, привезённые с бахчи в неограниченном количестве. Девушки спали в дальней комнате большого дома, а ребята – в ближней, проходной, и ночью все ходили в уборную во двор, перешагивая через спящих; на обратном пути часто в прихожей присаживались за стол, съедали пару заранее нарезанных сладких скибок и отправлялись снова спать.

Руководителем нашим был преподаватель кафедры физвоспитания Гуреев Виктор Яковлевич – замечательный человек, альпинист, фронтовик. Как он гонял всех нас, чтобы нигде не было мусора, чтобы в уборной было чисто, чтобы мы хорошо мылись после работы, а утром не забывали чистить зубы. Был он хорошим рассказчиком и именно от него мы услышали правдивую историю об ужасной катастрофе, постигшей нашу армию при немецком наступлении на Кавказ в 1942 году; он был живым свидетелем этих трагических событий, правда о которых ещё до сих пор не написана. Из книг известно, что одновременно с общим наступлением на Сталинград, немецкая танковая армия генерала Клейста двигалась на Кавказ с целью овладеть нефтяными промыслами в Чечне (Грозный) и на Каспии (Баку). Одной из задач армии было с помощью горнострелковых войск (альпийские стрелки дивизии «Эдельвейс») захватить перевалы через ГКХ и обеспечить проход основных сил в Грузию, чтобы с юга продвинуться к желанной нефти. В нашей стране горнострелковых войск в достаточном количестве не имелось, чтобы защитить перевалы, поэтому угроза была очень большая. По приказу Сталина спешно со всех фронтов собрали около шести тысяч довоенных альпинистов, которых направили на Закавказский фронт. В.Я. рассказал, что почти все они, лучшие альпинисты Союза, погибли под пулями, снарядами и минами хорошо вооружённых альпийских стрелков. Сам В.Я. был ранен в бою и отправлен в госпиталь, только поэтому остался жив. Когда он рассказывал о гибели наших плохо вооружённых и полуголодных (подвоза продовольствия часто не было) товарищах, его глаза наполнялись слезами. За 70 послевоенных лет было выпущено около десятка книг, но ни слова не сказано о гибели практически всех альпинистов страны.

Через неделю председатель колхоза попросил выделить восемь человек для заготовки сена на зиму для молочно-товарной фермы (МТФ); в эту группу вошёл и я; привезли нас на ферму, выделили комнату для ночлега и объяснили работу. Надо было укладывать сено в огромную скирду. Четыре человека нагружали полную волокушу сеном, а два мощных вола с помощью троса тащили её; волокуша двигалась по наклонной части скирды на самый верх, где четыре человека разгружали вилами сено и хорошо укладывали его. Обратно на исходную позицию волокушу стаскивала вниз тросом старая кобыла. Работа наша была тяжёлой, но и сбор тяжёлых арбузов (чемпионы весили более 20кг) и погрузка их нашими ребятами была не легче. К концу дня выматывались мы сильно. Еду нам привозили на подводе, а молоко брали на ферме. Через неделю мы стали замечать, что еды привозят меньше, а молоко давали только одну кружку. Мы предупредили бригадира, что будем бастовать, на что бригадир ответил: «Приедет Камышатник, разберётся», мы подумали, что это фамилия. В обеденный перерыв на двуколке примчался начальник МТФ по фамилии Завада, мы рассказали ему о питании, но он сразу стал кричать на нас: «Приступайте к работе, иначе напишем вам в институт плохих характеристикив». Пришлось нам ехать к председателю решать вопрос. Заодно повидались со всеми, нас они называли молочниками, мы наелись арбузов и переночевали. Утром председатель отправил нас на МТФ и сказал, что с едой всё будет в порядке, а хлеб и молоко – в неограниченном количестве, и он своё слово сдержал.

Как-то мы расспросили работников фермы и нам рассказали интересную историю о начальнике МТФ. Во время немецкого наступления Завада (Камышатник), молодой парень, струсил, бросил винтовку и отсиделся в камышах. С приходом наших войск его селяне разоблачили, он был осуждён, отсидел в лагере и вернулся в родное село; но жители презирали труса и назвали камышатником. Однако работник он был хороший, требовательный, и поставили его руководить фермой. После этого, когда он пару раз приезжал, мы с ним не разговаривали. Рассказали нам о большой физической силе этого среднего роста мужчине. Однажды мимо села проезжали цыгане, которые везли большие стокилограммовые мешки с морковью. Завада посмотрел мешки и сказал: «Такой мешок я могу нести полкилометра без отдыха», цыгане не поверили, а он дополнил, что и два мешка донесёт. Тогда, думая, что мужик на первых десяти метрах свалится под тяжестью мешков, договорились, что если он донесёт два мешка до своего дома, то пусть их забирает себе. Собрался народ посмотреть, что из этого получится. Водрузили два мешка Заваде на плечи, он крякнул и понёс, а цыганская повозка ехала за ним. Так у цыган «плакали» два мешка моркови, мужик их донёс до своего сарая.

Однажды после работы Коля Долгополов отвязал лошадь и решил покататься без седла верхом по степи; ему было не впервой, ведь детство своё провёл в Зимовниках. Когда он вернулся, я решил тоже попробовать, но отъехав около 50м, не удержался и рухнул с лошади; после этого никто из ребят уже не рискнул кататься, а я в дальнейшем и не думал садиться на лошадь. Подошла к концу наша «командировка» на МТФ мы присоединились к своим ребятам, которые уже освоились в селе, познакомились с местными и посещали танцы. Однажды местные парни указали на одну девушку, засмеялись и объяснили нам почему. Это была известная всей деревне шлюха, которая заражала не знавших её ребят сифилисом. Парни решили её проучить, вечером зазвали в кусты, связали ноги, задрали вверх платье, которое завязали вместе с руками над головой, вынесли на обочину дороги, помочились на неё и оставили. Утром, сельчане, идущие на работу, всё это увидели.

Нам объявили, что в Ростов всех отправят в первых числах октября, но ребята, зная, что у меня 30 сентября день рождения, уговорили В.Я. отпустить меня 29-го. Он, уже зная мои успехи в первомайской эстафете и желании летом отправиться в альплагерь, разрешил уехать. Я выбрал два больших арбуза, кто-то дал сетку и к вечеру приехал на попутке к Старому базару, что на Будённовском. Вошёл в трамвай и поставил арбузы один на другой в конце вагона у окна. Пассажиры с удивлением увидели, что верхний арбуз был вровень с началом окна (где-то около метра высоты). Дома, естественно, все удивлялись, в т.ч. соседи, только мама сказала, что в Одессе на Привозе видела такие же.

В октябре начались занятия в институте. Учёба шла своим чередом и однажды объявили, чтобы все принесли справки о зарплате родителей. Оказалось, что часть малоимущих могла с тройками получать стипендию. Меня это не касалось, но справку я принёс – 120 р. пенсия отца, мать не работала, сидела с больным отцом, семья была четыре человека. В нашей группе малоимущие были разные и справки тоже разные, ведь на селе платили трудодни, поэтому в справках сельчан указывалась грошовая зарплата. Там люди имели своё хозяйство, что-то продавали, присылали переводы студентам. У нас была дружная группа, мы хорошо общались, знали реальное материальное положение каждого. Знали также, что родители передавали продукты, ведь известно, что основные деньги расходуются на питание. Я один год был комсоргом группы и сказал нашему старосте Олегу, что здесь не пахнет справедливостью, поскольку некоторые ребята, получившие одну тройку и лишённые стипендии, обижены. На что он посоветовал мне не думать об этом, а студентам надо учиться на твёрдую четвёрку. Некоторые питались слабо: прихожу однажды к Жене Смирнову, за учебником; Женя лежит пластом на кровати и глядит в потолок, к семинару не готовится, ничего не чертит и говорит, что экономит энергию, иначе кушать захочется, а продукты, которые мама прислала из села уже все съел.

По загруженности занятиями 2-й курс был самым лёгким – мало домашних заданий, много свободного времени. Теперь, готовясь к семинарам, я сидел в углу большой комнаты за письменным столом папы (теперь больному стол был не нужен) и работал, слушая замечательную музыку, доносившуюся из окна противоположного дома: «Говорит (ударение на второе о) Сталино-Донбасс, Маяк передаёт лёгкую музыку». Надо отметить, что хорошая традиция передавать по радио весь день музыку сохранялась в стране до начала 1970-х годов, а затем по каким-то причинам сошла на нет. Сделав домашние задания, я был свободен: катался на велосипеде, ходил в кино, встречался с друзьями и знакомыми, которые жили на Сельмаше. Иногда задерживался в институте, чтобы в зале поиграть в волейбол. Во дворе института имелась хорошая баскетбольная площадка; однажды пришёл на тренировку, ведь играл хорошо. Но не тут-то было, наглые ростовские ребята брали в команды только своих, а чужаков не принимали; соревнования между курсами и факультетами не проводились и мне ни разу не удалось сыграть. В волейбол играли в зале, я и Коля Мартухович входили в команду нашего курса. В тренировках участвовали юноши и девушки; помню, что одна из них стоя на 3-м номере у сетки, любила отдёргивать пальчиком трусы у ребят – видимо, похотлива была. Позже, работая на производстве, для баскетбола и волейбола не было времени, однако навыки остались, желание играть всегда имелось. В 1966 г. я на производстве был премирован путёвкой на ВДНХ и посетил во Дворце ЦСКА игру женских команд между «Уралочкой» и ЦСКА; в перерыве не удержался и вышел вместе с несколькими болельщиками поиграть несколько минут, и что удивительно: нас не прогнали.

Начался второй семестр, учёба шла нормально, но с большим трудом все осваивали социалистическую идеологию, которую преподавали в течение всех семестров на протяжении пяти лет, чтобы инженер был «правильным»: марксизм-ленинизм и история партии, исторический материализм, диалектический материализм, политическая экономия, философия – сколько труда, зубрёжки и нервов! Однажды всех собрали в актовом зале, нам зачитали постановление ЦК КПСС о культе личности; выступил парторг института: высокий и худой, как доска, говорил скрипучим басом, ссылался на доклад Хрущёва, зачитанный съезду партии, но сам доклад нам не прочли – его читали в закрытых помещениях членам партии.

По вечерам я иногда ходил в кино, впервые посетил цирк шапито, который располагался на пустыре за кинотеатром «Победа»; в Ростове здание цирка ещё не построили, а в Рубцовск цирк не приезжал, так что живых зверей видел только в кино; посмотрел макак, которые лазали по стене из стальной сетки, но на меня впечатления не произвели. Иногда в институте устраивались танцы на хорошем паркете в большой 119-й аудитории, а поскольку народу было много, танцевали в тесноте и духоте, и это мероприятие старались не пропускать. Как-то наш неизменный профорг группы Нелля Усачёва принесла билеты на вечер в театр им. Ленинского комсомола, который находился в Нахичевани напротив кинотеатра «Спартак». Я был там впервые, но красивый фасад театра, выполненный в античном стиле, замечал давно из окна трамвая; внутренний интерьер этого небольшого, но уютного театра был великолепно отделан, а на прекрасном паркете в фойе танцевать было очень приятно.

Однажды весной нашу группу после занятий отправили на кирпичный завод, где мы в цивильной одежде до вечера грузили вручную на автомашины кирпич для строек – это называлось добровольная комсомольская помощь производству. В течение весеннего семестра преподаватели организовали нам несколько интересных экскурсий; мы посетили полигон, где изготавливались ж/б конструкции, там я впервые увидел, как крановщик башенного крана выполняет одновременно три операции: ход крана по рельсам, подъём груза и поворот стрелы, впечатлило и запомнилось; особенно мне понравилась экскурсия на строительство крупного ростовского элеватора, расположенного на левом берегу Дона; мы поднялись по лестнице и стояли на «рабочем полу», который поднимался вверх двенадцатью домкратами синхронно по ходу бетонирования круглых стен (банок); это было первое знакомство со скользящей опалубкой.

Экзамены я сдавал на пятёрки, оставалась химия; курс читал доцент Приблуда, извиняюсь за каламбур, «приблудился» он в РИСИ из Одессы. Это был тот ещё доцент: престарелый, очень низкого роста, лохматый, небритый и неухоженный, всегда в длинной рубахе навыпуск, подпоясанной тонким ремешком, конец которого болтался почти до колен; но самое главное в внешности – это брюки, которые всегда были настолько спущены ниже живота, что мы боялись, как бы они вообще не упали, ширинка часто была расстёгнута; девочки, встречая его в институте или на улице, отводили глаза. В большой аудитории № 227 он читал лекции таким тихим голосом, что слышно было лишь в первых рядах, на шум вообще не обращал внимание. Во время экзамена отвечал я хорошо, но он задавал всё новые дополнительные вопросы, на которые я также отвечал; наконец во время моего последнего ответа, он открыл зачётку, посмотрел в неё и остановил меня со словами: «Сразу бы сказали, что идёте на повышенную стипендию, зачем я тратил время», и поставил пятёрку.

. Теперь нашему курсу предстояла поездка на военные сборы в лагерь, расположенный под Каменском-Шахтинским на берегу реки Северский Донец. В первый день все переоделись в солдатское обмундирование и перестали узнать друг друга, установили армейские палатки, рассчитанных на отделение в 10 человек. Устроили туалет: выкопали большую яму, над ней уложили два связанных берёзовых ствола – туалет готов; надо было высиживать на «жердочках», удерживая равновесие, чтобы не упасть в г, да и вонь стояла страшная, поэтому всё делалось быстро. Вы усмехнулись или вас перекосило от отвращения – мне безразлично.

Еду привозила полевая кухня, ели за длинными, сколоченными из досок, столами в окружении растущих вокруг молодых дубов. В расположении лагеря нашим начальником был старшина Аликбаев, он проводил ежедневную строевую подготовку обязательно со строевой песней, но иногда мы, шагая по пыльной дороге, пели не советские песни, а на стихи Р.Киплинга:

День – ночь, день – ночь мы идём по Африке,

День – ночь, день – ночь всё по той же Африке,

Здесь только пыль, пыль, пыль от шагающих сапог

И отдыха нет на войне солдату, пыль!

Начались практические занятия по сапёрному и минно-взрывному делу. Руководил наш преподаватель военной кафедры полковник Рошаль, пятидесятилетний фронтовик с хорошим чувством юмора. Сначала выполнялись стрельбы на зачёт из пистолета и автомата, подрыв двумя шашками рельсов и деревьев, при помощи бикфордова шнура. Затем – тренировка по установке лёгких противопехотных и тяжёлых противотанковых мин и их извлечение. Эти занятия проходили после ночного дождя и приходилось ползать по-пластунски на брюхе, не поднимая головы. Если кто-то опирался на локти и чуть приподнимался, чтобы не набрать чернозёма в штаны и за пазуху, раздавался резкий свисток, и приходилось ложиться и ползти снова по-пластунски. Поэтому все были перемазаны грязью, в лагере пришлось стирать обмундирование в реке и сушить на солнце, а до вечера ходить в трусах. После тренировки мы самостоятельно выставляли уже боевые мины в линию на расстояние 200м. Коммутировали их таким образом, чтобы все мины взорвать одновременно. Когда окончили и проверили, Рошаль с одним нашим парнем, который нёс подрывную машинку, ушёл подальше, ничего нам не сказав. Мы отошли от места установки мин на 30-40 метров. Взвилась ракета, мины взорвались, и мы увидели, что высоко в небо полетели куски грунта, а обратно они опускались прямо на нас; мы бежали, а по спинам ударялись куски чернозёма, иногда очень даже приличные, но голову никому не разбило. Когда мы отряхнули гимнастёрки, Рошаль всех построил и предупредил, чтобы в следующий раз надо отходить туда, где располагается машинка. Позже в институте на лекции мы спросили Рошаля, специально ли он всё это придумал, ведь он знал, что поле имело уклон в нашу сторону и, естественно, куски грунта не полетят вертикально, а вернутся к нам, стоящим недалеко. Рошаль улыбнулся и сказал: «Надеюсь, вы теперь всё хорошо запомнили». В один из дней каждому отделению предстояло выкопать окоп полного профиля для танка, т.е. выкопать 112 кубометров грунта. Это была тяжкая работа под палящим солнцем, снимать гимнастёрку запрещалось (маскировка с воздуха), только разрешалось расстегнуть пуговицы. К обеду окопы не были готовы, обед отменили и только к семи часам мы сдали проверяющему готовый окоп. Устали все основательно, а когда пришли в лагерь, хотели перед ужином лечь и передохнуть. Но не тут-то было: старшина Аликбаев строго следил, чтобы в период рабочего дня никто не смел садиться на постель – для этого есть пень, бревно и т.п. Как назло, к вечеру пошёл дождь и когда мы стали хлебать щи, то с деревьев в наши миски вместе с каплями дождя стали падать с дубов бабочки. Ужас! Сначала хотелось отказаться от щей, но мы были страшно голодны, стали по возможности вылавливать бабочек и кидать их на стол, а щи с дождевой водой быстро доедать; слава Богу, что такая экзотика имела место только один раз.

Вторая половина лагерных сборов была посвящена мостам и переправам. Рошаль уехал, и теперь нами командовали офицеры действующего полка. Мы из брёвен вытёсывали и готовили сваи, прибыл сваебойный копёр, стали устраивать мост на сваях. Поскольку река была судоходная, мост мы возвели до половины реки, а далее тем же копром учились выдёргивать сваи. По воскресеньям был день отдыха, но не весь день: политзанятия, физподготовка, строевые занятия, стирка. И всё-таки можно было немного отдохнуть. Но однажды в воскресенье случилось ЧП. В полдень к кустам на другом берегу реки стали приставать лодки с девушками из Каменска; они недвусмысленными жестами звали нас приплыть и покататься вместе. Человек пять ребят, которые хорошо умели плавать, клюнули на это, переплыли неширокую и спокойную реку, держа солдатские шмотки в руках, но через два часа объявили неплановое общее построение, самоволка обнаружилась. Хотя гауптвахты в лагере не было, но одно из наказаний – это внеочередное ночное стояние на посту по охране лагеря. И ещё. В это время проходил чемпионат мира по футболу в Бразилии и репортаж передавали по радио, которое висело на дереве; мы просили Аликбаева, чтобы после ужина сократить хождение строем, чтобы послушать репортаж. Целый час мы вышагивали, а когда начался матч, старшина-сволочь продолжил нас гонять. Он несколько раз командовал «Запевай», никто не начинал петь. Мы молчали, дело переходило в сознательное упорство, и момент принимал самый острый характер. Старшина обозлился и продолжал нас гонять вокруг лагеря. Тогда по цепочке передали: «Всем хромать на левую ногу» – зрелище было то ещё, команде «Отставить хромать!» никто не подчинился. Кто-то запел знаменитую «Али Бабу»:

Когда в Стамбуле вечер наступает…

………………………………………..

Припев

Аликбаев, ты посмотри какая женщина,

Она танцует, флиртует, смеётся и поёт…

Это вывело из себя старшину, но время подошло к 23-00, а по уставу никто, кроме командира полка, не имеет права отменить отбой; так мы и не послушали интересный репортаж из Бразилии.

В завершение сборов нам предстояло построить настоящий понтонный мост для прохода тяжёлой техники и танков через всю реку. По тревоге в три часа ночи мы были подняты и начали возводить береговую опору, а с рассветом в четыре утра собирать понтоны и при помощи катера БМК-90 заводить их в створ будущего моста. Работу контролировал специально прибывший генерал, который стоял на пороге своей палатки и с аппетитом жрал колбасу. Мы уложились в норматив по времени возведения моста, каждый расчёт стоял на своём понтоне по стойке смирно в ожидании прохода тяжёлой техники; естественно, я сделал хорошую панорамную фотографию на память. Благополучно прошла техника, мост был принят генералом. Но из-за того, что наш мост перегородил судоходную реку, с обеих сторон стояли и гудели теплоходы, которые везли людей на работу. «Война есть война», но опоздавшим людям придётся оправдываться на производстве. Через два дня мы переоделись в свою одежду и отбыли в Ростов. На летних каникулах я поехал в альпинистский лагерь «Алибек» и по результатам восхождений заработал значок «Альпинист СССР».

3 курс. 1956-57г.г.

Начались занятия в институте, были они уже ближе к нашей специальности ПГС; в коридоре повесили стенд, где под стеклом всегда была свежая всесоюзная Строительная газета; на всех этажах здания появились небольшие буфеты с пирожками, мы покупали их во время перерывов, пользовались пирожки неизменным успехом (с повидлом – 5 коп, с картошкой – 4 коп.), а поедая пирожок, я всегда просматривал газету; к этому времени относится моё периодическое посещение читального зала и просмотр новинок в журналах «СССР на стройке», «Архитектура» и др. Меня выбрали комсоргом группы, несмотря на самоотвод; в сущности эта деятельность заключалась в сборе членских взносов. Начали нам задавать серьёзные проекты, в частности, по архитектуре, и пришлось основательно познакомиться со специальными нормами проектирования и со СНиП; правда, лекции по архитектуре читал доцент Самойло – был он, возможно, хорошим специалистом в проектном институте, но лекции читал плохо; как и в любом вузе, а особенно в те послевоенное время, часть преподавателей вели занятия профессионально, а другие, перешедшие в РИСИ с производства, не умели увлечь студентов и передать свои знания. У нас было два потока по 150 человек, и преподаватели в потоках были разные; нам, первому потоку, повезло со Шленёвым, Пайковым, Григором, Поповым, Наумович и молодыми – Ющенко, Блажевич и др.; но не повезло с Ходжияном, Дзиковским, Осетинским, Галонен, молодым Маиляном (впоследствии он стал прекрасным педагогом, профессором); отсюда некоторая неполнота знаний и в первый год работы на стройке пришлось самостоятельно многое изучить.

Наш профгрупорг Нелля Усачёва доставала недорогие билеты в профкоме, мы стали по вечерам активно посещать театры, особенно оперетту; помню «Белую акацию» с артистами, обладающими прекрасными голосами, да и весь спектакль был оформлен настолько красиво, что доставляло истинное удовольствие зрителям. К этому времени я познакомился с сокурсником Геной Ковалёвым из Краматорска, который был старостой одной из групп нашего потока; он мне сказал: «Кроме театров есть филармония, давай сходим вместе, может тебе понравится»; мы пошли на концерт симфонического оркестра, который проходил в зале одного из восстановленных зданий на ул. Энгельса; мне понравилось, что перед исполнением каждого произведения красивая и безукоризненно одетая ведущая рассказывала о теме, содержании, на что надо обратить внимание, и несколько слов о композиторе; затем выходил высокого роста, тонкий как жердь, известный дирижёр Кац, и оркестр начинал играть; в антракте я обратил внимание на публику – все были нарядно одеты, чистая обувь (галоши сдавали в гардероб), и почти половина зрителей молодёжь; постепенно, благодаря Геннадию, я пристрастился к филармонии и мы даже несколько раз покупали месячные абонементы. В дальнейшем я много раз упомяну своего друга, с которым поехал на работу в Красноярск, жили вместе в общежитии и работали на одной стройке мастерами, прорабами.

Обычно я ездил в институт первым номером трамвая, который проходил мимо нашего дома, но он часто ломался и тогда приходилось бежать к вокзалу «Сельмаш», чтобы сесть на трамвай «десятку» или «двойку»; однажды в час пик мне надо было ехать на вечернюю консультацию по курсовому проекту, а в это время из проходной Ростсельмаша люди бежали, чтобы успеть на транспорт; прямо передо мной ехал трамвай, на который я уже не успевал; люди висели на подножках и пытались втиснуться в вагон; на крутом повороте трамвай набрал скорость, и молодая женщина сорвалась с подножки, попала под колёса заднего вагона; это было мгновение, когда я и другие люди увидели, как колёса трамвая отрезали обе ноги этой женщины; толпа закричала, трамвай остановился, я был потрясён ужасным зрелищем и в полубессознательном состоянии съездил в институт, а дома отказался ужинать, меня тошнило; когда рассказал маме о случившемся, она сразу поняла, что происшествие это произвело на меня глубокое впечатление и раздражило мои нервы; несколько дней перед моими глазами была женщина вся в крови и её отрезанные ноги; гораздо позже, когда по ТВ знаменитый офтальмолог профессор Фёдоров рассказывал, как в студенческие годы в Ростове ему отрезал ногу трамвай, я вспомнил увиденную мною ужасную картину.

Наступила дождливая осень и однажды объявили, что после занятий мы должны «добровольно» пойти к зданию РИСХМа и выкопать 80-метровую траншею для прокладки электрокабеля, а деньги за эту работу будут перечислены в помощь сражающемуся Вьетнаму; мы выкопали траншею, испачкали свою одежду и обувь (зараза!), и свой труд посвятили героическому народу Вьетнама. Заканчивался осенний семестр, начиналась зачётная неделя; диалектический материализм читал приглашённый из РГУ доцент Чигринский, фронтовик, у которого в результате ранения на левой руке остались два пальца – большой и указательный; заканчивая последнюю лекцию, он, человек с большим чувством юмора, сказал нашему потоку: «Желаю вам сдать экзамен на 4 и 5!» и продемонстрировал это, подняв вверх руку с двумя пальцами; студенты и он сам засмеялись шутке, но экзамен многие сдали на двойки и тройки, поскольку материал и цитаты Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина надо было зазубривать, а экзаменатор был строгий и безжалостный; свою четвёрку я получил с большим трудом – четыре дня сплошной зубрёжки.

В декабре неожиданно на кафедре физвоспитания мне вручили похвальный лист горкома ВЛКСМ «за активную пропаганду туризма-альпинизма в РИСИ», наверное Гуреев это организовал, не знаю; а однажды друзья по альплагерю, пригласили меня на новогоднюю вечеринку, которая проходила в частном доме дачного посёлка (теперь ул. Ленина); собрались любители гор, пели песни, а через некоторое время пришёл Юрий Жданов (бывший муж С.Алилуевой, дочери Сталина), ректор РГУ, будущий академик и руководитель Северо-Кавказского научного центра; он оказался любителем горных походов, общался с молодёжью запросто, играл на гитаре и вместе со всеми пел:

Нам останется вечно дорог

Этот круг молодых ребят

Старость нас не застанет в сорок

Чуть покажется в шестьдесят.

После сдачи экзаменов стал вопрос, как провести зимние каникулы. Я давно хотел съездить к Виктору в Краматорск, повидать родных, маленького Серёжу, посмотреть город и завод; брат встречал меня на вокзале и первое, что я почувствовал, это был неприятный запах сернистого газа, исходящий от доменных печей; мы пошли пешком к двухэтажному дому, находящемуся в Старом городе; на улице было прохладно и ветрено (знаменитые степные ветры Донбасса), поэтому квартира, где был маленький ребёнок, дополнительно отапливалась электроплиткой; Тоня пребывала в декретном отпуске, всё время занималась сынишкой, а также готовкой и постоянной стиркой пелёнок, которые сушились на верёвках, протянутых под потолком. Виктор работал в лаборатории старейшего дореволюционного металлургического завода им. Куйбышева; в один из дней я побывал на заводе, впервые увидел разливку стали в изложницы и прокат рельсового профиля; поразила работа прокатчиков, которые с помощью длинных клещей ловко вставляли во вращающиеся валки конец раскалённой до вишнёвого цвета ленты, из которой и прокатывается нужный профиль. У этого поста Виктор рассказал об одном случае. В цехе когда-то работал очень вредный пожилой контролёр, которого не любили; однажды прокатчики не сумели вставить конец раскалённой длинной ленты в валки, такое иногда бывало; она подавалась к ним с большой скоростью и теперь её свободный конец, не удерживаемый прокатчиками, стал перемещаться хаотично по бетонному полу цеха и именно в направлении контролёра; он стал убегать, а раскалённая лента за ним; рабочие наблюдали, хохотали и это продолжалось до тех пор, пока не отключили электричество и лента остановилась; а ведь она могла запросто перерезать человека пополам. В конце дня мы отправились в спортзал мартеновского цеха, где Виктор играл в волейбол в составе сборной завода. Съездил с Виктором в Новый город, построенный для работников известного в СССР завода НКМЗ; в общем, я был доволен поездкой и в последующем неоднократно при каждом удобном случае посещал Краматорск, а последний раз был на 80-летнем юбилее брата в 2009 году.

В весеннем семестре профессор Кирилл Кириллович Керопян (ККК) читал нам лекции по теории упругости, очень сложный предмет. Человек он был необычный, увлечённый, талантливый, но очень рассеянный; например, когда он, задумавшись шел быстрым шагом по ул. Энгельса в институт, жена не поспевала за ним и отставала метров на десять; а однажды перед ним шёл крупный мужчина в чёрном пиджаке и ККК, вынув мел из кармана, стал на его спине выводить какую-то формулу; когда мужчина оглянулся и выразил своё недовольство, ККК стал извиняться, снял испачканный пиджак, и они оба привели его в порядок; мы знали, что наш преподаватель был очень музыкален и, живя ранее в Ереване, не пропускал в театре ни одной оперы; на студенческих вечерах профессор Семёнов, изобретатель первой в мире автоматической пропарочной камеры для ж/б изделий, играл на скрипке в сопровождении рояля, на котором великолепно аккомпанировал ККК; студенты его любили и понимали, что при встрече он не здоровается в ответ, поскольку всегда занят своими мыслями. Читая лекцию, профессор совершенно не интересовался шумом в большой аудитории и, не отрываясь от доски, выводил очередную формулу, присваивая ей порядковый номер в рамочке; но однажды, когда мы ждали № 100 и все 150 человек хотели встать, чтобы аплодировать, он, ожидая этого момента, следующую формулу после 99-й обозначил 101-й; все было в недоумении, искали на исписанной доске юбилейную формулу, но её не было; хитрый ККК просто её специально не обозначил № 100; студенты загудели, встали, а ККК вынужден был сделать остановку, поставить юбилейный номер и после аплодисментов продолжил лекцию; мы шутили: «Самый хитрый из армян – Кирилл Кириллович Керопян!». В этой большой аудитории была двойная доска, одна из которых, вся исписанная поднималась с помощью тросов вверх, и на нижней можно было продолжать писать; так вот, однажды профессору не хватило двух досок и он в пылу азарта, сильно наклонившись, продолжил писать прямо на покрашенной краской стене под доской очень низко; нам ничего не было видно, все зашумели, и ККК пришлось закончить лекцию; студент Отаров все годы обучения был постоянным «дежурным будильником» на общих лекциях: на 45-й минуте он громко чихал, давая сигнал об окончании лекции, однако некоторые лекторы и в первую очередь ККК, чихали на это громкое предупреждение и прихватывали себе пару минут перерыва.

На экзамене по теории упругости ККК разрешил нам пользоваться конспектом, лишь бы студент правильно объяснил материал. Экзамен все сдали на 4 и 5, что нас сильно удивило, но уходя, ККК радостно сообщил нам, что ночью дома ему впервые удалось на самодельном телевизоре принять передачи из Мадрида и Рима; он был счастлив, мы поняли: не хотел омрачать такой день двойками и тройками.

Рассказал я о нашем преподавателе К.К. Керопяне, а вот с лектором по технологии строительного производства нашему потоку не повезло; вёл предмет Ходжиян, ранее работал он в Москве на строительстве мостов, но лектором был никаким – говорил по-русски с таким сильным акцентом, что его речь было трудно понять; объясняя работу бетономешалки, говорил: «Точка пошёл по окружности»; конспекты никто не писал, студенты на лекции переговаривались и в большой аудитории на 150 человек стоял шум, на который лектор не обращал внимания, что-то бубнил у доски; к несчастью, это был курс столь необходимый для нашей работы на производстве; отчасти спасал хороший учебник профессора Сошина, а также знания, которые мы получали на практических занятиях; слава Богу, экзамен принимал другой преподаватель.

Курс «Организация строительства» вёл новый молодой преподаватель Сабанеев Станислав Николаевич, выше среднего роста, широкоплечий красивый мужчина, что сразу заметили и оценили наши девушки; он прибыл из Ленинграда, где работал главным инженером СМУ. Впервые попав в вуз, старался излагать материал чётко, а поскольку учебник был явно слабым и не современным, С.Н. давал нам возможность успевать записывать в конспект основные принципиальные положения организации строительства; использовал он и примеры из опыта своей работы на стройке, что нам импонировало; знаю по себе, что попав со стройки в вуз, очень трудно сразу отвыкнуть от некоторых производственных привычек; однажды во время лекции С.Н. решил отметить что-то незначительное, какую-то мелочь, и выдал с кафедры фразу: «… здесь не надо комара доить», которая вызвала у девушек смущение, а заметив это, смутился и лектор, сильно покраснел и невольно сделал паузу.

Интересная история со мной случилась на экзамене по политэкономии; понимаю: «De mortuis aut bene, aut nihil» («О мертвых или хорошо, или ничего», лат.), но думаю, что мёртвые не нуждаются в уступке. Принимал экзамен наш лектор серб Сцибор; когда я взял билет и сел готовиться, обнаружил в столе учебник; он мне не понадобился и позже я узнал, что до экзамена учебники были разложены внутри каждого стола; отвечал я хорошо, замечаний не было; Сцибор взял зачётку и поставил трояк; я спросил, что неверно ответил, и он сказал: «Вы неверно трактуете формулы Маркса «товар-деньги-товар» и «деньги-товар-деньги»; я вышел в коридор, открыл учебник и убедился в своей правоте, но не стал спорить с преподавателем, который был зол и придирчив; вероятно, у него был плохой желудок, но что мне до этого, мне нужна была четвёрка, поскольку тройка грозила потерей стипендии; наш мудрый Олег посоветовал дождаться конца экзамена и попросить пересдать с другой группой; мне разрешили и через три дня я пришёл на пересдачу; несколько наших студентов были в коридоре и болели за меня; я дождался, когда последние студенты группы стали готовиться, зашёл и взял билет; всё повторилось: учебники были в парте, вопросы билета я знал хорошо; когда закончил отвечать, Сцибор спросил о формулах Маркса и я вновь повторил то, что было в учебнике. Это же неверно, сказал он и тут я не выдержал: «Формулы именно так изложены в учебнике», полез я в стол, но не в свой, а который рядом, и открыл нужную страницу; Сцибор прочел нужный абзац, напечатанный мелким шрифтом, затем начал листать страницы, сначала вперёд, затем назад, и так несколько раз, сделал паузу, посмотрел титульный лист учебника и сказал: «Но это же старый учебник, поэтому и формулы не верны». Я прекрасно понимал его затруднение, но мне надо было исправлять тройку, поэтому сказал: «В этом вы, конечно, правы»; тогда он взял зачётку и на чистой строке поставил четвёрку с длинным и жирным минусом, дошедшим до самого края страницы; и он и я знали, что этот минус не имеет никакого значения и не на что не влияет; известно изречение: «Профессор знает не больше тебя, но его невежество лучше организовано». Впоследствии, когда я трудился в РИСИ доцентом, рассказал нашему завкафедрой Н.Н. Раецкому, работавшему в 1950-х годах проректором по учебной работе, об этом случае; Н.Н. ответил: «С Сцибором были случаи ещё похлеще, чем этот; мы замучились разбирать его на парткоме».

Ещё до весенней сессии заговорили о поездке на целину; в прошлом году в селе Каменка Акмолинской области Казахстана первокурсники РИСИ построили большое зернохранилище и тем самым огромный урожай 1956г. был спасён, за что председатель колхоза «Путь к коммунизму» Беляев стал Героем Социалистического труда; теперь он просил РИСИ построить на пустом месте за одно лето большой современный клуб. В институте начали составлять списки желающих поехать в Казахстан на всё лето, но у меня были другие планы: после альплагеря я увлёкся альпинизмом, покупал всё, что выходило из печати: книги, рассказывающие о восхождениях на вершины СССР и мира, учебники, практические пособия, следил по газетам и журналам об успехах советских альпинистов, участвовал во встречах с известными ростовскими альпинистами и мечтал, как и другие ребята, побывавшие на вершинах, снова поехать на Кавказ и заработать третий разряд; теперь поездка в альплагерь оказалась под угрозой; пришлось крепко задуматься: с одной, стороны, целина – дело добровольное, а, с другой, я понимал, что это будет отличная производственная практика с приобретением строительных специальностей, да и все мои друзья из группы были готовы ехать; если бы речь шла об уборке целинного урожая, то, конечно, я бы выбрал альплагерь; подумал: альплагерь никуда от меня в будущем не денется, а такая поездка вместе со всеми бывает только однажды; давления извне на меня никакого не было и это трудное решение ехать, принял сам, ни с кем, не советуясь; жизнь показала правильность моего выбора, но с практическим альпинизмом пришлось завязать, хотя горы тянули и тянут всегда – это болезнь.

Я записался в отряд из 80 человек и узнал, что из нашей группы едут почти все парни и четыре девушки; сразу после экзаменов был назначен день отъезда; нашего преподавателя Станислава Николаевича Сабанеева, бывшего производственника, назначили ответственным за отправку механизмов: кран «Пионер», бетономешалка, насосы, домкраты, инструмент и пр.; всё это надо было погрузить в товарный вагон, прицепленный к пассажирскому поезду; С.Н. пришёл в нашу группу и обратился: «Ребята, прошу вас помочь перевезти из института на вокзал нужные вам на целине механизмы и погрузить их в вагон, я знаю, что времени у вас мало на сборы, но я решил обратиться именно к вам»; действительно, мне, например, надо было успеть съездить через весь город домой на Сельмаш, собраться и попрощаться с родителями, а потом успеть на вокзал и не опоздать на поезд; однако доверие, которое оказал нам любимый преподаватель, льстило, и мы, несколько ребят, выполнили всю работу, потратив на это полдня. На вокзале нас провожали однокурсники, которые по разным причинам не смогли поехать. Ехали мы через Харьков, где была продолжительная остановка из-за перецепки вагонов к поезду Харьков-Новосибирск; я заблаговременно из Ростова сообщил телеграммой своему школьному другу Виталию Мухе о своём приезде; он встретил поезд, мы пошли в здание вокзала и заняли в буфете высокий столик у окна; Виталий вытащил из сумки бутылку водки, мы купили закуску и пили за встречу, ведь не виделись три года с того времени как расстались в Рубцовске; радость встречи не давала нам пьянеть и бутылку вскоре опустошили; тогда Виталий вытащил ещё одну и мы продолжили беседу, правда, поглядывая на часы, чтобы я не опоздал на поезд; завершив трапезу, мы твёрдой походкой подошли к вагону, расцеловались, я вернулся на своё место и, ни с кем не разговаривая, улёгся на вторую полку и проспал больше суток, проснулся, когда поезд уже подъезжал к Уфе; как позже мне рассказывали ребята, которые знали о моей встрече с другом, Олег, опытный в этих делах, не позволил меня будить, а когда я проснулся, он напоил меня крепким чаем; всем ребятам очень нравились вкусные коржики, испечённые мамой, и которыми в большом количестве она снабдила меня в дорогу.

Через несколько дней прибыли в Петропавловск, расположенный в Северо-Казахстанской области, и пересели в грузовые машины ЗИС-150, оборудованные скамьями; в Кокчетаве была остановка на автостанции, я и Гена Ковалёв ради любопытства зашли в буфет, где за столом двое пожилых казахов обедали: вынимали из консервной банки кильку в томате, и грязными пальцами засовывали её в рот – то ещё зрелище! Мы продолжили движение на юг по бескрайней степи и к вечеру прибыли в большое село Каменка, расположенное в Молотовском районе (после изгнания Молотова из ЦК новое название – Балкашинский район) Акмолинской (позже Целиноградской) области Казахстана. Поселили нас в общежитии – большом деревянном здании колхозного клуба (до революции это была церковь), расположенного на окраине села; нас прибыло 80 человек, 60 ребят и 20 девушек; через некоторое время после окончания военных сборов подъехали ещё 20 студентов-второкурсников; ребята спали на полу в зрительном зале, девушки – на сцене. На стройке завтракали все в три смены в маленькой столовой, где работали две колхозные поварихи, но в дальнейшем штат пополнился студентками; в первый день были решены организационно-технические вопросы: созданы бригады, закреплены за каждой бригадой объекты (части здания или разные особые работы, например, бригаде Виктора Кононихина было поручено добывать в карьере на сопке вручную с помощью клиньев и кувалд бутовый камень для фундаментов и стен, перевозить его на стройку; меня назначили бригадиром (Олег отказался, но работал с нами); в бригаде были ребята и девушки из нашей учебной группы, да ещё Гена Ковалёв, поскольку из его группы никто не поехал; нам было поручено возводить одну наружную стену здания и внутреннюю стену, разделяющую зал и фойе; было очень жаль, что к нам не попали остальные ребята и девушки из нашей группы, их бригадиром был назначен Валентин Гайдук.

Второй рабочий день на объекте начался с разбивки осей здания клуба; его предстояло построить на голом месте, расположенном в двухстах метрах от нашего общежития; довольно быстро теодолитом вынесли все оси здания и закрепили их воткнутыми в землю штырями, а затем каждая бригада разметила ширину и длину «своих» траншей и приступила к земляным работам с помощью лопат, но копали по-умному: грунт не удалялся за пределы объекта, а разравнивался и оставался под полом будущего зрительного зала; это нам подсказал прораб – пожилой преподаватель кафедры ТСП Фридман С.Н.; все ребята работали хорошо, никто не отлынивал, а рабочий день составлял 12 часов. Когда траншеи ещё не были выкопаны, мы начали заготавливать для своей бригады камень, который привозили из карьера; но его для всех не хватало и надо было не зевать: как только появлялась машина с камнем, все бригады, побросав работу, устремлялись на разгрузку, «кто, сколько схватит камней»; на носилках относили добычу к себе и складывали камень в кучу, за которой зорко следили, чтобы соседи камень не тырили; никому не хотелось простаивать из-за нехватки камня (ведь все хотели больше заработать), поэтому дефицит камней был постоянным на всём протяжении строительства; но вот наша первая широкая (1,5м) и глубокая (2,5м) траншея под фундамент наружной стены была выкопана и мы приступили к бутовой кладке ленточного фундамента: выкладывался слой из камней, сверху заливался раствором и по нему укладывался следующий слой; этой кладкой хорошо руководил Слава Шабловский, добродушный парень и самый низкорослый в нашей учебной группе; после окончания школы приехал он поступать в РИСИ из города Шахты Ростовской области, где жил в семье отца, рабочего-плотника; он был настолько приятным и милым парнем, что и ребята и девушки называли его ласково, Славик. После окончания РИСИ Слава работал на стройках Челябинска и в 1970-х годах уехал на Кубу; руководил строительством промышленных объектов, заработал «Волгу», перенёс два инфаркта, в 50 лет стал инвалидом, жил с семьёй в Челябинске; в 1990 г., будучи в командировке, я по телефону нашёл Славу и он приехал ко мне в гостиницу совершенно седой и больной человек; спиртного ему нельзя ни капли, пили чай; со слезами на глазах, сказал: «Знаешь Толя, ужасно горько, врачи даже не разрешили мне поехать на родину в Шахты на похороны отца».

Постепенно фундамент наружной стены был выведен нами на нулевую отметку; сделали качественную гидроизоляцию, как учил нас преподаватель архитектуры В.В.Попов, и тщательно нанесли ось будущей стены, шириной 90см; этот важный момент начала возведения стены я зафиксировал на плёнку; 12-часовой рабочий день и 40-градусная жара, давали себя знать; как однажды заметил Олег: «В таком пекле мужчинам можно выводить цыплят без помощи наседки»; после обеда зной усиливался, палящее солнце немилосердно раскаляло всё вокруг, оставляя человеку разумному лишь один путь к спасению – затаиться в тени, лечь плашмя, неподвижно ждать дуновения ветерка, изнывать молча; Коля Долгополов возлежал и дремал на куче опилок, чтобы как он говорил «выгнать пузырёк на середину» (как это делается при поверке нивелира и теодолита); отдых длился минут тридцать, и лишь на Олега жара не действовала; к концу рабочего дня усталость чувствовалась, тем не менее, после ужина было много свободного времени; Гена и я забирались на сопку, которая находилась в трёхстах метрах от общежития, усаживались на траву и по чуть-чуть пили спирт из фляжки, закусывая московской твёрдой колбасой – всем этим нас снабдил папа моего друга, который работал бухгалтером-экономистом треста ресторанов и столовых в Краматорске; вечера были очень тёплыми, солнце отбрасывало багровый отблеск на тучи, мы отдыхали и как бы сегодня сказали, ловили кайф; с высоты обозревали нашу стройку, двор общежития, видели, кто, чем занимается (футбол, волейбол, чтение книг на свежем воздухе, постирушки и пр.), осматривали панораму села, речку Жабай (приток Ишима), за которой виднелся редкий лес; а на западе горела заря: точно в жерло раскалённого, пылающего жарким золотом вулкана сваливались сизые облака и рдели кроваво-красными, и янтарными, и фиолетовыми огнями; а над вулканом поднималось куполом вверх, зеленее бирюзой и аквамарином, летнее казахстанское небо. Эти наши посиделки через неделю окончились с исчезновением спирта и колбасы; часов в одиннадцать было ещё светло, но труженики начинали укладываться на ночь; спали крепко, не просыпаясь до подъёма; однажды ночью я проснулся, захотелось в уборную во дворе; в зале стоял необычный шум: кто-то громко разговаривал во сне, кто-то скрежетал зубами, взвизгивал, шептал – очень неприятно, в дальнейшем старался ночью не просыпаться.

Теперь на стройке две стены, вверенных нашей бригаде, пошли вверх и когда достигли 1,5 метровой высоты, началось возведение лесов для кладки; Фридман контролировал качество и особенно размер и крепление деревянных бобышек, на которые опирались пальцы (короткие прогоны, поддерживающие настил лесов); загрузка настила была солидной: бадья с камнями, ящики с раствором, люди, инструмент… Бывало, сделав замечание, Фридман кричал: «Модылевский, ещё одно нарушение, и я отправлю вас в Ростов»; все посмеивались над этой его дежурной фразой, произносимой в адрес каждого бригадира, однако за весь период работы в нашей бригаде обрушения лесов не было, поскольку плотничную работу хорошо выполнял Коля Долгополов, В нашем отряде два студента работали мотористами, подавали воду на стройку; в 100м от объекта был небольшой пруд, откуда с помощью помпы перекачивали воду в расходную ёмкость (в столовую чистую воду привозили в цистерне); раствор для кладки мы готовили в деревянных ящиках, откуда его на носилках по лестнице доставляли на первый ярус лесов; как только кладка поднялась выше, была выстроена деревянная эстакада на всю высоту будущего здания и на неё установили кран «Пионер», грузоподъёмностью 600 кГ; крановщицей работала Алла Седун, низкорослая хрупкая красавица с нашего потока – многие ребята желали видеть её в своих объятиях или хотя бы потанцевать с ней (через 25 лет мы встретились на юбилее в РИСИ, Алла осталась такой же неотразимой!); на стройке она обслуживала все бригады каменщиков, подавала камень и раствор на леса, и опять нам надо было становиться в очередь, а от её доброжелательного отношения зависело многое.

Однажды после обеда в самую жару собрали нас возле объекта на срочную политинформацию и зачитали решение пленума ЦК КПСС об антипартийной группе Молотова, Кагановича, Маленкова и, примкнувшего к ним, Шепилова; ну и что, в голове у каждого были мысли только о работе, например, (и это хорошо видно на фото), я с Геной обсуждал эскизы развёртки стен и расположение отверстий в них. Вскоре у одной из наших девушек приближался день рождения, и было решено отметить его в ближайшее воскресенье; но нигде нельзя было купить вино – в уборочную страду в колхозе был объявлен сухой закон; каким-то образом местная повариха сообщила нашим девчатам по секрету, что в магазин при МТС завезли бочку вермута и его можно купить только в субботу; мы купили полное оцинкованное ведро вина и в воскресенье отправились в лес, прихватив с собой патефон и пластинки, взятые напрокат в какой-то бригаде; хорошо отпраздновали день рождения, крепко выпили, натанцевались и легли спать прямо на тёплую казахстанскую землю под соснами; утром, когда все ещё крепко спали, Нелля Усачёва всех разукрасила помадой, за что её потом «чуть не убили». Как-то в воскресенье группа наших спортсменов поехала в Атбасар на соревнования играть в волейбол за наш колхоз, а также несколько сильных ребят участвовали в поднятии штанги; итогов я не помню, а вот по дороге большое впечатление на меня произвело безграничное море степных красных маков, очень красиво! Отвлекусь. Однажды к нам прибыл маленького роста парикмахер, сосланный в войну приволжский немец; несколько ребят постриглись наголо, и теперь многим захотелось также постричься по причине того, что потную и грязную голову мыть легче; когда постригли под машинку Олега, все увидели, что наш гигант похож на Фантомаса, но ему это даже понравилось; подошла моя очередь, я попросил покороче постричь волосы, а колхозный парикмахер сказал: «Такие волнистые волосы мне жалко состригать», и… приступил. И только Коля Долгополов решил сохранить свои кудри.

Нашей бригаде поручили выкопать подвал в будущей котельной, сделать ж/б перекрытие на нулевой отметке и оштукатурить стены; пришлось самим готовить щебень для бетона: четыре человека, усевшись на ящиках друг против друга рядом с объектом, в течение пяти дней молотками разбивали камни, чтобы заготовить щебень нужной фракции; под палящим солнцем они целыми днями монотонно долбили камни под руководством Саши Кулакова, который добровольно и безропотно взвалил на себя эту неблагодарную работу; для бетона нам привезли мешки с корейским цементом, в котором был избыток плохо размолотой извести, она оставляла ожоги на руках; звено Саши Кулакова готовило бетонную смесь, а Гена и я (остальные занимались кладкой) носили её вёдрами в котельную и укладывали в плиту армированного перекрытия над подвалом; когда бетон затвердел, приступили к штукатурке довольно высоких стен; две из них, перегородки, были выполнены из досок, на которые надо было набивать дранку; мы смастерили высокие козлы и, пока Гена штукатурил каменные стены, я набивал дранку; как-то, стоя на цыпочках, прибивал дранку в самом вверху на вытянутых руках и случайно выронил молоток, он больно ударил по пальцам ноги; я слез, снял ботинок, в котором была кровь от разбитого пальца правой ноги; его перевязали и я отправился в колхозную амбулаторию; когда рану промыли, оказалось, что клювом молотка палец был частично рассечён надвое, и это осталось на всю жизнь; хромал недели две, но работал и в обеденный перерыв ходил на перевязку, пока рана не зажила. Вспомнил ещё. Саша Кулаков был полноватым и сильно потел, часто вытирал голову от пота платком и вероятно, этот злосчастный, наполненный известью корейский цемент, проник в кожу; и если у всех ребят чубы после стрижки отрасли, Саша стал совершенно лысым. В своём описании я вспоминаю отдельные эпизоды, которые запомнились. Однажды на работе мы услышали крик: «Пожар!» и увидели, что в 300 метрах от стройки на улице горит дом; наполнили все имеющиеся вёдра водой и побежали тушить, чтобы огонь не перекинулся на соседние дома и хозяйственные постройки; пожар был нами и сельчанами потушен в течение нескольких часов, жители благодарили нас за помощь; мы вернулись на работу, а далее произошло вот что: через некоторое время хозяйка дома пришла к нашим руководителям и пожаловалась, рассказала, что после того, как пожар потушили, студенты начали разбирать сгоревшие конструкции крыши, выносить на улицу мокрую мебель и прочее из дома; в это время несколько парней шкодничали: незаметно спустились в погреб, поели хозяйские припасы и часть унесли с собой; теперь наши руководители собрали всех «пожарников», воришки сознались во всём, а на вечернем комсомольском собрании стал вопрос об исключении их из комсомола и отправки в Ростов; но приняли решение: эти ребята должны в течение недели бесплатно восстановить сгоревшие чердак и кровлю. Работал на стройке в одной из бригад студент Дима Зубов; был коренаст, широк в плечах, ниже среднего роста – «коротенький человек», фигура явно несоразмерная; в институте проявлялся в нём синдром Наполеона: самоуверенность, высокомерие, выпячивал себя, и в то же время был бестолков, суетлив, шуму от него много, а толку мало; про таких Омар Хайям писал: «Пусты, как барабан, а сколько громких слов!»; был Зубов подвижным, беспокойным, часто нетерпеливым; обладал явным сангвиническим темпераментом, порой авантюрным; его энергичность, возможно, пригодилось бы в карьере; лицо у него было совершенно бессмысленное, а обманные губы выдавали вредный характер; при этом был активен, но студенты знали, что он завистлив, циничен, без чувства юмора; бывало, оговаривал ребят, возводил напраслину, мог обвинить невиновного, творил мерзости – в общем, наглый и подлый. Позже в 1970-х годах у меня были трудности, связанные с поиском работы в Ростове; однажды решил посетить отдел стройиндустрии главка, но, не доходя до подъезда, издалека увидел Зубова, который входил в здание, где работал каким-то начальником; это сразу отбило у меня охоту зайти в эту контору, развернулся и зашагал прочь.

К середине срока нашего пребывания на стройке стены уже были выведены почти на полную высоту, и однажды нам объявили о том, что надо ехать в лес, поскольку через полтора месяца после начала строительства клуба выяснилось: круглого леса для изготовления бруса, обещанного колхозом, нет; под угрозой срыва оказались работы по устройству деревянных ферм покрытия зрительного зала; наши руководители решили послать в лес ударную группу на заготовку 300 кубометров строевой древесины; группу сформировали из ребят нашей бригады и включили ещё двоих, Марка Рейтмана и Виктора Головченко.